where’s my mind?

09.01.1991.                      Понедельник.                                                            6:12 утра.  Утро началось с оглушающего крика. Пронзительный вопль Нины сотряс всю квартиру, вонзаясь в уши, как сирена. Ваня зажмурился, резко перевернулся на бок и зажал ладонями уши, поджимая к животу колени и натягивая одеяло почти до подбородка. «Я не хочу в сад!» - Нина выла так, будто её отправляли не в детский сад, а в ссылку на Северный полюс. «Нина, в сад надо. Не трепи мне нервы.» - строго, сдержанно, почти устало сказала Ольга, даже не обернувшись от стола. «Не хочу!» - в ответ девочка затопала босыми пятками по полу, голова её тряслась от обиды, на лице была решимость сражаться до конца за своё право на утро без садика. Комната наполнилась натянутой, ранней суетой. Всё, как обычно, но во всём этом было столько изнеможения и тяжести, что казалось, и новое утро так же не задастся, как и все предыдущие. Утро пролетело в обычной суматохе: Ваня с трудом успел съесть наскоро собранный бутерброд и залить всё это горячим чаем. Мама скороговоркой попрощалась, торопясь на работу, за руку утащила заскулившую Нину, которая ещё во дворе причитала и всеми силами сопротивлялась походу в детсад. У входа в кирпичное школьное здание уже кипела типичная суета. Ребята сгрудились на широких обледенелых ступеньках и тропинке у дверей. Кто-то крутил в руках старый, облупленный ранец. На уголках драная искусственная кожа давно стерлась, застёжки болтались на нитках. Другие хвастались своим застиранным дипломатом, тяжёлым пластиковым портфелем с металлическими замками, в который кроме тетрадей часто прятали сникерсы и наклейки. В сторонке, обособленно, слонялась шайка "крутых" пацанов. Двое курили дешёвые самокрутки, дым резал морозный воздух. Один из них,Антон. Худощавый терпила, который подольстился к этой компании, держал сигарету в зубах, поигрывал дешманской зажигалкой, а второй - Матвей. Жирненький пацан, с надоедливым голосом и с погано быдляцкой манерой общения, показывал остальным какие-то старые кассеты для вида и, при каждом удобном случае, издевался над тихим Федькой. «Ну чё, Федь, мать за тебя опять дневник проверила? Опять пятёрка?» — выкрикивал Матвей, громко и нарочито, чтобы услышали все. Кто-то из ребят прыснул от смеха, но один из "крутых", который только что затянулся сигаретой, закашлялся, чуть не захлебнулся дымом, схватился за живот, и тут же услышал в свой адрес очередной прикол, отчего компания разразилась громким ржанием.   Девчонки толпились чуть поодаль, шушукались и запрокидывали головы повыше: кто-то поправлял длинные шарфы, кто-то щёлкал хлипким замком фиолетового ранца.  Любой, кто казался тише, слабее, усерднее в учёбе, автоматически становился мишенью для их уничижительных насмешек или мнимых угроз. В этот январский мороз их веселье, казалось особенно шумным, слово подпитка для силового равновесия перед началом скучного школьного дня.  Тягучее, словно патока, течение урока литературы постепенно клонило веки к горизонтальному положению. Тихий, убаюкивающий голос учительницы казался не более чем фоновым шумом, призванным погрузить в дремоту. Резкий, оглушительный грохот звонка, словно разряд тока, моментально вернул к жизни. Шумная суета охватила класс: ребята с радостными криками начали торопливо убирать учебники с парт, запихивая их в потертые, дипломаты и вместительные ранцы. Выходя из душного кабинета, Ваня почувствовал на себе тяжелый, словно давящий груз, испепеляющий взгляд одного из одноклассников. Этот взгляд был знаком. Острый, издевательский, проникающий до самого нутра, вызывающий давно знакомое чувство страха. «Эй! Вань, постой-ка!» -  услышал он хриплый, насмешливый оклик. Прежде чем Ваня успел осознать происходящее, чья-то грубая рука резко схватила его за плечо, прижимая к прохладной, немного пыльной стене. Сердце ухнуло и рухнуло куда-то вниз, бешено заколотилось в груди, а пальцы рук непроизвольно сжались в кулаки, чуть дрожа от нахлынувшего напряжения. «Что надо?» - голос Вани прозвучал едва слышно, прерывисто, выдавая его внутреннюю дрожь. Он знал, что сейчас последует. Матвей был, тем, кто всегда находил повод унизить, поддеть, выставить в нелепом свете. Его насмешки были