death becomes a picture dream

На самом деле, на палочку Риддла у Гарри были ахуеть, какие планы. Но все они распались на куски, когда выяснилось, что даже однояйцевость не способствует признанию тиса Гарри. Это было, несомненно, грустно, ибо что делать, если его единственная верная подруга умрёт, он все ещё не знал. Разумеется, проблемы — по мере поступления, но хотелось бы, чтобы ситуации, где их пришлось бы решать, вообще не возникло. Говоря о проблемах: перед ним уже стоит одна. Стоит и щурит на него свои прелестные аристократические глазки в немых злости и негодовании. Гарри уже в курсе, что будет дальше, и не видит смысла уворачиваться на Империо, пусть ноги и были в двух шагах от низкого старта. Рабастан Лестрейндж собственной персоной приперся в его маленький жалкий угол для выяснения обстоятельств пропажи его дразжайшего друга-повелителя. Сначала у Поттера была какая-никакая надежда на то, что это — очередной клиент-посетитель, которых в последнее время вообще не стало ввиду специфичности его услуг, но один взгляд на чужое выражение лица заставил его отмести вызывающий надежду сценарий в сторону. Он сцепил пальцы на древке, готовясь нападать, но первое же заклинание, что тот произнёс, заставило его отступиться от этой идеи. Империус — это очень хорошо. Осталось продолжать держать вид оглушенной рыбы, как ни в чем не бывало. — Где Том Риддл? Отвечай, — последовал первый властный приказ. Гарри хочется рассмеяться ему в лицо, но вместо этого он безразличным голосом отвечает: — Не знаю. Лестрендж сразу как-то сдувается. Смотрит на него с возросшей подозрительностью. Сто процентов, Том проинструктировал свой ближний круг насчет того, кого ловить в случае своей пропажи. Жаль, что зашли они не с той стороны, решив вместо убивающего кидать самое пустяковое непростительное. — Империо, — повторяет Рабастан, видимо, думая, что в первый раз наложил его неправильно. Сейчас, пронаблюдав за тем, как его луч скрывается в чужой грудной клетке, он успокаивается и задаёт следующий вопрос, — Когда ты в последний раз видел Тома Риддла? — Я его не видел. Лестрейндж поднимает брови. — Встань на колени. Гарри, конечно, встаёт. Хотя подросток правильно подозревает его в том, что подчинение не работает. Но Поттер так хорошо держит отсутствующее выражение лица, что тот решает вернутся к допросу с пристрастием, который заведомо ни к чему его не приведёт. — Ты был на бале Блэков? — Нет. Лестрейндж растерянно оборачивается в сторону двери. Оттуда видится движение, и в Гарри летит уже третий империус. С таким же успехом они могли бы побиться головой о стену. Самым сложным в этой ситуации остаётся не ухмыльнуться, а у Гарри последние лет семь очень сильные проблемы с самоконтролем, вызванные общей расшатанностью психики вкупе с его врождённым неумением держать лицо. Да и с мозгами у него, если честно, проблемы ещё покруче, ведь после смерти крестража в нём что-то безвозвратно утратилось, и, скорее всего, этим чем-то были пару десятков баллов айкью: не зря у него был шрам прямо во лбу, а лобные доли, помимо прочего, отвечают ещё и за самоконтроль, без которого любое обучение невозможно. — Где Том Риддл? — повторяет второй голос, чей обладатель не спешит снимать с себя дезюллюминационное. Гарри, разумеется, снова отвечает: — Я не знаю. — Ты знаком с Онерфер... Онерферратом? Бартошем Онерферратом, — Гарри не зря выбрал себе такую невыговариваемую фамилию, как ни крути. Ему самому пришлось очень долго её заучивать, но результат стоил всех похвал; жаль, что его выперли, не дав и дальше блистать возможностью пародировать славян. — Нет. — Как вас зовут? — Говард Шульц. — Я без понятия, — обращается к Лестрейнджу голос, — Кажется, Том ошибся. — Пусть погавкает, — лениво предлагает Рабастан, и голос с предвкушением повторяет этот приказ. Гарри гавкает со всей отдачей, на которую способен. В нём просыпается нераспознанный раннее талант в области подражания животным с невозмутимым лицом. Подростки, кажется, заслушались, потому что иначе объяснить их долгий ступор перед тем, как остановить, невозможно. — Встань с колен. Забудь о том, что мы сюда заходили, — спустя пару минут напряжённого молчания произносит голос и, когда Рабастан уходит, снимает непростительное. Гарри сразу же моргает, начинает оглядываться по сторонам и грузно садится на стул, потерев лоб кулаком. Кажется, увиденное удовлетворяет таинственного посетителя, потому что сразу после этого сквозняк прикрывает слегка приоткрытую до этого дверь. Как странно. Его отпустили слишком быстро. Поттер сидит ещё с час на всякий случай, а потом, потягиваясь, бормочет под нос что-то про обеденный перерыв. Сразу после выходит из мастерской, направляясь в одно из магических