Ещё увидимся

При сильном страхе сердце бьётся со скоростью 140–220 ударов в минуту. Изуку казалось, что этот момент длится вечность. Что он будет длиться и длиться. Его сердце колотилось где-то в горле. В груди, в висках, оно отдавало чуть ли не до пальцев ног. Ему казалось, что оно сейчас выпрыгнет, разобьётся об асфальт, и он наконец-то перестанет чувствовать это странное, липкое, тягучее беспокойство. Он кусал ногти большого пальца. Отрывал зубами заусенцы, морщился, когда ощущал привкус железа. Этой ночью он не видел Сотриголову. Сначала облегчённо вздохнул. Потому что да, он понимал: рано или поздно им придётся поговорить. Объяснитья. Выслушать. Может быть, даже извиниться. Но Изуку боялся этого разговора. Не мог его представить. Не мог подобрать слова, которые не звучали бы как оправдание. А теперь он сидел на крыше, поджав колени к груди, и смотрел в бинокль на UA. Да, он придурок. Он знал это. Знал, что не должен быть здесь. Знал, что если его увидят будут вопросы. Знал, что он не имеет никакого отношения к академии. Но что-то внутри неприятно сжималось, когда он смотрел на освещённое здание. Полицейские машины, которые ехали в сторону академии, не успокаивали. Частично. Изуку чувствовал себя соучастником. Или виноватым. Он не знал, как это назвать. Он знал, что нападение случится. Знал, что дети будут в опасности. Знал, что Айзава будет там. Что Всемогущий будет там. И он ничего не мог сделать. — Пожалуйста, не умирай, — шептал он снова и снова. Губы шевелились беззвучно, слова растворялись в холодном ночном воздухе, не долетая даже до собственных ушей. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Он опустил взгляд на пальцы. Обкусаны. Кожа неровно торчит. Кровь склизкая, капает вниз, оставляет тёмные пятна на сером бетоне. Он сглотнул. Сжал руку в кулак. Потом разжал. Потом снова сжал. Боль помогала думать. Или не думать. Он уже не помнил. Новости пришли через два дня. Изуку сидел в дешёвой забегаловке, пил остывший чай и смотрел в экран телевизора, висящего над стойкой. Диктор говорил ровным, спокойным голосом, тем самым, который используют, когда хотят сказать "пацантрэ, ничего страшного не случилось, расходимся". "...на академию Юэй было совершено нападение неизвестными злоумышленниками, которые объявились Лигой Злодеев. Благодаря оперативным действиям преподавательского состава и службы безопасности, пострадавших среди учеников нет. Двое преподавателей получили травмы различной степени тяжести. Информация о состоянии здоровья сотрудников не разглашается в соответствии с политикой конфиденциальности. Расследование продолжается..." Изуку перестал дышать. Двое преподавателей. Он знал. Он знал, что один из них Сотриголова. Знал, что герой не мог стоять в стороне. — Пострадавших среди учеников нет, — повторил диктор. Изуку выдохнул. Не понял, что задерживал дыхание. Лёгкие горели, в глазах защипало. Ученики. Ученики живы. В порядке. А Ластик? Он ранен. А жив ли он? А вдруг он сейчас у мир? Стоит ли Изуку убить себя, чтобы вернуться на одну бесполезную минуту. И что это минута исправит? Он сидел, сжимая кружку с холодным чаем, и чувствовал, как руки дрожат. Не от холода. От чего-то другого. От того, что он не мог назвать. Он не знал, жив ли Сотриголова, целую неделю и ещё несколько дней. Новости молчали. Они говорили только о приближающиемся фестивале. Какой нахрен фестиваль после нападения. На Клоаке тоже тихо, никто не знал подробностей, только слухи, только домыслы, только "я слышал от друга моего друга, у которого кот женат на кошке хозяйки моего соседа, который работает в полиции". Изуку не верил слухам. Он искал Героя каждую ночь. Оббегал все крыши, все переулки, все места, где они обычно пересекались. Никого. Только холодный ветер и несчастные воришки, которые ойкали и бросали из рук всё, что было украдено, и с визгом убегали. А потом он увидел его. Это была случайная встреча. Изуку возвращался с патруля, уставший и голодный. Хотелось спать, но он знал, что не уснёт. Хотелось есть, но в холодильнике была только пицца с истекшим сроком. Хотелось провалиться сквозь землю и никогда не вылезать. Он забрался на свою любимую крышу, на ту, с которой был виден весь город. Хотел просто посидеть, посмотреть на огни, подумать о том, как всё плохо, и, может быть, поплакать. Пожаловаться Вселенной на себя несчастного, бедного, жалкого. И увидел его. Айзава сидел на там. На корточках. Волосы развевались на ветру. Он одной рукой держал ленты, очки на глазах. А другой рукой он чесал шрам под глазом. Не сильно длинный, но само наличие шрама не успокаивало. Он следил за его движениями, на случай нет ли сковонности, нет ли серьёзных ран. Бинтов не было. Изуку замер. Он стоял в углу, в тени, прижавшись спиной к вентиляционной шахте. Сердце снова забилось быстрее. 140, 160, 200 ударов в минуту. Он закусил губу, чувствуя вкус крови.

