where’s my mind?

29.03.1991.  Вчерашние похороны оставили в воздухе тяжелый, липкий запах ладана и сырой земли, который, казалось, преследовал Ваню повсюду. Город погрузился в серую, кисельную хмарь мартовского утра. Небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, словно придавливало крыши домов к разбитому асфальту. Мелкая, колючая изморось противно липла к лицу, но Ваня этого почти не замечал. Он продолжал безупречно играть свою роль -  случайного свидетеля, едва знакомого с погибшим, человека, которого трагедия коснулась лишь краем. Внутри него был хаос, но снаружи лишь вежливое, едва заметное сочувствие.  Следствие топталось на месте. Из-за отсутствия прямых улик и четких свидетельских показаний дело о «несчастном случае на дороге» уже готовились сдать в архив. И Ваня молился, чтобы это произошло как можно скорее. В тесном, прокуренном кабинете местного отделения милиции стояла удушливая жара. Воздух, пропитанный запахом дешевого табака и старой бумаги, казался густым. Двое сотрудников - капитан Соловьев и сержант Котов, сидели напротив свидетельницы, пожилой женщины в поношенном платке, которая терзала их терпение уже третий час. «Ну… Знаете, Петенька ведь золотым мальчиком был» - затянула она дребезжащим, заунывным голосом, вытирая сухие глаза кончиком платка. «Не матерился никогда, со старушками всегда вежливый, сумку донести поможет… Истинный ангел, упокой Господь его душу.» Капитан Соловьев, чей лоб уже лоснился от пота, раздраженно выдохнул. Его рука, сжимающая дешевую шариковую ручку, заметно дрожала. Он посмотрел на бабушку исподлобья, и в его взгляде читалось нескрываемое желание просто выйти из комнаты и больше никогда не возвращаться. «Ладно, это мы уже поняли» - процедил он сквозь зубы, пытаясь сохранить остатки профессионализма. «Давайте по существу. Когда вы видели Никифорова в последний раз? Живым.» Сержант Котов, сидевший чуть поодаль, устало прикрыл глаза и хлопнул себя ладонью по лбу. Эта женщина была живым воплощением хаоса: она помнила всё, кроме того, что действительно имело значение для следствия. «А-а-а! Видела, как же! В магазине «Продукты», что на улице Гагарина, прямо за углом. Час-то я точно не припомню» - она замолчала, задумчиво глядя в потолок, «но в корзинке у него хлеб был, «Бородинский», и молоко пол-литра. А ещё он тогда, помнится, хромал немного, я ещё подумала: «Ох, Петенька, береги ножки-то…» А потом я встретила Зинку из третьего подъезда, у неё еще кошка тогда окотилась, таких чудных котят принесла, рыженьких…» «Когда?! В какой день это было?!» - не выдержал сержант, срываясь на крик. Его голос эхом отразился от голых стен кабинета. Старушка испуганно вздрогнула, поджала тонкие губы и смерила сержанта возмущенным взглядом. В её глазах вспыхнула неожиданная для её возраста спесь. «Так… Ну… В пятницу, верно» - холодно ответила она, выпрямляя спину. «А шо? Вы, милорд, голос-то на меня не повышайте! Я здесь по доброй воле сижу, а не преступница какая! Ишь, расшумелся, соколик…» «Вы сейчас договоритесь, бабуля» - Соловьев потер переносицу, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тупая боль. «Мне не день недели ваш нужен. Дата. Число какое было на календаре? Понимаете? Цифры!» «Ой, милорд» - она картинно всплеснула руками, явно наслаждаясь вниманием, «какие цифры в мои-то годы? Пятница - она и есть пятница. Перед тем самым случаем страшным. А дата… Дата у Бога в книгах записана, а я человек простой.»  Полицейские переглянулись. Соловьев понимал: свидетельница - пустышка. Она видела мальчика, видела в магазине, но не видела момента удара или не знала его товарищей. Не видела того, что случилось с Петей. А Ваня, стоявший в это время в коридоре и прислушивающийся к обрывкам фраз через неплотно прикрытую дверь, почувствовал, как ледяной узел в его груди немного ослаб.  