кафе, где берёт немного еды на вынос. Теперь нужно, к сожалению, быть ещё более аккуратным, раз уж дружки Тома додумались активироваться. Нет, он и без этого был осторожен и аппарировал к Тому только из своей каморки, поскольку плакат о пропавшем без вести был более, чем красноречивым намёком, но теперь, кажется, ему придётся проводить на рабочем месте больше времени, чем последнюю неделю, которую он посвятил прозябанию штанов рядом с Риддлом. Отказываться от этого будет грустно, поскольку держать пленника в поле зрения было очень успокаивающе. Расслабляюще, даже несмотря на его попытку покушения на жизнь. К Тому он идёт со свертком с едой в отличнейшем настроении. Открывает дверь, предварительно настороженно наставив палочку в пустоту, и, видя, как Том на матрасе вздрагивает от движения дверной ручки, он сразу же чувствует колосальное по своим объемам удовлетворение. — Ко мне приходили твои друзья, — делится Гарри, небрежно трансфигурируя стол со стульями и начиная раскладывать еду по тарелкам, — Спрашивали, где некий Том Риддл. Не знаешь, кто это? — Наверно, догадываюсь, — осторожно произносит искомая единица. Она вообще начала быть ещё более вежливой после демонстрации силы пару дней назад — хотя, казалось бы, куда ещё больше? У Поттера душа радовалась каждый раз, когда он смотрел на него, даже несмотря на то, что в последнее время тот совсем осунулся и, ну, стал выглядеть как человек, который семь дней не был в душе, из-за чего ему приходилось кидать очищающее в воздух при каждом визите. Даже пытать в последнее время его как-то не хотелось. Наверно, Гарри размяк и начал сочувствовать чужому несчастному виду. — Блин. А я уже сказал им, что не знаю. Какая жалость, — повздыхал Гарри, наконец закончив сервировку на двоих. Том очень настороженно смотрел на заманчивый кусок стейка с запеченной картошкой. Сквозь настороженность проглядывался голод такой силы, что Поттер не смог не улыбнуться чужой выдержке, — Да, это тебе. В награду за хорошее поведение. Том мгновенно набросился на еду, даже не подождав, когда Гарри начнёт есть свою порцию. Гарри с поднятыми уголками губ наблюдал за тем, как содержимое тарелки стремительно пустеет, чувствуя ничем не передаваемое злорадство. Он мог бы кормить Тома одной кашей и, в конечном итоге, привести всё к точке, где Риддл бы привык получать говно на обед и не страдать от отсутствия вкуса силой привычки. Этого, разумеется, допустить было нельзя. Куда приятнее мучить его шесть дней в неделю, а затем внезапно приносить ему кажущуюся в таком состоянии деликатесами блюда, вызывая всплеск удовольствия. Может быть, Риддл, в конечном итоге, расколется не от пыток, а от отсутствия нормальных условий для жизни. Плохо лишь то, что это весьма долгий путь. — Это очень вкусно, — когда Гарри только начинает есть свою порцию, произносит Риддл, — Спасибо. Поттер неопределённо хмыкает. То, что Том не наелся, показывает его прикипевший к его вилке взгляд. Риддла слегка потряхивает, когда он переводит взор в стену в попытке абстрагироваться, и в этот момент Гарри заботливо придвигает ему свою тарелку. На время воцаряется некоторое подобие идиллии, прерываемое лишь аккуратным звоном ножа и едва заметными звуками рта, которые скрыть даже после всех тех дебрей экспресс получения аристократического воспитания невозможно, если ты, забив на часть этикета, поглощаешь еду с невероятной скоростью. Да и перед кем Тому притворяться? Гарри-то первым делом ставит локти на стол, поскольку держать приборы без дополнительной опоры кажется чем-то жутко неудобным. Они молчат какое-то время. Том, как всегда в его присутсвии, бесконечно насторожен, но умело то скрывает за расслабленным сытым взглядом. Гарри же просто смотрит без малейших мыслей в голове, будто наслаждаясь новой редкой безделушкой в коллекции или рассматривая интересный пейзаж. Том, кстати говоря, всё ещё красив, несмотря на своё заметное увядание. Гарри может даже позавидовать, ведь, стоило ему вырасти, так достаточно миловидные черты лица заострились в типичное суровое мужское выражение, вкупе с закаленным ПТСР взглядом делающее из него отставного военного, какой-либо притязательности лишённого. — Ну что, Том, — спустя минут десять миролюбиво говорит, — Может, всë-таки расскажешь? Риддл облизывает губы. — Я сегодня встал с отвратительно больной головой и ненавистью ко всему живому. Мне хочется прогуляться по Лондону и встретиться с друзьями. Я — просто подросток, и не имею ни малейшего представления, что же вам от меня понадобилось. У меня нет ни денег, ни кого-либо, кто дал бы за меня выкуп. Нет ни одного человека, которому от моей смерти стало бы плохо или хорошо, — безразлично вещает Том, но это скрадывается общей