Ещё увидимся

Нож вошёл не так, как обычно. У него была привычка, втыкать его резко и быстро тянуть вниз. Ему нравилось канцелярским тонким лезвием проходить через кожу и наблюдать, как из ровных линий маленькими капельками сочится кровь и, сгруппировавшись, кольцом спускалась вниз. Это приносило удовлетворение. Мир, покой и такую вот нежную гармонию, которой так ему не хватало. Но этот был грубым. Как резкая и болезненная пощёчина. Только боль пришлась не по лицу, а по груди, как рассекая до пупка, когда головорез с гневным криком пнул его в корпус, руками дёрнул и воткнул одну из своих торчащих конечностей. Ножи. С острыми, толстыми зубчиками, похожими на акульи. Изуку сдержал крик, грубо встретив лицом кирпичную стену. Он чувствует, как сквозь маску выступают слёзы. Он хрипит. Тело противно хлюпает. — Ноктюрн! Твою мать, — Сотриголова в моменте оказывается рядом, садясь на корточки, внимательно следя за противником, но рукой быстро переворачивает мальца. — Нормально всё, — Изуку поднимается на локтях, начиная кашлять, и модулятор его голоса слегка пыхтит. Сломался. Да блять. — Агрессивный, видимо, жена не дала... Подросток не успевает закончить, как герой его пинает, и он отлетает в другую часть переулка, а мужчина отпрыгивает в сторону. — Убью! Убью-убью, сучки! Всех перехуярю! — он смеётся как умалишённый. Вообще так и есть. Такое бывает, когда балуешься Зоофукой. Головорез — мутант, и его причуду не стереть. И Ноктюрн, и Сотриголова это прекрасно понимают. Его руки до ужаса уродливые и противные, покрытые наростами, из которых торчат ножны, и как у бензопилы у ножен есть зубчики. И сейчас сейчас они не просто торчат. Они растут. Вылезают всё новые и новые кривые, зазубренные, похожие на акульи зубы лезвия. Под Зоофукой причуда взбесилась, вышла из-под контроля, и теперь этот мужик — ходячая мясорубка с безумными глазами и пеной у рта. — Стёрка! — хрипит Изуку, пытаясь встать. Ноги не слушаются, живот горит, и из него течёт что-то тёплое и липкое. Не сложно догадаться. — Сзади! Айзава уворачивается. Лента хватает руку головореза, но лезвия режут ткань, как бумагу. Шарф дорогой, особый сплав, но бесконечным он не бывает. Ничто не бесконечно. — Чёрт, — цедит Айзава, отпрыгивая назад. Рукой он тянется к карману, вытаскивая макибиси, они рассыпаются по асфальту, но псих их просто перешагивает, не глядя. — Сла-а-абые, — тянет он, улыбаясь окровавленным ртом. — Сла-а-абые! — он громко смеётся, почти рвёт себе глотку. Линчеватель наконец встаёт. Рукой зажимает рану, толстовка промокла насквозь, и она дико неприятна на ощупь, пальцы скользят в крови. Второй рукой он тянется к подсумку, достаёт метательный нож. — Эй, — и его голос без модулятора звучит чужо, тонко, по-детски. Айзава и забыл, как звучал его голос без этой херни. — Ты как на Зоофуке себя чувствуешь? Голова кружится? Мне говорили, отходняк жесточайший. Будешь срать дольше, чем видишь. Головорез дёргается. Смотрит на него. — А че ты замолчал? — Ноктюрн делает шаг вперёд, и боль режет живот, но он не останавливается. Он смеётся, он кладёт модулятор голоса на землю. — Страшно стало? А-а-а... Ты первый раз на Зоофуке! Понятно, — Он улыбается, чувствуя, как лёгкий ветерок касается его щёк. — У тебя ещё не было отходняков. — Заткнись! — орёт головорез, и лезвия на руках вырастают ещё на пару сантиметров. — А то что? — Изуку улыбается. Кровь течёт по животу, по ногам, но он улыбается. — Своими зубачистками почистишь мне меж зубов то, что