where’s my mind?

Новогодние каникулы в этот раз казались особенно затяжными. Время будто застыло в морозном воздухе, дни тянулись бесконечно длинно и уныло, а за окном всё те же сугробы росли на обочинах и дворовых тропинках, не тая даже под редким зимним солнцем. Дома каждый был погружён в свою, отдельно усталую жизнь. Отец вставал рано, чтобы уехать на завод. В темноте он натягивал рабочий ватник в прихожей, искал руками в полумраке свою шапку, ругался, если не находил сразу перчатки, тряс обувь и иногда бросал быстрый взгляд на увядающие ёлочные игрушки в углу. Тихо уходил, стараясь не разбудить лишний раз детей, и возвращался только вечером: измученный, в тяжёлых ботинках, хмурый. Иногда приносил горячий хлеб в бумажной серой пачке, иногда  просто усталость и запах мороза. Включал телевизор и почти сразу засыпал или смотрел в одну точку. Мама просыпалась чуть позже, уставшая ещё до начала нового дня. Привычными, почти автоматическими движениями она наливала в чайник воду, щёлкала выключателем, раскладывала хлеб и колбасу на старых тарелках. Потом её ждал утренний обход: тщательно мыла посуду, до скрипа вытирала стол, натягивала выцветшую тряпку на швабру и подолгу терла пол у плиты, злилась на следы после зимних сапог и заставляла Ваню переставить ботинки ровнее. Иногда она ложилась полежать, но потом надолго исчезала в ванной, собирая выстиранное бельё в тазу. Обед она готовила заранее: отчищала картошку, резала морковь, мешала суп, следила, чтобы не сбежала каша, резала хлеб тонкими ломтиками для всех, убирая крошки со стола широким шелестящим жестом. Когда был выходной, пекла оладьи или варила сладкий кисель, но лишь если находила силы. В это время маленькая Нина носилась по комнатам босиком, устраивала в углу «домик» из подушек и одеял, то тянулась к маме, чтобы пожаловаться на Ваню, то садилась на табурет у окна и капризно тёрла ладошкой запотевшее стекло. Иногда она падала и всхлипывала. По-настоящему обиженно, требуя внимания, иногда сидела тихо, глядя, как за окном тянутся длинные тени прохожих. Она любила строить башни из разноцветных кубиков, а ещё примерять на игрушечного зайца мамины носки. Дни тянулись в почти полной тишине, если не считать радио на кухне или ритмичного капания воды из плохо закрученного крана. Запах стирки, старого ковра и выветрившихся мандаринов становился частью фона. Ваня обычно просыпался последним. Долго лежал под одеялом, стараясь не шевелиться и не вслушиваться в хруст шагов или повадки сестры за стенкой. Умывался холодной водой, молча ел и знал, что сегодня его снова никто никуда не позовёт. Он смотрел в окна, как ничего не происходит: редко кто-то шаркал по двору, машина буксовала на заснеженной дороге, иногда ветер гнал кучу мусора мимо забора. Пару раз за каникулы приезжали какие-то тётушки к матери, тогда в доме пахло духами и варёными яйцами, становилось шумно и в коридоре скапливалось много чужой обуви. Вечерами всё снова замыкалось: отец засыпал под телевизор, мама то бесшумно перекладывала вещи с места на место, то перепроверяла счета в учёте, ведь она работает в бухгалтерии, то читала светлый советский роман с пожелтевшими страницами. Нина громко зевала и тянула Ваню играть с ней, иногда он соглашался, иногда прятался под плед. Он чувствовал, что каникулы текут мимо, и не мог понять, что его тревожит больше: тишина, безысходность или эти странные, неотвязные ночные страхи, в которых его терзал холод, пустота и ощущение настоящей беды, надвигающейся как неизбежность. Эти дни слились для него в одно привычное, почти незаметное течение. Но один январский день всё-таки остался в памяти навсегда, пробив эту ледяную стену между прошлым и будущим.                                      03.01.1991. Солнечные лучи бесцеремонно пробивались сквозь грязное стекло, оставляя на полу длинные жёлтые полосы. Свет бил прямо в глаза, и от этого глухая головная боль резким молотом ударяла по вискам, перекатывалась за глазами и отдавалась глухим звоном где-то глубоко внутри. Очередной кошмар опять разыгрался этой ночью. Ваня проснулся обессиленным, будто не спал совсем. Он медленно, с усталой безнадёжностью, закрыл лицо ладонями, чувствуя под пальцами жар и влажность кожи. «Когда это закончится…» - выдохнул он едва слышно, но голос всё равно дрогнул. Подросток перевернулся на бок, крепко обнял себя обеими руками, поджимая колени к животу, сжимая челюсти так, что в зубах едва не зазвенело. Острота одиночества накатила волной: грудь сдавило, дыхание стало рваным, по щекам катились предательские, горячие слёзы. Тихие всхлипы наполнили комнату, отражаясь от холодных стен, будто хочется спрятаться даже от самого себя. Тело мелко дрожало, а сердце то срывалось в бешеном темпе, то замирало, пропуская удары. Внутри всё было вязким, бесцветным, слишком тяжёлым для одного детского сна.  