because the night

— Эм, не знаю, не знаю, правильно ли это… Конечно, такое звучит лучше на камеру, когда нужно пошутить с фанатами. После уже не так весело. Джин ломается. Еще бы не ломался… Тэхен чувствует, как его ведет — уже почти утро, и они, правда, выпили достаточно. Они двигаются куда-то по инерции, уже не понимая, зачем. — «Правильно»… — смеется Чонгук где-то на другой стороне. — Что это вообще такое? Что-то из того, что происходит, можно назвать правильным? Чонгук уже говорит его словами. Внешне и внутренне, они будто стали копиями друг друга. Тэхен улыбается куда-то в одеяло. — До этих пор — да, — говорит Джин почти назидательно. Но дальше не развивает. Не открывая глаз, Тэхен поднимает руку, чтобы положить ему на живот, но там встречается с чужой рукой. И это явно не рука Джина, ведь та где-то у Тэхена под головой. Он узнает пальцы и, не думая, привычно переплетает с ними свои. Никто больше ничего не говорит, только слышится слабое сопение Чонгука. Он не спит, но будто на грани. Так они и лежат на огромной кровати, утопая в одеяле: Джин посередине, они с двух сторон, сплетя пальцы на чужом теле. Они поели, выпили, провели ужасающий стрим и вместе рухнули на кровать, отсылкой на неловкую шутку. Тэхен сказал на камеру, что будет спать с Чонгуком, и понял это секундой позже, когда Джин сказал что-то про «втиснуться между ними» — чтобы как-то спасти ситуацию. Но спасти ситуацию было невозможно: Чонгук в ответ отвесил такой комментарий, что все полетело к черту. И вот, они здесь, втроем, несмешно шутят, заигрывают, тестируют горизонты. Не будут они трахаться втроем, это понятно. Но что-то такое зависло в воздухе. — Хен… — тянет Тэхен, обжигая чужое ухо дыханием: — Все, что тебе хочется — правильное. Других «правильно» не существует. Он произносит это и чувствует, что это сомнительная формула — из-за нее они в такой ситуации и оказались. — Что ты хочешь? — вторит ему Чонгук с другой стороны и ведет рукой вверх. В такую ночь вещи и правда могут перепутаться и навсегда измениться. Джина они раньше в свои игры затащить не пытались. Если сейчас это произойдет, то… — Я хочу спать, — вдруг говорит Джин и поднимается настолько резко, что Тэхен открывает глаза. Руку Чонгука он выпускает. Джин продолжает: — В гостевой. — Я тебе не буду стелить, — говорит Чонгук в одеяло, словно на что-то обижаясь. — Я сам, — говорит Джин. Он тут много раз бывал и все знает. Он поднимается быстро — слишком быстро. Как будто если не уйдет сейчас, то пути назад не будет. — Спокойной ночи… Ребята. — Ага, — одновременно выдыхают Чонгук и Тэхен и через несколько мгновений слышат, как дверь закрывается. Они смеются тут же, одновременно: блять, было близко. Тэхен подвигается к нему и обнимает. — Жесть… — выдыхает Чонгук. — Он думал, мы серьезно. — Ха-х, мне и саму на секунду показалось, что мы серьезно, — смеется Тэхен. — А мы… Не серьезно разве? — Серьезно, — говорит Тэхен, выводя звезды и бесконечности на его спине. — Но, наверное, это невозможно. Не с Джином и другими ребятами из группы. Кроме Чимина — там уже произошло все, что можно и нельзя. Но остальные, хотя и ездят на запад и вписываются в тусовки, остаются консервативными. Они смогли принять их отношения, после стольких лет, но приглашать их присоединиться — занятие провальное. — «Правильно»… Давно не было такого слова. — Что оно вообще значит? — спрашивает Тэхен. — Спроси что попроще, — фыркает Чонгук. Тэхен не спрашивает — голова пустая, и остается только близость Чонгука, крепкое тело и его жар. Этой зимней ночью хочется прижаться к нему сильнее. Он сильно похудел с возвращения. И Тэхен, скорее, расстраивается от этого — он любит его тело, его сексуальность, его мужественность. Любит того, кем Чонгук вырос у него на глазах, вместе с ним самим. Но стандарты индустрии не щадят никого. Чонгук поворачивается на бок и обнимает его в ответ, и они лежат так какое-то время. — Ты бы хотел? — Чонгук сам спрашивает попроще. Тэхен открывает глаза и видит, что он смотрит на него. — С кем-то другим? — Не знаю, — Тэхен пожимает плечами. — Наверное, нет, раз не знаю? Иначе бы знал? А ты? — Это внесло бы разнообразия, — он отвечает то же, что сказал тогда на лайве, и Тэхен тянется вперед, чтобы коротко его поцеловать. — Но, на самом деле… Меня и так все устраивает. От этих слов внутри становится теплее, и Тэхен улыбается, глядя Чонгуку в глаза. Тот пьян и прекрасен. Так, что закрадываются разные мысли. Не то, чтобы Тэхен часто бывает без них. Это началось в Париже, и с тех пор они трахались каждый день, иногда по несколько