Ссора, та нелепая агрессия и роковой толчок - всё это тонуло в бесконечном потоке бесполезных слов старушки. Ваня поправил воротник своей куртки. Его лицо оставалось неподвижным, как маска, но в глубине зрачков застыл холод. Он выжил. Но какой ценой? За окном дождь усилился, превращаясь в сплошную стену воды, смывающую следы вчерашней трагедии с лица земли. Следствие заходило в тупик, а Ваня продолжал идти вперед, не оборачиваясь на тень, которая теперь всегда будет следовать за ним по пятам. Ваня мерил шагами узкий, бесконечно длинный коридор отделения, застеленный истертым линолеумом неопределенного цвета. Его движения были рваными, механическими. Со стороны могло показаться, что юноша убит горем, что его бледность и дрожащие пальцы - результат трагической гибели товарища, одноклассника или может даже лучшего друга. Но внутри Вани не было скорби, только страх.  Он лихорадочно репетировал. Каждое слово, каждый вздох, каждый наклон головы. Как он назовет Петю? «Старым знакомым»? Слишком холодно. «Лучшим другом»? Слишком опасно, тогда возникнут вопросы о их последнем разговоре. Ваня пытался выстроить в голове непробиваемую стену из лжи, но она постоянно осыпалась под тяжестью осознания того, что за дверью кабинета решается его судьба. Из-за тонкой, обитой дерматином двери доносились приглушенные, но резкие голоса. Кабинет капитана Соловьева превратился в пыточную камеру.  «В какую пятницу это было?! В эту пятницу, я вас спрашиваю?!» - голос капитана Соловьева, охрипший от бесконечного курения и раздражения, сорвался на лязгающий фальцет. «Да, да, соколик! Вот прямо перед днём этим самым, будь он неладен!» - дребезжащий, слезливый голос свидетельницы просачивался сквозь щели, заставляя Ваню вздрагивать. «Солнышко ещё так ярко светило, я ещё подумала: «Хороший день, добрый»... А оно вишь как вышло...» «То есть вы утверждаете» - Соловьев намеренно замедлил темп, и в его интонации появилось нечто зловещее, напоминающее скрип ржавых петель, «что видели Никифорова живым и здоровым именно в пятницу, за несколько часов до его... гибели?» «Ну да. Шёл себе, никого не трогал, с пакетом в руках. Грустный только был, головку опустил, будто камень у него на шее висел. Я ещё хотела окликнуть, да Зинка меня отвлекла...» Соловьев внезапно застыл. Ручка, занесенная над пожелтевшим бланком протокола, замерла в миллиметре от бумаги. В кабинете воцарилась такая пронзительная, вакуумная тишина, что Ваня в коридоре перестал дышать. Капитан смотрел в одну точку, в его голове, должно быть, сошлись какие-то важные шестеренки. Свидетельство старушки, при всей его нелепости, давало четкую временную привязку, которая либо подтверждала, либо рушила чьё-то алиби. «Ладно» - выдохнул Соловьев, и в этом звуке слышалось опустошение. «Идите. Вы свободны. Мы с вами свяжемся, если... если возникнет необходимость.» Но «свобода» для свидетельницы была понятием относительным. Старушка начала долгий, мучительный процесс расставания. Она еще минут десять копошилась в кабинете: то не могла попасть рукой в рукав поношенного пальто, то роняла сумку, из которой с глухим стуком выкатывались яблоки. Она вспоминала новые, «чрезвычайно важные» детали: какой марки была проезжающая машина, какой формы были облака и что она ела на завтрак в тот роковой день. Каждый её возглас за дверью отдавался в голове Вани ударом кувалды.  Наконец, дверь скрипнула. Старушка вышла в коридор, обдав Ваню запахом нафталина и дешевых лекарств. Она мазнула по нему мутным, сочувствующим взглядом и, что-то пришептывая, побрела к выходу. Ваня остался один. Тишина стала еще тяжелее. Он знал, что сейчас Соловьев посмотрит на протокол, подождет пару минут и вызовет его. И тогда маска должна будет прирасти к лицу намертво. Тишина, воцарившаяся в коридоре после ухода старушки, была не облегчением, а предвестником бури. Она давила на барабанные перепонки, заставляя Ваню слышать оглушительный стук собственного сердца. Он стоял у окна, засиженного мухами и затянутого многолетней пылью, глядя, как капли дождя медленно сползают по стеклу, оставляя