Живой.

— Ноктюрн, — голос Айзавы был хриплым, усталым. Мужчина даже не повернул голову в его сторону. Изуку не двинулся. Стоял, вжавшись в тень, и смотрел на спину героя. На руки, на ноги, на макушку. И с каждым осознанием, сердце билось всё сильнее и сильнее. — Я знаю, что ты там, — Айзава повернул голову. Его глаза тёмные. Он сузился, как-то странно моргая. Он сделал шаг. Вышел из тени. Остановился в метре от мужчины, не решаясь подойти ближе. Модулятор висел на шее, он надел его по привычке, но не включил. Не знал зачем. Айзава поднял одну бровь. Смотрел вопросительно. Ждал. — Ну? — сказал он. — Будем стоять и молчать, или ты скажешь что-то? Изуку молчал. Плечи сотряслись. Спазм. Напряжение. Всё, что копилось внутри неделями, месяцами, годами, вдруг захотело выйти наружу, но не знало, как. — Я... — начал он и замолчал. Голос без модулятора звучал чужим и детским. С хрипотцой, которая появляется, когда долго молчишь или когда долго кричишь без звука. Айзава ждал. Не торопил. Не давил. — Я думал, ты.. Ты... умер, — выдохнул Изуку. Голос сорвался. — Я не знал. Н-никто не гов... Я... Люд... Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле, комком, который не проглотить, не выплюнуть. Айзава смотрел на него. Долго. Потом вздохнул. — Жив, — сказал он. — Как видишь. Подросток смотрел на его лицо. Мужчина проследил взглядом. — Шрам. Бывает. — Больно? — Жить буду. Изуку сжал кулаки. Ногти впились в ладони, туда, где кожа была уже исцарапана, искусана, изранена. Голос дрожал. — Ты мог умереть... — Мог, — согласился Айзава. — Не умер. — Вы не должны были... Ты не обязан... — Я герой, — перебил Айзава. — Это моя работа. — Это не работа! — Изуку почти закричал. Голос сорвался на писк, детский, нелепый, но он не мог остановиться. — Это не работа, заставлять людей волноваться, не спать ночами, думать, жив ты или... Он замолчал. Потому что понял, что сказал. Айзава смотрел на него. Внимательно. Спокойно. — Ты волновался? — спросил он. Изуку опустил голову. Плечи тряслись. Он не мог поднять глаза. Не мог смотреть на этот шрам, на эти руки, на этого человека, который зачем-то каждый раз выходил на бой, даже когда был уже одной ногой в могиле. — Я думал, ты умер... , — повторил он тихо. — Я думал, что не успел извиниться. — За что? Он не смог ответить. Между ними повисла тишина. Айзава молчал. Смотрел на мальчишку перед собой. На его дрожащие плечи, на обкусанные пальцы. На ребёнка, который выглядел старше своих лет, но сейчас, был просто испуганным мальчиком. Он вспомнил свои слова. Те, что сказал тогда, в переулке.

"Если ты навредишь моим ученикам, ты для меня будешь злодеем. И я забуду тот факт, что ты ребёнок" .

