zatoichi(in corpore tuo II)

Тишина тут была особенная — не та, что наступает в глубокой ночи, а выученная веками, словно сама земля поклялась молчать. Артём вылез из автобуса, скинул капюшон и вдохнул холодный, вечно сырой воздух. Серая даль — холмы, поросшие елями, чёрные крыши, пыльная дорога, по которой не ездят машины, — казалась вырезанной из старой иконной доски, на которой забылся Бог. Город, куда он прибыл, даже не был городом — скорее, деревней, застрявшей между времён, с облезшими куполами и колоколами, звучащими будто сквозь воду. Названия у этой местности не было на картах. Фёдор, его лучший друг со времён семинарии, послал письмо, в котором значилось просто: «Приезжай к нам, тебе тут понравится. Я тебя сто лет не видел». Артём — худощавый, с тонкими пальцами, густыми бровями, голубыми глазами, в которых всегда горела дерзость. Он не любил длинных разговоров, курил в тени, наблюдая за людьми, как за дикими животными. Его внешность, угловатая и притягательная, не предвещала мягкости. Он был мрачен, но не подавлен — как гроза на горизонте, как скрип церковных дверей, не вовремя открывшихся. Фёдор встретил его с улыбкой, громко, обняв крепко, будто хотел вытряхнуть из него усталость дороги. Длинноволосый, с открытым лицом и наивными глазами, Федя совсем не изменился. В нём всё ещё жила простая вера и желание видеть в каждом человеке что-то светлое, даже если тот давно сгорел изнутри. — Я думал, ты передумаешь, — сказал он, поднимая чемодан Артёма. — Но ты ведь никогда не подводил. Собор оказался не просто зданием — он был существом. Каменные башни казались живыми, своды — дышащими. Всё тут было пропитано чем-то… старым. Не историей — проклятьем. Или тайной. Или Богом, если Он всё ещё был здесь. Настоятель вышел из тени, когда они вошли во внутренний двор. Мирон. Жилистый, с лицом, вырезанным как икона, — но с пустыми глазами. Он не улыбался. Его голос звучал как приговор: — Артём. Мы заждались тебя. Он не подал руки, только развернулся и повёл вперёд, через галерею, мимо учеников. Все были в одинаковых серых подрясниках, и все как один — зашептались между собой, когда они прошли мимо. Артём шёл за Мироном, чувствуя спиной изучающие взгляды; чем дальше шли, стены сгущались. — Ты будешь жить в доме на холме. Он пустует и очень красив. Думаю, ты оценишь его тишину, — сказал Мирон, и голос его был почти холодной лаской. Дом, куда его привели, был старым особняком. Потемневшее дерево, резные ставни, окна, в которых отражались небо и пустота. Внутри пахло воском, пылью и ладаном. Красота его была пугающей — словно красота зала перед казнью. И именно там Артём впервые увидел Глеба. Он сидел на полу, в коридоре, перебирая молитвенные чётки. Его кожа была бледной, волосы — светлые, как пепел, и глаза — прозрачные, нечеловеческие. Он посмотрел на Артёма мимолётно и сразу отвёл взгляд, будто знал, что на него нельзя смотреть слишком долго. — Это Глеб, — небрежно сказал Мирон. — Мой племянник. Он поможет тебе обустроиться. Артём только кивнул. Но что-то в этом взгляде зацепило его — странная смесь кротости и лютой боли, как у зверя, приученного к цепи. Глеб был изгнан не словами — тишиной. Все его избегали, будто прикосновение к нему — это грех, перешёптывались в округе. Он не говорил без разрешения, не смотрел в глаза. Он ел отдельно. Его наказывали за любой, иногда выдуманный, неправильный шаг. Иногда его не было по несколько дней, а потом он возвращался с фиолетовыми тенями под глазами, синяками на запястьях. Но никогда не жаловался. И всё делал молча — убирал в алтарной, мыл полы, носил воду. В его смирении было