за собой грязные дорожки. Ему казалось, что он такая же капля, неумолимо скатывающаяся в бездну. Внезапно тяжелая входная дверь внизу хлопнула, и по лестнице раздались быстрые, но уверенные шаги. Это не были шаги усталого милиционера или напуганного родственника. В них слышалась наглая, почти хищная сила. Ваня замер, кожей чувствуя приближение опасности. В конце коридора показался Виталик. На нём была всё та же красная олимпийка, и грязные кроссовки, которые когда-то были белоснежными, они  гулко печатали шаг по линолеуму. Он не оглядывался по сторонам, не прятал взгляд. Напротив, он шел по отделению милиции так, словно это был его собственный дом, где они собирались по вечерам. Его лицо, резкое и скуластое, выражало абсолютное, ледяное спокойствие. Ваня почувствовал, как к горлу подступил комок. Он хотел отвернуться, спрятаться, стать частью этой серой стены, ведь ему он не рассказывал про то, что Петю столкнул он сам. Лично. Но Виталик уже заметил его. «О, посмотрите-ка, кто тут у нас. Совесть нации в ожидании аудиенции» - негромко, но отчетливо произнес Виталик, остановившись в паре шагов. Его голос, низкий и с хрипотцой, разрезал казенный воздух участка, как нож. Он подошел вплотную. Ваня ощутил резкий запах табака, мокрой кожи и чего-то еще. Холодного, металлического. Виталик бесцеремонно положил ладонь на плечо Вани. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем требовалось для дружеского жеста. Это был захват. Клеймо. «Ты чего такой бледный, а? Будто привидение увидел» - Виталик наклонился к самому уху Вани, и его шепот обжег кожу. «Слушай сюда внимательно. Я знаю, что ты сейчас пойдешь туда, к Соловьеву. И я знаю, что ты парень впечатлительный.»  Ваня попытался дернуться, но хватка Виталика стала стальной.  «Не дрейфь» - продолжал тот, и в его интонации появилось что-то зловещее, напоминающее шипение змеи. «Мы всё подчистили. Машину ребята уже разбирают в пригороде, концов не найдут. Твоя задача - просто не ляпнуть лишнего. Петьку твоего уже не вернуть, а тебе еще жить. И нам с тобой.»  «Я... я ничего не собирался говорить...» - прохрипел Ваня, чувствуя, как липкий пот течет по спине. «Вот и молодец. Правильный ход мыслей» - Виталик слегка похлопал его по щеке, и этот жест был унизительнее любого удара. «Просто скажи, что его в тот день вообще не видел. Был дома, уроки учил, или с нами на пустыре зависал, ребята подтвердят, алиби у тебя железное. Помни, Ванька: если решишь поиграть в честного - поедешь следом за своим дружком. Мы своих не бросаем, но и предателей не жалуем. Понял?» Ваня медленно кивнул. В этот момент он осознал страшную истину: Виталик и компания не просто «помогали» ему. Они повязали его кровью. Теперь он был частью их стаи не по доброй воле, а потому что у него больше не было выбора. Его свобода, о которой он так мечтал, превратилась в невидимый поводок, конец которого крепко сжимал этот подросток.  «Вот и славно. Иди, делай дело. Мы ждем тебя снаружи» - Виталик усмехнулся, обнажив неровные зубы, и, развернувшись на пятках, зашагал к выходу, так же уверенно и нагло. Дверь кабинета Соловьева со скрипом открылась. «Ваня? Заходи» -  голос капитана звучал устало. «Присаживайся. Поговорим.» Ваня вошел в кабинет. Запах табака здесь смешивался с запахом старой бумаги и безысходности. Соловьев сидел за столом, подперев голову рукой. Перед ним лежал чистый лист протокола - белое пятно, которое Ваня должен был заполнить своей ложью. Он сел на жесткий стул, чувствуя, как внутри него что-то окончательно сломалось. Взгляд Соловьева был внимательным, почти сочувствующим, и от этого Ване хотелось кричать. Он открыл рот, и первое слово, лживое и тяжелое, как камень, сорвалось с его губ, навсегда отрезая путь назад. «Я не видел его в ту пятницу, товарищ капитан...» - голос Вани был на удивление ровным.  Маска приросла. Превращение завершилось. Ваня больше не знал, где заканчивается ложь и начинается он сам.  1713 слов