раз, как пубертатники, как жадные безумцы — всю неделю, или сколько там с возвращения. Из этой огромной мягкой кровати вылезали на тренировки и репетиции, и все остальное время просто не могли насытиться друг другом. У себя Тэхен был раза два, взять вещи. Как будто им снова семнадцать. Вот только им больше не семнадцать. Больше не нужно врать, скрываться и пытаться изменить себя, угождая кому-то. И положение в обществе, и новые условия контрактов — изменилось все. Словно ловя его мысли, Чонгук говорит: — Завтра нам за это устроят, — несущественным эхом прошлого, рефлексируя над прошедшим лайвом. Что устроят? — Кто? — Тэхен улыбается тому, что пьяный Чонгук все еще может об этом думать. — Намджун-хен? — спрашивает Чонгук. — Его последний эфир был не такой веселый. Может, не следовало, пока не улеглась шумиха… — Максимум — с нас завтра поржут, — бормочет Тэхен куда-то ему в шею. — Арми напишут твитов и фанфиков. Все. — Команда… — неуверенно выдыхает Чонгук, но не договаривает. — Никто слова не скажет, — говорит Тэхен, убирая его прядь за ухо. — Компания… Никто. — Почему? — Потому что мы — и есть компания, — Тэхен улыбается. — И индустрия — тоже. Будто размышляя, стоит ли верить, Чонгук на некоторое время задумывается. Его взгляд становится расфокусированным, он моргает медленно, тяжело, словно каждое движение требует отдельного решения. Тэхен дает это время, рассматривая его расслабленное, умиротворенное лицо — линию челюсти, мягко приоткрытые губы, след усталой улыбки в уголке рта. Как и каждый день, как и каждую ночь. Его просто не бывает достаточно. Тэхен чувствует это телом: в том, как хочется прижать ближе и удержать. Словно проанализировав все, что происходило последнее десятилетие, Чонгук выдает с глупой улыбкой, немного смазанно: — Мы выжили… Мы все пережили… Их… Понимаешь? И не стали друг другу чужими. Тэхен понимает. Но все равно на мгновение замирает от прямоты и естественности этого заявления. Как будто сказать можно все, что угодно, и оно будет услышано и принято. Безусловная безопасность. — Да, — выдыхает он наконец. — И уже никогда не станем. Что бы там дальше ни было. — «Дальше»? Чувак… — Чонгук смеется, и Тэхен чувствует его дыхание на своих губах. Он непроизвольно сжимает пальцы у него на талии. — У тебя со мной карьера, дома на двух континентах и никакого брачного контракта. Тэхен глубоко вдыхает, думая, что такой пьяный Чонгук, наверное, и не знает, что с ним делает. Он и сам знатно заебался, в теле ноет тупая усталость, и с радостью бы просто лег спать, но, держа его вот так в руках, чувствуя тепло, не может не думать о другом. Каждый день одно и то же. Это напряжение постоянное, как натянутая струна под кожей. — Значит, — шепчет Тэхен, почти касаясь губ: — Мне нужно быть очень осторожным с тобой. Чонгук хочет что-то ответить, какой-то очередной рандомный и бессмысленный тейк, его губы уже начинают складываться в слова, но Тэхен затыкает его поцелуем. Медленным, но напористым, тягуче-правильным. Он чувствует, как Чонгук сначала замирает, а потом отвечает, чуть неуклюже, всем телом, прижимаясь ближе, будто подтверждая все сказанное до этого без слов. Вот оно, то самое «правильно» — оно растекается по рукам и ногам, теплой слабостью, импульсами отдается в груди, ускоряя сердце, и хочется раствориться в поцелуях и перестать различать, где заканчивается один и начинается другой. Когда хочется еще ближе, хотя ближе попросту некуда, невозможно. Чонгук закидывает ногу на бедро Тэхена и стискивает его талию, притягивая сильнее. От этого Тэхен вздрагивает всем телом, непроизвольно втягивает воздух сквозь зубы. — Я так хочу тебя, это ненормально, — шепчет Тэхен, почти задыхаясь. — Я просто… Все время хочу тебя, только тебя. Особенно, когда ты смотришь на меня так, будто я — весь твой мир. Чонгук не сразу отвечает. Он смотрит на него близко, слишком близко, так, что Тэхен чувствует дыхание на коже и чувствует, как напряжено его тело. — Ты и есть… Весь мой мир, — медленно отвечает Чонгук, почти касаясь губами. — Ты хорошо это знаешь. — Да, знаю, — говорит Тэхен и снова тянется к нему. Они больше не разговаривают — только сплетаются знакомо, привычно, как две лозы, обвивающие друг друга. Целуются медленно, неторопливо, растворяясь друг в друге. На вкус — горечь и сладость алкоголя, остаточные. Оба забывают о времени. Тэхен чувствует, как Чонгук стояком упирается в его бедро, чувствует это давлением, теплом, и отрывается, чтобы прошептать, почти смеясь: — Блять, снова? Чонгук улыбается куда-то в подушку, утыкаясь лицом, плечи у него чуть