осталось после пиццы? Сотриголова пользуется моментом. Когда тот бросается на парня, он уже летит, лента в руках свивается в тугой жгут, и он хлещет им об лицо мужчины. Тот резко дёргается и невольно кривится. Этого хватает. Изуку бросает нож в плечо. Головорез орёт, дёргается, и в этот момент Айзава оказывается у него за спиной. Лентой обвивает шею, и он тянет. — Блять, — рычит Айзава. Головорез падает с грохотом, с хрипом. Лезвия на руках медленно, неохотно втягиваются обратно. Его глаза резко закрываются. Айзава стоит над ним, тяжело дыша. Глаза красные, сухие, ему нужны чёртовы капли для глаз, но точно не сейчас. Он разворачивается. Ноктюрн сидит на асфальте, прислонившись спиной к стене. Голова запрокинута, рукой он сжимает живот, и видно, как он кусает свои губы, пытаясь отвлечься. Руки в крови, толстовка разодрана, и из раны видно что-то белое. — Ты идиот, — говорит Айзава, подходя. — Ты конченый идиот. — Ох, я знаю, — парень сглатывает, опуская голову вниз и прижимая запасные бинты к животу, останавливая кровь. — Ты мог умереть. — Но я не умер. Сотриголова хочет сказать что-то ещё, наорать, может, ударить, просто затрясти этого дебила, чтобы тот понял. Но вместо этого он наклоняется, хватает его под руку и тянет вверх. Осторожно. Изуку встаёт. У него косятся ноги, и он чуть не падает, но мужская рука крепко держит его. Его собственная ладонь до сих пор прижата к животу, и сквозь пальцы всё ещё сочится кровь. — Тебе нужно в больницу. Изуку нервно качает головой. — Не — Не упрямься, это не то, с чем ты сам справишься. — Я думал, мы уже прошли через это.. — У тебя сейчас кишки вываливаются, — перебивает Айзава. — Или ты не замечаешь? Изуку опускает взгляд. Смотрит на свои руки. На то, что между пальцами. Блин, у него серьёзно лезет орган? Или Ластик специально его пугает? — Блин. — Ага, блин, — Айзава повторяет и вздыхает. — Я знаю, кто может тебе помочь. Они доходят до клиники, и с каждым шагом Изуку пытается унять этот навязчивый страх. Он знает, куда они идут. И мужчина постарше не догадывается, что тот знает это место. Блин. Блин. Блин. Блин. Фиолетовым сверкает в окне «МонаМона». Они заходят внутрь, и первым, что он видит, это Нери. Она заканчивала мыть полы, устало закинув швабру в ведро, и подняла одну бровь, когда колокольчики зазвенели. Хлюпанье разнеслось, когда Изуку посильнее прижал бинт к животу и посмотрел вниз. Он запорал ей снова весь пол. Она долго смотрела на них. И в её синих глазах было нарастающее раздражение. — Так невозможно работать, — блондинка пнула ногой ведро, и ведро и швабра громко стукнулись об пол. Вода растеклась по белым плиткам. — Цука! А тут эти, опять твои бездомные пришли! — Она громко прикрикнула, собирая распущенные волосы в хвост. Буквально через секунду прибежал парень. Высокий, может, чуть ниже героя, с тёмными кудрями и чуть проблеском блонда на волосах. Окрашенные волосы. Он моргнул, и его лицо сразу окрасилось в гримасу ужаса, как только он увидел линчевателя. — Ранение в живот, сантиметров двадцать шесть приблизительно, возможно, в рану попали осколки. — Айзава вздохнул, посмотрев на знакомого довольно сурово. — Какого... Боже, Нери, подготовь лидокаин и повязки, — Он подошёл ближе и перенял вес парня на себя и помог пройти в кабинет. Девушка только кивнула, перепрыгнув через лужу, и устремив взгляд на героя. — А вы посидите тут или отправляйтесь домой, — и она ушла за врачом. Сотриголова вздохнул, сев на диванчики, и прикрыл глаза. — Как