death becomes a picture dream

Внушительный кадык выделяется на относительно тонкой для мужчины шее, выступая над позвонками. Том аккуратно гладит её с другой стороны, просчитывает одинаковое для всех млекопитающих количество и неразборчиво шипит о том, как мечтает их разломать. Дёргает его за волосы, приказывая приподняться на матрасе, и вцепляется зубами в манящее место, не жалея сил в попытке причинить хоть сколько-нибудь значимую боль, что никогда не сопоставится с мгновениями агонии проткнутого к чертям лёгкого, что до сих пор жалобно сипит в попытках толкать воздух. Гарри, нужно сказать, этот звук возбуждает. Иногда он просто ложится на доверчиво предоставленную грудь и слушает мерное дыхание, отмечая малейшие судороги в пытающихся добрать недостаток воздуха мышцах. Том его ненавидит так сильно, что сердце сбивается с ритма, заставляя сипеть громче, заметнее, и всегда сразу после этого Гарри спускается к его рёбрам, начиная бесконтрольно посасывать кожу в местах, к ним прилегающим, замирая, когда слышит первые болезненные возгласы. Ещё Гарри нравится смотреть на его правую руку с недостатком пальцев и очерчивать подушечкой место отсутствия. Риддл в такие моменты всегда мечтает увидеть её погруженной в чужой мозг. — Мм, Том, — мурчит мужчина, ничуть не страшась боли, что так настойчиво пытаются протолкнуть зубы. В его глазах вообще всегда читается такая вселенская смиренность со всем происходящим, что кажется, будто он не с планеты этой, а заблудившийся космический путник на грани сомнительной морали. Том ведь в курсе, что есмь человек нехороший. Наверно, чистилище послало ад на землю в лице Шульца, — Расскажи мне что-нибудь о крестражах, а взамен я выебу тебя до искр. Риддл облизывает губы. Смиренность со своей судьбой приходит как-то незаметно, неправильно, но, при этом, естественно, как законы природы. Если надавить — кожа прогнется внутрь. Если проткнуть её ножом — податливо разойдётся. С Томом эту процедуру проделали достаточное количество раз, чтобы живот развалился до обнажения потрохов в виде тарелки явств. Том ей стал, методично замуровывая себя внутрь сознания с грацией молотка и гвоздя. Оставляя форму, принятую недобровольно — лишь бы не ждать измельчения тела мясницким топором для удобства хранения контейнерами. Спорить — бесполезно. Этап этот уже пройден. В груди у него — выжженный пустырь с нагромождением планов мести. Легко потерять бдительность рядом с безопасностью. Том ключ от своей всучает в неблагодарные руки. — Могу выдать местоположения первого, — мурлычет Риддл, прижимаясь сзади. Он командует члену: «встань», и тот со скрипом петель его двери подчиняется — Тома всегда забавлял контраст старательности рун с нелепостью ремонта. Поттер в качестве поощрения что-то мурчит и разворачивается, задевая коленями. Том даже умудряется подавить испуганную дрожь. — Это уже на два раза, — улыбается с тем же видом, который принимала форма глаз во время наблюдения за Риддлом под круцио, — Дай-ка, — с этими словами он лезет пальцами в рот, бесцеремонно раздвигая зубы, — Сойдёт. Том счастливо ему улыбается, распахиваясь пошире. — Сначала второе, потом десерт, — говорит Риддл, ненавязчиво поглаживая чужие бока, — Ты же голоден? — Ну, не знаю. Будто бы запахов не хватает. Для привлекательности. — Верно, — его ресницы дергаются вниз, маринуя его в картину застенчивости. Это выражение лица лучше всего получается в моменты, когда он представляет рассортированные конечности, выложенные в одному ему приятную композицию. Может, он даже сделал бы крестраж из, скажем, ступни. Или глаза, что смотрит на него, как на непривлекательную витрину. Он отодвигается, разворачивается. Медленно, дразняще стягивает штаны, как бы случайно прогнувшись в пояснице. Испуганно смотрит назад, невинно моргает и довольно ойкает, когда ладони грубо разводят ягодицы. Тычут пальцем. Заменяются бёдрами. — Три раза, — выносит вердикт, заставляя сознание Риддла медленно отключиться. «Три» — это попытки ответа перед тем, как кожу руки снимают. «Три» — это количество людей, знающих, как Тома спасти. Ни о чем другом больше думать не хочется. Поэтому он охает, когда к нему прижимается тёплый член. К этому невозможно привыкнуть. Привыкнуть нельзя ни к чему: ни к пресной еде, ни к пыткам, ни к суматошному ожиданию не наступающих перемен. К тишине — особенно. Том когда-то ту любил и уважал, считал единственной подругой. Жаль, что Шульц способен извратить самое личное, даже из бессмертия делая настоящий кошмар. Падает грудью на матрас, когда в него входит раскалённый штык. Он может прочувствовать каждое мгновение агонии, сопровождающее это действо: а Гарри, кажется, специально медлит, продвигаясь неспешным темпом. Том что-то невразумительное бурчит, мол приятно. Делает вид, что не есть со вчерашнего вечера является достойной ценой за эти мгновения. Всë механически и абсолютно бессмысленно. Гарри