подрагивают: — Ты сам начал. Тэхен ухмыляется и снова припадает к его губам. Это, и правда, он начал. Сегодня и тогда, давно, это он. И если когда-то за это придется взять ответственность, он готов. И если наконец спросят, о ком все эти песни — он скажет. Всему миру расскажет, что свое творчество, самого себя и всю свою жизнь отдал одному человеку и никогда не жалел об этом. В начале они говорили друг другу, что это бред, что они вырастут, что все пройдет. Но ничего не прошло — только неведомым образом усиливается. Тэхен чувствует, как чужие пальцы пробираются под кофту — медленно, будто нарочно дразня, — касаются кожи, скользят по спине, оглаживают, вызывая мурашки. От этого он только сильнее целует, прижимается ближе и свою ладонь опускает ниже, сжимая задницу Чонгука. Тот сдавленно охает, дергается, инстинктивно сильнее обхватывая его ногой. — Ты невозможный, — шепчет Чонгук, отрываясь от него. — Ты тоже, — отвечает Тэхен и тянется, целуя его в висок. Потом в щеку. Потом куда придется. В этой слаженности что-то ненормальное — насколько хорошо они друг друга знают. Насколько привыкли друг к другу. Они быстро избавляются от футболок, приспускают штаны с бельем, и Тэхен притягивает Чонгука к себе так, что их члены касаются. Оба вздрагивают, и Чонгук тихо стонет, когда рука Тэхена накрывает их. — Нравится.? — выдыхает Тэхен вовсе не вопросом. Он медленно проводит по всей длине, зная, что Чонгук сейчас думает о его больших ладонях, об их волшебной функциональности. — Тебе вообще надо спрашивать? — Чонгук фыркает и тут же закусывает губу, сжимая плечо Тэхена, когда тот медленно, почти лениво размазывает каплю предэякулята по головке, а потом так же медленно начинает надрачивать. — Нет, — смеется Тэхен: — Я тебя наизусть знаю. — Вот именно, — бормочет Чонгук и утыкается лбом в его лоб. Он хмурится, закрывая глаза, и Тэхен на секунду голову теряет от его красоты, и близости, и всего этого между ними. Того, что больше не помещается в слова. Дрочить насухо — немного грубо, но никто уже об этом не думает. Тэхен двигается быстрее, и тоже отрывисто стонет в чужие губы. Чонгук целует его, резко и страстно — созвучно тому, что происходит внизу, а потом внезапно замедляется, словно оба одновременно чувствуют предел. Дыхание сбивается, лбы снова соприкасаются, и Тэхен останавливается первым, просто удерживая руку на нем, не двигаясь. Некоторое время они так и лежат, тяжело дыша, приходя в себя. Тэхен чувствует, как тело Чонгука постепенно расслабляется — знакомо, по-родному, как после сотен таких же вечеров. Он целует его в висок, коротко, почти буднично. — Иди сюда, — тихо говорит Тэхен. Он подтягивает Чонгука к себе, обнимает, устраивая ладонь у него на пояснице — там, где кожа теплая и чувствительная. Утыкается носом ему в шею, в привычный запах — смесь одеколона, алкоголя и чего-то совсем своего, домашнего. Чонгук выдыхает, расслабляясь окончательно, и их дыхание постепенно выравнивается, становится медленным, будто бы общим. — Знаешь, — говорит Чонгук сонно и широко зевает. — Даже если завтра опять будет пиздец… — Будет, — кивает Тэхен. — Мне нормально, — он пожимает плечами. — Мне тоже, — хмыкает Тэхен. Они лежат так еще немного. Потом еще. Пока напряжение окончательно не отпускает тело, пока тепло не растекается ровно и спокойно, и остается только усталость и это странное, тихое счастье — не яркое и не пьяное, а глубокое и устойчивое. Когда проходит столько времени, что кажется, Чонгук уже уснул, Тэхен осторожно шевелится и говорит, почти шепотом: — Если совсем нам наскучат, переедем. Переедем в Эл-Эй или в Париж, — и, подумав, добавляет: — На самом деле, в Париж даже лучше. Чонгук что-то нечленораздельно мычит, чуть сильнее утыкаясь головой ему под подбородок. — И что же… — бормочет он сквозь сон. — Там нас, наконец, оставят в покое? — Да. Будет просто нормальная жизнь, — улыбается Тэхен. — И мы… — Чонгук замолкает, потом продолжает, путаясь: — Будем бегать вдоль Сены? Ходить в Лувр? — И узнаем, где лучший в Париже круассан. — Как в том меме?.. — слова растягиваются так, что почти растворяются. — Как в том меме, — тихо смеется Тэхен и тянется за большим тяжелым одеялом, накрывая их обоих, подгребая Чонгука ближе, так, что между ними не остается места на лишние мысли и разговоры. Чонгук находит его руку, переплетает пальцы с его пальцами машинально, на автомате, как делал это тысячи раз. — Тэхени-хен… — шепчет он уже почти во сне. — Я люблю тебя. Тэхен касается губами его виска, задерживается там на секунду и отвечает: — И я люблю тебя, Чонгук-а.