ты так умудрился? — Зенбо посадил парня на кушетку, приказав снять верхнюю одежду и чуть приспустить штаны. — Ты в прошлый раз пообещал мне, что больше не будешь безрассудным. Парень недовольно скривился, снимая с себя мокрую от крови одежду. Он неловко замер, когда зашла Нери с металлическим лотком и моргнула. Изуку слегка смутился и отвёл взгляд, когда остался голым, и Цукина толкнул его, чтобы он лёг. Он взял лидокаин и ввёл его. Нери стояла рядом, склонив голову на бок, но когда Зенбо начал ножницами пошире заглядывать в рану, она скривилась и отвернулась. Блиииин, он же голый... Перед девушкой. И что она подумает? — Не волнуйся, мне это тоже не доставляет удовольствия, — Нохара хрипло произнесла. Изуку засмущался ещё больше. Зенбо работал молча. Его пальцы очень тёплые и уверенные, он касался краёв раны, и Изуку почувствовал, как его кровь внутри слегка двигалась. Стальные осколки, застрявшие в мышцах, откликнулись на причуду, и врач начал вытаскивать их один за другим, поднося к лотку, который держала Нери. Изуку щурится. Каждый выход осколка отдавался тупой, ноющей болью, которая разливалась по всему животу. — Тебе больно? — Цукина прекратил, нахмурив брови. — Так не должно быть, я же ввёл лидокаин. Он замер. Посмотрел на рану, потом на лицо Изуку. Потом взял шприц с артикаином и добавил по краям. Подождал минуту. Коснулся раны. — Чувствуешь? — Чувствую, — выдохнул Изуку. Зенбо прищурился. Достал фентанил, а это почти наркотический анальгетик. Ввёл внутривенно. Снова подождал. — А теперь? — То же самое. Стало очень тихо. Нери замерла с лотком в руках. Зенбо смотрел на Изуку, и в его тёмных глазах медленно разгоралось что-то тяжёлое. — Мать его, Микумо, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты совсем охренел? И долго ты на морфинах? Изуку неловко улыбнулся и отвёл взгляд. Потёр переносицу грязной, окровавленной рукой. — Ну, вы же знаете меня, док, — голос звучал слишком бодро для человека, у которого из живота торчат осколки. — Уже почти как год мы вместе! Нери закатила глаза, услышав это. — А знаете, что общего между сгоревшим хлебом и беременной женщиной? — спросил Изуку. — О боже, я не хочу знать... — простонал Зенбо, уже зная, что остановить этого болтуна невозможно. — Не успели вытащить вовремя! — Будь добр, больше никогда не шути, — Нери осуждающе посмотрела на него, но уголки её губ дёрнулись. Она пыталась оставаться невозмутимой. — Вы оба, закройте свои рты, — рыкнул Зенбо, но в его голосе не было злости. Он уже снова склонился над раной, вытаскивая осколки. — Сейчас я тебя зашью, и мы поговорим о том, что закидываться наркотиками это не классная идея, понял меня? — Понял, — выдохнул Изуку, и его голос стал тише. Зенбо работал быстро. Он начал промывать рану, и Изуку чувствовал, как антисептик жжёт, но не так сильно, как должно было бы. — Толерантность к анальгетикам, — пробормотал Зенбо, накладывая внутренние швы. — Это твоё новое хобби? — Я редко их принимаю, — легко соврал Изуку. — Я не слепой, Микумо, и точно не тупой. — Зенбо не поднял глаз, продолжая колдовать над раной. Его причуда помогала медицинской стали накладываться на рану проще простого. Изуку молчал. Нери стояла рядом, подавая инструменты, и её лицо было каменным. И она как-то странно смотрела на него. — Я не буду тебя отчитывать, — сказал Зенбо, заканчивая внешний шов. — Ты отчасти взрослый парень, хотя технически ещё ребёнок. — Мне тридцать семь. — Я не смогу тебя вот так вот лечить в