награждает. Том подачкой это не считает. Ровный стук, шлепки, противная капля смазки, стекающая по бедру. Риддлу кажется справедливой подаренная боль, что не позволят абстрагироваться и хоть на секунду забыть об истинном положении вещей. А Шульц обладает возможностью как-то понимать его больше, чем тот показывает: видно, видит в Томе механизм, работающий со сбоями. Риддл свои шестерёнки часов настраивал до идеального значения всю жизнь. Проебался на долю секунды. — Твое существование всегда было ненаполненным, — вздыхает Гарри, делая особенно медленно движение, что пробивает до макушки, — Ты менял окружающих, но дело было в кишечнике. Это можно считать философией. Невроз кишечника влияет на настроение индивида. У Тома, как у воспитанника приюта, часто случались времена, где он ел всё, что хоть с какой-то стороны напоминало съедобное. Отсюда, на самом деле, и большинство его эмоциональных проблем, кто бы что осторожно не говорил про влияние дьявола. Ни один человек в его микросоциуме не был доволен; раздражение исчерпывалось половниками очередной дряни, что подавали на обед во времена мировой войны. Конечно, готовка Шульца слегка поломала его стандарты действительно плохой пищи, но по тем временам сравнения с Хогвартсом каждое лето казалось пыткой куда более изощрённой, чем то, что с ним сейчас проворачивали. Хотя, конечно, как же это наивно. — И вы решили проблему самым радикальным из способов, — вымученно смеётся Том, подаваясь бёдрами назад. Гарри одобрительно гладит его за поясницу. Риддл ловит себя на нуждающемся стоне. Толчок, толчок, рванный выдох. Чужая ладонь тянется под живот и сжимает проступающие рёбра. Гладит мучительно-нежно, и это могло бы быть приятно, если бы вес тела не добавлял давления, приводящее лишь к боли. Том опять сипит. Знает, что ценой лёгкого добился для себя исключения физического насилия, поэтому слабость не скрывает. С Шульцем он вообще выставляет её напоказ щитом, перевирая всю свою жизненную философию. Гарри кончает. Делает это тихо, совершенно несоразмерно с тем количеством шума, что всегда приносит его присутствие. В его маленьком мире тот становится спасением, знаменем взошедшего солнца и неизменности мира за досками, что раздирают кожу пальцев раз за разом, день за днём, когда он кричит о спасении. Смешным ощущением стабильности. Том не успевает вдохнуть, оценить масштаб катастрофы болезненности, дать себе время на выстраивание блаженного лица, когда его грубо, как котёнка, разворачивают и утыкают носом в член. — Второй, — голос сквользит улыбкой. Содержимое перед носом — возбужденное вновь. Том говорит, что очень голоден. Не может побороть отвращение, когда его хватают за волосы и это оказывается во рту. К анальному сексу он привык. Морально он уже не воспринимается как нечто отвратительное. Но это, новое, совершенно неправильное ощущение, которое дарует оральное изнасилование, воспринимается как худшая пытка. Он не может усилием воли прекратить льющиеся слезы. Ощущение чужеродного в горле давит, сжимает со всех сторон, заставляя молиться лишь о моменте окончания. Всё, что хочет его мозг — выплюнуть. Каждое отстранение дарит ложную надежду, наполняет голову мыслями о финале, но стоит лишь обнадежиться, как новый толчок сотрясает: ещё отвратительнее, ещё хуже. Горло само по себе сжимается в попытке проверить размеры, и каждое движение посылает волну саднящей боли, раздирая не хуже психологического ужаса. И он не может перестать это делать. Шульц на это лишь одобрительно мычит. Том чувствует, что ещё чуть-чуть, и из него выползет желчь. Так и происходит. Когда он чувствует, что сперма вновь наводняет его ЖКТ, он резко отстраняется и несколько минут только и делает, что кашляет. Из него она выходит наравне со слизью и чем-то более тёмным, пугающим. Его волосы что-то гладит и что-то спрашивает, насколько он доволен. Том говорит, что очень, запинаясь от боли, кажущейся достигнувшей голосовых связок, пусть это и невозможно. Только сейчас он может оценить противное ощущение высыхания на ляжках. И тянущую боль в анусе. Раздрай в сердце, сравнимый с расщеплением при ритуале крестража. И настоящую, ни с чем не сравнимую агонию, когда голос говорит, что с ним ещё не закончили. Он распахивает глаза и смотрит в потолок. Мысли метаются противными нитками, всë не попадающими в иголки сознания. Дрожащей рукой дотрагивается до ягодиц. Те не болят, но это не доказывает абсолютно ничего, если твой похититель — маг. Садится. Переводит взгляд на босые ступни. Матрас под ними весь в комочках грязи; та же виднеется и под ногтями. Духота помещения бьёт в голову гипоксией. Кожа чешется абсолютно везде, о чем он только может подумать. Что-то внутри неуловимо трескается, расходится широкой полосой, сдавливая дыхание окончательно. Будущее впервые играет не надеждой, а ужасом повторения. В потолке висит дыра на месте люстры. Том знает, что не просто так.