За дверью тянулась липкая, тревожная тишина, будто в доме что-то застряло между словами и вздохами. Мать сидела за столом, медленно и задумчиво крутила в ладонях недопитую чашку чая. У неё от усталости потемнели круги под глазами, плечи ссутулились, взгляд был отрешённым, словно она мысленно куда-то убегала далеко от этой кухни. Отец впервые за все каникулы остался дома. Он валялся на сером диване, тяжёлыми руками сжимая подушку, и смотрел куда-то в пустой потолок, то и дело хмурясь. В его движениях не было ни покоя, ни уюта. Только злость, не находящая выхода. Нина, обиженная, забилась со своими игрушками в угол и, время от времени, сбивчиво нюнила себе под нос, то жалуясь, то упрямо вытирая слезы ладошкой. Но ни к игрушкам, ни к родителям сегодня не тянулась. Ваня весь день чувствовал, как в животе скручивается тугой узел. Тяжёлая атмосфера, недосказанность, взгляды родителей, полный молчания дом. Всё давило изнутри, всё мешало дышать свободно. Время тянулось мучительно медленно: ни книги, ни телевизор не отвлекали. Когда вечером все собрались за невысоким столом, воздух словно стал гуще. Ваня, не выдержав, решился нарушить эту напряженную тишину: «Мам, пап… что вообще происходит?» - неуверенно спросил он, чувствуя, как голос  дрожит. Родители на секунду скосили глаза друг на друга: в их взгляде мелькнул страх, и усталость, и раздражение, и немой упрёк. «Ничего. Твоя мать дура просто. Вот и всё.» - грубо бросил отец, резко отломив кусок хлеба. Веки матери едва заметно дрогнули. Она сжала чашку, встала со стула и повысила голос: «Я дура?! Да я каждый день таскаюсь с тряпками, чтоб у вас было хоть немного чисто! Хоть раз бы “спасибо” услышала или доброго слова!» - в словах нарастала злость, голос дрожал. Отец, спыхнув, со всего маха саданул кулаком по столу. Посуда жалобно подпрыгнула, чай плеснул через край. «А я пашу день и ночь! И вообще сядь! Чё ты при детях начинаешь?!» - голос его был громким, низким и тяжелел  на каждом слове. «А что?! Ты же можешь при детях меня дурой назвать!»  Натянутое молчание превратилось в крик. Обе стороны пытались перекричать друг друга, каждый выговаривая свою усталость, свои обиды, забыв, что дети сидят рядом. Нина не выдержала. Её тонкий голос прорезал ссору, она громко расплакалась и убежала в Ванину комнату. Ваня метнулся за сестрёнкой, настиг её прямо у кровати, сел рядом, обнял и мягко закрыл ладонями ей уши, чтобы та не слышала скандал. Сам он трясся от страха, злился, что не может ничего изменить. И вдруг… резкий, оглушительный хлопок. Крики оборвались. Ваня отчаянно вслушался в наступившую гнетущую тишину. Сердце билось у горла.   Он медленно выскользнул из комнаты. На кухне стояла мать, шокированная, прижав ладонь к покрасневшей щеке. В глазах сияли слёзы и боль, а из коридора всё ещё шёл ледяной ветер злости. Ваня рванулся вперёд, встал перед матерью, закричал:  «Ты что делаешь?! Не трогай маму!»  Отец посмотрел на него так, будто не узнал, и молча ударил Ваню по лицу. Удар был резкий, щёку сразу обожгло, во рту появился привкус крови. Ваня отшатнулся, едва удержался на ногах, а слёзы сами навернулись на глаза. Не столько от боли, сколько от унижения и злости. Мама тут же схватила Ваню за плечи, прижала к себе, заслоняя собой.   «Проваливай!» - выкрикнула она, голос дрожал и срывался на всхлип. Отец тяжело дышал, потом резко ушёл в коридор, хлопнул дверью и исчез в темноте подъезда. Нина с ужасом смотрела на происходящее, потом громко разревелась и убежала к себе с забившимся сердцем. Ваня стоял, вцепившись в мамину руку, смотрел на дверь и впервые в жизни почувствовал, что та защита, что всегда была в доме, сломалась на его глазах. Ночь прошла тревожно — никто из детей толком не спал, мама всю ночь таскалась по комнате, тёрла покрасневшее лицо, обнимала детей и сама пыталась не плакать в голос. Ваня впервые осознал, как хрупко может всё сломаться. Не из-за злых людей снаружи, а прямо здесь, между родными стенами. Утро встретило их обыденной тишиной и ледяным равнодушием. Всё напоминало обычный день, словно никакой беды не случилось. Мама на автомате ставила чайник, нарезала хлеб, ровными движениями раскладывала по тарелкам кашу. На её лице застыла маска спокойствия, глаза были сухими, и она тщательно избегала встречаться взглядами с детьми и с мужем. Отец появился на кухне первым, будто так и должно быть. Звякнул ложкой о стакан, осторожно, беззвучно вздохнул и сел к столу.   «Доброе утро» - бросил он дежурно, не глядя на никого и быстрым жестом сложил газету.   «Доброе» - почти шёпотом повторила мама. На лице Вани все ещё теплился отпечаток вчерашней боли, но он даже не думал об этом говорить, да и вряд ли кто-то собирался что-то спрашивать. Он ел молча, чувствуя, как приторный вкус каши липнет к нёбу, а в груди накапливается что-то тяжёлое, будто щебень. Нина украткой наблюдала за взрослыми, только тише обычного ковырялась в тарелке и время от времени кусала губу, зарываясь носом в свитер. Никаких слёз, никаких вопросов, только детская настороженность. Все двигались осторожно, будто боялись снова что-то расшевелить. Ни извинений. ни объяснений, ни даже намёка на вчерашний вечер, будто его не было вовсе. Обычные слова про школу и рабочие планы.   Рядом, как всегда, но от этого - ещё дальше друг от друга. В этой тишине и равнодушии было что-то страшнее самого скандала: семья продолжала жить вместе, делая вид, что так и должно быть, словно ничего не случилось.   И снова казалось, что все чувства, страхи и даже обида - только твоя тайна, твой личный, вечный холод, о котором не принято говорить вслух. 1585 слов