будущем, потому что ни один анальгетик не будет работать. Ты понимаешь? — Тот почти не обращал внимания. — Понимаю, — тихо сказал Изуку. Зенбо наложил последний шов и выпрямился. — Нери, наложи повязку. И дай ему антибиотики. И снотворное. — Снотворное не нужно, — начал Изуку. — Мне ещё до дома топать, не хочу по дороге вырубиться. — Ты совсем перестал мыслить или что? — Зенбо посмотрел на него сверху вниз. — Или ты забыл, что у тебя толерантность к анальгетикам распространяется и на седативные? Ты сейчас должен был отключиться ещё на фентаниле. Ты не отключился. Значит, будешь пить снотворное в тройной дозе. Поспишь здесь. Я уверен, ты проснёшься ночью и начнёшь плакать. — Я не плачу. — Заплачешь, — Зенбо поправил очки, и цепочки с летучими мышами звякнули. — Таких как ты — тьма тьмущая, потом плачете так, что даже Нери от этого трясётся. — Я не трясусь, — буркнула девушка, накладывая повязку. И Изуку видел, как та хочет ударить друга. — Ты вся трясёшься. — Заткнись, Цука. — Сама заткнись. Изуку смотрел на них, и на губах сама собой появилась слабая улыбка. Боль всё ещё была тупой и ноющей, разливающаяся по всему телу, но почему-то стало легче. — Док, — тихо сказал он, когда Нери закончила с повязкой и вышла из кабинета. — Спасибо. Зенбо посмотрел на него. — Не благодари, — сказал он. — И запомни, я не золотая рыбка, чтобы желания исполнять. Я врач-хирург. Моё желание, чтобы пациенты не умирали. Твоё желание, чтобы это происходило регулярно. Мы не сходимся. — Я постараюсь, — выдохнул Изуку. Но не смог пообещать. Зенбо вышел, оставив его одного. Изуку лежал на кушетке, смотрел в потолок и слушал, как за стеной Нери и Зенбо переругиваются из-за того, кто будет мыть пол, который он залил кровью. Зенбо передал Айзаве банку кофе. А потом пошуршал в карманах халата и вытащил глазные капли. Тот взял и кивнул. Они стояли на улице. — Мальчик будет в порядке? — Ничего серьёзного, на нем все заживает как на собаке, — и мужчина в очках задумался. — Слишком сильно и быстро заживает. — Регенерация? — Шота спросил. — Будь это причудой, сработала бы сразу. Но его рана не затянулась, пока я накладывал шов. — Вы знакомы? Зенбо пожал плечами. — Почти как год. — Год? Тот кивнул. — Не знаю говорил ли он тебе, или стоит ли мне тебе говорить, но я выписываю ему снотворное. — Он сделал глоток шоколадного молока. Айзава кивнул, будто бы запоминая и капал себе в глаза капли, сморщившись, когда жидкость коснулась глаз и вздохнул. — Спасибо что заботишься о нем. Цукина всего лишь кивнул и посмотрел на луну. —В последнее время много бездомных детей. — Ты про ту, которая у тебя бегает? — Нери? Я отчасти. Ей девятнадцать, учиться на кондитера. — Врач прижался спиной к стене. — Время позднее, разве несовершеннолетняя не должна быть дома? Он снова пожал плечами. — Родители в разводе, она метается из дома в дом, но говорит, что оба родители её, мягко говоря, заебали и предпочитает тусоваться со мной. — Нелегально работает, да? — Госпожа Ама приняла её. Говорит мне нужны лишние руки, раз по ночам нужна помощь тем, кто не может обратиться днем. — Кстати, насчёт этого, — Шота потянулся к бумажнику, вытаскивал купюры. — Оплачу лечение за мальца. — Оставь себе, — Зенбо злобно посмотрел на героя и жалко смотрел на его деньги. — Он почти мой постоянный пациент, как бы я этого не хотел. То, что он жив до сих пор, уже что-то по типу оплаты. Айзава всего лишь кивнул и убрал бумажник. — Бывай. — И тебе спокойной ночи, передавай Мику привет.