не просто словами - это были маленькие, но болезненные уколы, которые Ваня чувствовал особенно остро, возможно, потому, что в глубине души ему хотелось быть выдающимся, а Матвей олицетворял именно ту «обычность», которой он так боялся. Тяжелый, глухой удар под дых выбил весь воздух. Он инстинктивно согнулся пополам, судорожно хватаясь за живот. В глазах потемнело, легкие горели, отчаянно пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха. Жгучая, острая боль волной накрыла изнутри, заставляя мышцы сжаться в каменный ком. Ноги едва держали, но Ваня уперся дрожащими руками в холодную, шершавую стену, чтобы не рухнуть окончательно. Он пытался выпрямиться, но каждый судорожный вдох лишь усиливал ноющую боль, которая, казалось, парализовала все тело. Над ним раздался короткий, безразличный хмык Матвея. Тот даже не замедлил шаг. Его взгляд, скользнувший по скрюченному Ване, был пуст, но в уголках губ промелькнула едва заметная, презрительная усмешка. В ней не было ни гордости, ни злорадства. Лишь холодное, ленивое удовлетворение от совершенного действия, которое не стоило ему никаких усилий. Сунув руки в карманы своих потертых брюк, Матвей небрежно отвернулся и легкой, уверенной походкой направился дальше по гулкому коридору. Он оставил Ваню одного, сидящим на полу, борющимся с болью и сокрушительным вопросом: «Почему?» Ответ был паскудно прост: потому что он мог. И потому что ему это нравилось. Вокруг продолжала кипеть школьная жизнь. По шумному коридору сновали торопливые ученики, смеялись, болтали, громко переговаривались. Некоторые обходили скрюченную фигуру Вани, даже не бросив взгляда, другие, мельком заметив, тут же отводили глаза, словно не желая видеть чужой беды. Гул голосов, топот десятков ног, скрип дверей и далёкие крики постепенно сливались в единый, монотонный белый шум, заполнивший голову Вани. Этот гул заглушал всё, кроме пульсирующей боли в животе и стука собственного, бешено колотящегося сердца. Вдруг, сквозь пелену боли и этот звуковой хаос, Ваня услышал более отчетливые шаги, идущие навстречу общему потоку. Голоса вокруг резко стихли, ученики выпрямились и притихли, как по команде. Из-за угла показалась строгая фигура Натальи Владимировны, директора школы. Ее пронзительный взгляд, скользнувший по коридору, мгновенно остановился на Ване, прижавшемся к стене. Одного лишь ее присутствия было достаточно. Матвей, который уже почти скрылся за поворотом, почувствовал этот момент. Его спина напряглась. Он резко метнулся в сторону ближайшего открытого кабинета, исчезая из виду с невероятной скоростью, словно и не был частью этой картины всего минуту назад. «Вставай.»  Это слово разорвало оглушительную тишину, словно резкий выстрел. Не крик, не вопрос, а четкий, стальной приказ, лишенный даже намека на интонацию. Он пронзил Ванину голову, выжигая остатки белого шума, сменив его на кристально чистое, болезненное осознание. Голос Натальи Михайловны, был не просто спокойным. Он звенел холодом, пробирающим до самых костей, вызывая дрожь, куда более мерзкую, чем любая физическая боль. Ваня поднял отяжелевшие веки. Над ним возвышалась Наталья Михайловна, будто вырезанная из серого камня, строгая, непреклонная. В её глазах не было ни гнева, ни сочувствия, ни даже простого любопытства, лишь бездонная, проедающая до костей усталость. Усталость от этого места, от этих бесконечных драк, от детских слёз, от лживых оправданий и обещаний, от самой школы, что каждый день безжалостно высасывала из неё все силы. Каждый изгиб её плотно сжатых губ, каждая морщинка вокруг этих уставших глаз говорили об одном: ей было до отвращения плевать, что именно произошло. Ей нужно было лишь одно: чтобы эта надоевшая, предсказуемая сцена поскорее закончилась, и он просто встал, исчез из поля зрения. Так, словно ничего не произошло. Коридор застыл. Полная, абсолютная тишина, казалось, давила на грудь, забирая последние крохи воздуха. Ученики, еще минуту назад шумные и говорливые, теперь стояли вдоль стен, словно застывшие статуи, с опущенными глазами или устремленными куда-то в пустоту. Никто не шевелился, никто не смел дышать громче положенного. Этот внезапный вакуум, эта мертвая тишина, усиливали ощущение Ваниной полной изоляции, его унизительной