цепкостью взгляда, высматривающего малейшую эмоциональную реакцию на свои слова. Гарри хмыкает. Почему-то сегодня морализаторство не злит. Да и нет в его мозге более такой функции, что заставила бы его чувствовать вину или как-то рефлексировать по поводу своих действий. Но попытка Риддла надавить на жалость кажется почти милой, и на какой-то миг даже захотелось сочувственно погладить его по голове. — Мне известны как минимум четыре убийства, тобой совершенные. Том несдержанно распахивает рот. — Могу я поинтересоваться, откуда? — в этой фразе так и сквозит «кто ещё знает? как я прокололся?». Что примечательно, вину он не отрицает. Это даёт хоть какой-то плюс в карму — жаль только, что они не суммируются в уравнение, что заставило бы Гарри пощадить его жизнь. — На самом деле, есть некоторый круг лиц, который в курсе каждого твоего прегрешения. Я не знаю, почему этот круг бездействует в попытках тебя остановить — но, какое же счастье, что я в него не вхожу. — То есть, — медленно произносит Риддл, — Вы считаете ваши действия, не знаю, высшей моралью? Линчевательством? Попыткой уничтожить всех преступников? Гарри несколько секунд смотрит на его выражение лица «вокруг одни идиоты» и не сдерживает заливистый смех. Ему так нравится чужая идея, что он даже задумывается насчёт уничтожения не только пленника, но и, заодно, всех его друзей. А что? Сами виноваты. — Нет. Я просто убью тебя. — Почему? Вокруг гораздо больше людей, которые могли бы претендовать на роль мирового зла. Или они уже вам не по зубам? Гарри вздыхает. Трет переносицу и вновь вздыхает. — Знал же, что нужно было прихлопнуть тебя младенцем, — бурчит, — Но нет же, конечно же, разумеется, мне вбили в бошку, что морально куда легче будет сделать это с уже преступником. А что теперь? Я вынужден с тобой возиться, чтобы ты уж точно не возродился. Назови, хотя бы, количество крестражей, а? Том хмурит брови в искреннем недоумении. — Вы из тех, кто... Да это какой-то бред, — он беспомощно опускает плечи и откидывается на спинку стула в немом поражении, — Тех, кто хочет истребить наследие Слизерина, что ли? — он замолкает и кивает сам себе, — Нет. Гарри самодовольно ухмыляется и ничего не отвечает. — Я ещё... — он нерешительно замирает, — Я же вижу, как вы на меня смотрите. Иногда. Неужели, это убийство на почве ревности? Гарри умудряется поперхнуться воздухом, и поэтому пару минут тупо пытается отдышаться с выражением лица выброшенный на берег рыбы — это уже становится популярной эмоцией в его исполнении, как не крути. Ведь Гарри никак не смотрит на Тома. По крайней мере, если и делает, то только с мыслями о расчленении. — Если это оно, — торопливо продолжает Том, даже не пытаясь смотреть в его сторону, — То — пожалуйста, я могу быть с вами. Не стоит всё усложнять. Гарри неопределённо мычит, будто бы раздумывая над этой опцией. В чужих глазах проблескивает надежда такой силы, что разочаровать их обладателя станет прекрасным десертом. Пока Поттер отстранённо раздумывает над наиболее смешным ответом, Риддл быстро стягивает с себя безразмерную футболку. Так, стоп. Под ней виднеется шрам от проткнутой ребром кожи. Его телосложение кажется кривым в той неуловимой манере отсутствия понимания, что же с ним не так. Видно, что неправильно срощенные рёбра повлияли на его структуру, едва изгибая позвоночник в одну сторону. Или же у Тома изначально был сколиоз. Видя последствия своей работы, Гарри впадает в лёгкую прострацию. Удовольствие неимоверной силы обрушивается на его рецепторы, заставляя дыхание участиться. Том, кажется, принимает это на свой счёт и медленно подходит, трогательно склонив голову. Поттер в ответ кладёт ладонь на чужой бок, щупая пальцами искривлённые кости. — Ух ты, — выдыхает Гарри, всё сильнее надавливая на кожу, чтобы отследить ребро, что оказывается неестественно загнуто внутрь. Над ухом слышится болезненный выдох, который снова непропорционально сильно бьёт чистым дофамином по башке, — Я реально тебя поломал. Прикол. — Мне больно дышать, — доверительно шепчет Риддл, кладя одну ладонь в опасной близости к шее, — Каждую секунду. Я так вас ненавижу, — он тихо смеётся, — Больше я ненавижу только идиотов, которым хватило ума просто вас отпустить. Чужие пальцы мягко проходятся по его кадыку, отступив сразу же, как Гарри созревает до того, чтобы их сломать. Некоторое время они смотрят друг другу в глаза, и если в зрачках Риддла пульсирует невероятных размеров злость, то за своё выражение лица Поттер не берётся отвечать. — Видишь, как получается, — мягко произносит Поттер под конец гляделок, — Ты не наврал в том, что никому не нужен. А теперь, будь добр, отойди, потому что твоё близкое присутствие вызывает во мне лишь отвращение.