Ребёнок. Его ученики — балбесы. Они носятся по коридорам, смеются, дерутся, жуют чипсы на уроках. Они такие же, как этот. Только у этого нет ни дома, ни учителей, никого, кто сказал бы ему, что он не один. Айзава вздохнул. Протянул руку. Изуку вздрогнул. Шелохнулся, ожидая удара, привычный рефлекс, выработанный годами. Глаза расширились, тело напряглось, готовое сжаться в комок. Но Айзава не ударил. Он просто положил руку ему на плечо. Легко. Почти невесомо. Изуку застыл. — Иди сюда, — сказал Айзава. Он не двинулся. Стоял, парализованный страхом и чем-то ещё. Айзава потянул его за плечо, притягивая ближе. Изуку не сопротивлялся. Не мог. Он упал в объятия. Сначала неловко, застыв, как кусок древесины, не зная куда деть лицо или руки. Потом, вдруг, резко, судорожно, он обхватил Айзаву руками, вцепился в его одежду, прижался лицом к груди. Сильно и крепко. Так, будто боялся, что тот исчезнет. Герой моргнул, вздыхая. Он не ожидал, что мальчик обнимет его в ответ. Думал, что оттолкнет. Мальчик был крошечным в его руках. Тощий, хрупкий, с острыми лопатками, которые чувствовались даже через толстовку. Он дрожал пусть и мелко, противно, всем телом. И дышал так, будто только что выбежал из горящего дома. — Не бросай меня, — прошептал он. Голос был глухим, сдавленным, мокрым. — Я исправлюсь. Я буду хорошим. Пожалуйста, дай мне шанс. Айзава нахмурился. — Что ты... — начал он, но линчеватель не дал договорить. — Я сделаю всё, что скажешь, — бормотал тот, вжимаясь лицом в его плечо. — Я не буду больше врать. Я не буду убегать. Я... я просто... пожалуйста, не уходи. Не бросай меня одного. Я больше не выдержу. Я не... Голос сорвался. Плечи затряслись сильнее. Из горла вырвался звук, не плач, не крик, что-то среднее, что-то, что Айзава никогда не слышал от этого мальчишки. Линчеватель плакал. Навзрыд. Так, как плачут дети, когда теряются в парках, не находя маму взглядом. Он сжимал рот ладонями, пытаясь заглушить звуки. Пальцы царапали лицо, оставляя красные полосы. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Не хотел, чтобы он видел. Но не мог остановиться. Слёзы текли по щекам, застревали в уголках губ, падали на толстовку. Он всхлипывал громко, некрасиво, по-детски. Колени подкосились, и он начал было падать, но мужчина подхватил его вовремя, сильными руками, прижимая к себе. — Тш-ш-ш, — сказал Айзава. Голос был тихим, непривычно мягким. — Тихо. Я здесь. Изуку не мог говорить. Только трясся и плакал, вцепившись в него мёртвой хваткой, как будто от этого зависела его жизнь. Айзава смотрел на эту макушку через толстовку, осторожно обхватывая ладонью и чувствуя через ткань непослушные волосы и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Стыд. Стыд за свои слова.

"Ты для меня будешь злодеем. И я забуду тот факт, что ты ребёнок".

Он забыл. На минуту забыл, что перед ним не враг, не преступник, не угроза. Да, ребёнок нарушает закон, занимаясь самосудом, но он никому не вредил. Он был мальчишкой, который уже столько лет держится на одном упрямстве и страхе. Который не умеет просить о помощи. Который обнимает его так, будто это последний раз. Айзава медленно гладил его спину круговыми движениями. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я здесь. Изуку всхлипнул громче. — Но ты... т-ты сказа-ал... — Я сказал глупость, — перебил Айзава. — Я был зол и напуган. Мне было... Страшно за своих учеников. Это не оправдание, но... — он замолчал, подбирая слова. — Ты не враг. Ты никогда не был моим врагом. Изуку поднял голову. Айзава через свет луны увидел сквозь твёрдых и тёмных очков, проблеск зелёного. Он видел силуэт напуганных огромных глаз. Изуку снова уткнулся лицом в его плечо. Слёзы не останавливались. Он не знал, как их остановить. Не знал, почему они текут. Не знал, почему ему одновременно так больно и так спокойно. Он любил обниматься. Он никогда не признавался в этом. Даже себе. Потому что прикосновения помимо маминых— это боль. Это удары, это тычки, это пальцы, которые хватают за волосы и тащат в туалет. Он научился ненавидеть прикосновения. Научился вырываться, кусаться, царапаться, убегать. Но сейчас, в руках героя, он понял. Он не ненавидел прикосновения. Он жаждал их. Всю жизнь. Все эти годы, когда он сидел один в пустой квартире, когда прятался в туалете от хулиганов, когда спал на футоне, свернувшись калачиком, он просто хотел, чтобы кто-то просто обнял его. Но ему было тошно от себя. От своей слабости. От того, что он не мог попросить. От того, что он не заслуживал. А сейчас Айзава обнимал его. Не спрашивая и не требуя ничего взамен. И это разбивало его на куски. — Прости, — прошептал он. — Прости, прости, прости... — За что? — спросил Айзава. Изуку не ответил. Потому что не знал, что сказать. Потому что внутри него что-то рушилось. Айзава вздохнул. Убрал руку с его затылка. Изуку вздрогнул, сжался, словно ожидая, что его оттолкнут. А Айзава сел на корточки, внимательно смотря ему в глаза. — Ты тут, я тут, мы оба стоим на ногах, и мы оба дышим. Этого достаточно. Может, мама была права, может, все действительно будет хорошо.