что-то пугающее. Мирон обращался с ним сурово. Слишком. В нём была не просто строгость — это была демонстрация власти. Но в этих холодных касаниях, в тоне, в котором звучали ярость и привязанность, таилось нечто иное. Нечто, что Артём ещё не мог разобрать. Фёдор не замечал этого. Или делал вид. — Глеб… он просто другой. Но хороший, правда. Просто тут его никто не понимает, — говорил он, словно о животном, которое жалко, но к которому не стоит подходить. Артём понимал:что приехал сюда не только на практику. Его что-то ждало. Или кто-то. И этот дом, и этот собор, и эти люди — были лишь маской. Настоящее — только начиналось. Glebus Он услышал Шатохина ещё до того, как увидел. Шаги — уверенные, с ленивой тяжестью, будто человек не боялся быть услышанным. В этом месте это было редкостью. Здесь все старались ступать тише, боялись потревожить стены. Но не он. Глеб сидел на полу в коридоре второго этажа, напротив окна, через которое свет ложился тонкой полосой на пыльный ковёр. Его пальцы скользили по чёткам, считывая узоры, как слепой читает Писание. Но мысли были не о молитве. Он знал, что сегодня кто-то приедет. Дядя Мирон велел подготовить комнату. Окна — вымыть. Постель — перестелить. Книги — убрать. Личные вещи — спрятать. Комната стала мёртвой, как капсула, готовая принять нового жильца. «Практикант», — сказал Мирон, глядя сквозь него.— Смотри на меня, когда я говорю, — добавил, и Глеб поднял глаза, зная, что лучше бы не поднимал. Он знал, как пахнет страх: воском, кровью и холодной водой из церковной купели. Но когда увидел его — страх сместился. Артём стоял в дверях, как будто знал, что это его место. Куртка, волосы, взгляд — всё в нём было чуждым этому дому. Он не пытался стать частью — просто был. Он увидел Глеба и ничего не сказал. Не осудил. Не отвёл взгляд. Не приблизился. Только кивнул — как равному. Это было странно. Страшно. Приятно. Позже, когда Артём ушёл осматривать свою комнату, Глеб остался на месте. Он закрыл глаза и сжал чётки в кулаке. В голове — тишина. Но сердце било тревогу. Такой человек не задержится тут. Он спустился в подвал, где хранили свечи и инструменты для ритуалов. Не любил это место — потому что тут застыли самые тяжёлые воспоминания. Тяжело дышать. Слышать, как плачет камень. Как гниёт дерево. — Ты смотрел на него, — сказал Мирон, когда зашёл без стука. Глеб не ответил. — Не лезь к нему. Он не для тебя, — продолжил настоятель и подошёл ближе. Его рука легла на затылок Глеба. Мягко. Почти ласково. — Ты знаешь, чем это закончится. Глеб кивнул. Потому что спорить было нельзя. И потому что, возможно, он уже знал — всё началось в тот миг, когда они встретились глазами. И конец теперь неизбежен. Artemius Он знал, что это место будет странным. Чувствовал ещё до того, как вышел из автобуса, — каким-то нервом, что дёрнулся внутри на пустой трассе, где стояли два силуэта: один — радостный, машущий руками, другой — прямой, чёрный, как гвоздь в крышке гроба. Фёдор, конечно, сразу налетел с обнимашками — громко, с матами, будто не прошло и года. Он не изменился — улыбка до ушей, руки тёплые, голос весёлый. Но Мирон… Его взгляд. Как будто Артёма уже заранее судили. Как будто он — вещь, доставленная по назначению. Особняк, куда заселили, был недалеко от храма, по густой, терновником поросшей аллее — старинное здание, поросшее плющом, с проваленным балконом и коваными ручками в форме змей. Внутри — скрип половиц, пыль, зеркало в холле, покрытое тканью. Фёдор помог занести сумки и быстро смылся. Артём остался один. Разложил вещи — неторопливо, с расстановкой. На подоконник поставил плеер и пачку