беспомощности. Каждый шорох собственной одежды, каждый судорожный вдох, каждое биение его сердца казались оглушительными в этой жуткой пустоте. Он чувствовал, как сотни глаз, скрытых или прямых, но все равно ощутимых, прожигают его насквозь, делая его маленьким, ничтожным, абсолютно открытым, безвольным и беззащитным. Внутренности Вани сжимались от жгучего стыда и безысходности. Он был готов провалиться сквозь землю, лишь бы не быть в центре этого холодного, всепоглощающего безмолвия, под этим безразличным, но таким давящим взглядом директора. Холодный, промозглый ветер выл и стонал, словно раненый зверь, завывая в проводах и трещинах старых домов. Колючие снежинки, острые, как крошечные осколки льда, безжалостно хлестали по лицу, заставляя Ваню инстинктивно опустить голову и плотнее закутаться в расстегнутый воротник старой куртки. Каждый шаг по хрустящему, искрящемуся снегу отдавался глухим эхом в этой безмолвной, окутанной метелью улице. Он шел один, как всегда. Путь домой, словно продолжение сегодняшнего кошмара, ощущался бесконечным. В голове Вани, словно в старом, заезженном проигрывателе, снова и снова прокручивалась та сцена. Лицо Натальи Михайловны, её ледяной взгляд, пустой, как зимнее небо. Слова, которые он сам произносил, глухо, прерывисто, словно чужие. И главное, чувство полного, абсолютного ничтожества. Осознание того, что его боль, его унижение, его страх - всё это было лишь фоновым шумом для неё и для всех остальных, очередным эпизодом в череде скучных, повторяющихся историй. Он чувствовал, как холод снаружи проникает внутрь. Где-то глубоко внутри зарождалась тупая, ноющая обида, смешанная с отчаянием. Почему так? Почему снова и снова он оказывается в этой позиции. Слабый, униженный, абсолютно один? Ветер, казалось, подхватывал его мысли, унося их в бесконечную снежную даль, где они растворялись без следа, как и его собственная значимость в этом равнодушном мире. Каждая снежинка, тая на щеке, оставляла на ней солёный след, то ли от мороза, то ли от непролитых, но так сильно рвущихся наружу слез. «ВА-А-АНЬ!» Этот крик, искаженный порывом ветра, ударил в спину, словно хлыст. Ваня замер. Звук был хриплым, колючим, и в нем не было ни капли дружелюбия,  только издевательское торжество. Подросток медленно, через силу, обернулся. Мир вокруг окончательно сошел с ума: метель превратилась в сплошную белую стену, бешеный вихрь кружил перед глазами, скрывая всё, что находилось дальше пяти шагов. Сквозь эту плотную, режущую глаза муть Ваня едва различил несколько темных фигур. Они выступали из серого небытия медленно, словно хищники, почуявшие слабость. Группа пацанов, неясные силуэты в натянутых на глаза капюшонах, руки в карманах, плечи подняты. Они шли нестройно, но уверенно, перекрывая собой узкую тропинку. В этом снежном аду их молчаливое приближение выглядело пугающе. Ваня почувствовал, как внутри всё заледенело сильнее, чем от самого лютого мороза. Сердце, еще секунду назад бившееся в медленном темпе обиды, вдруг совершило кувырок и заколотилось где-то в самом горле. Он не стал ждать. Животный, первобытный страх подтолкнул его в спину. Ваня резко развернулся и рванул вперед, в саму гущу ледяного вихря. Ноги в тяжелых ботинках мгновенно увязли в свежих, предательски глубоких сугробах. Каждый рывок давался с трудом, снег забивался в обувь, подошвы скользили по скрытому под порошей льду. Ледяной воздух обжигал легкие, словно он глотал битое стекло. Ваня бежал, не видя дороги, ориентируясь только на смутные контуры домов и тусклые пятна фонарей, которые едва пробивались сквозь метель. «Стой, сука! Куда ты?!» — донеслось сзади, и этот крик был уже гораздо ближе. За спиной раздался тяжелый, синхронный топот множества ног. Они не просто шли — они погнались за ним. Ваня слышал, как хрустит снег под их тяжелыми кроссовками, как они перекликаются, загоняя его, словно зверя. Страх превратился в липкую панику. Ему казалось, что само пространство сужается, метель сжимает кольцо, а преследователи вот-вот вцепятся ему в плечо своими онемевшими от холода пальцами. Он бежал из последних сил, чувствуя, как пот течет по спине под курткой, а в висках пульсирует одна единственная мысль: «Только бы не упасть. Только бы не поскользнуться». 1790 слов.