сигарет. На пол — кроссы. На стул — куртку. Книги сложил на стол: Достоевский, Бёрроуз, Библия с вырванной страницей. Обряд укоренения — чтобы пространство стало его. Он вообще был суеверен — не по-церковному, а по-своему. Особняк дышал. Стены — слушали. Иногда сквозняк хлопал дверью, и Артём замирал, сигарета таяла в пальцах. По ночам он слышал шаги. И будто кто-то проходил мимо его двери. Не останавливался — просто знал, что он там. Глеб будто жил в тени, являлся внезапно. Без звука. Без запаха. Просто был — рядом. То за столом, у окна, где крошился хлеб и отскакивали чётки. То в коридоре, спиной к нему, весь в чернильном свете. Глаза у него были светлые, почти белые, но в них — холод. Как у тех, кто слишком долго смотрел в одно и то же место. Артёма это пугало. Но ещё больше — притягивало. В Глебе было что-то изломанное, неправильное, как старая мелодия, сыгранная задом наперёд. И почему-то от него не хотелось отводить взгляд. Иногда он ловил себя на том, что слушает — не тишину, а его дыхание в другой комнате. Он хотел заговорить с ним. Но всякий раз, как открывал рот, — язык натыкался на невидимую стену. И Глеб будто чувствовал это. Он всегда смотрел прямо в глаза. Без страха. Без слов. Как будто видел в нём что-то своё. Артём начал хуже спать. Сны — ломаные, как битый витраж. Он просыпался — потный, с пульсом в висках. А потом снова видел Глеба, стоящего в дверях кухни, с чашкой травяного чая. Без слов. Смотрящего прямо в него. И в этот момент — всё становилось тише. Даже мысли. Что-то было не так. Что-то очень не так. Но уйти он не мог. Не сейчас. Чувствовал, что в этом хаосе нашёл нечто своё. Родное. И смертельно опасное. Prima vice Ночь снова была беззвучной. Луна, разбившаяся о ветви, пускала блики по полу. Артём не спал. Просто сидел у окна, как делал это в последние дни. Пил чёрный чай, курил у раскрытого проёма, смотрел в темноту. Шаги. Не тяжёлые — скорее, почти неслышные, как ветер прошёлся босыми ногами по старым доскам. Он всматривался в темноту. — Ты опять не спишь? — голос Глеба был ниже, чем ожидалось. Не хриплый, уверенный, но тихий — он проглатывал часть слов, не желая быть услышанным. Артём молчал пару секунд. Потом кивнул. — Ты тоже. Пауза. Глеб стоял в тени, но свет от окна едва цеплял его скулу, делая лицо нереальным. Было ощущение, что перед ним не человек, а картина. Что-то из другого времени. — Здесь… странно, — сказал Артём, больше себе. — Как будто место дышит. Но не лёгкими — чем-то другим. — Здесь всё живое, — ответил Глеб, не отрывая взгляда. — Только давно гнилое. Он подошёл ближе. Сел рядом. Артём чувствовал: между ними не просто тишина, а натянутая струна.Запах от блондина был слабый, почти мёртвый: сухой воск, каменная пыль и ладан. Совсем не юношеский. — Тебя все боятся.Почему? Глеб слегка усмехнулся. Почти безэмоционально. — Потому что видят, что хотят. Говорят, мой отец был ужасным человеком. — А Мирон? — он спросил это почти с вызовом. — Мирон… — Глеб посмотрел на свои руки. — Он делает и верит в то, что создала его больная вера и убеждения. Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от слов — от того, как он это сказал. — Всё не так просто, — тихо выдохнул Глеб. — Но если ты не боишься — останься. Matutinum Артём проснулся от странного звука. Резкий, глухой — как будто что-то тяжёлое рухнуло на пол внизу. Он выбежал из комнаты. Сквозь узкий коридор, по лестнице. На полу у входа — Глеб, на коленях, ладонью зажимающий кровь из носа от тяжёлой пощёчины. Мирон стоял над ним, лицо — как маска. Без гнева. Просто процесс. Будто выбивал что-то нечистое. — За что?! — вырвалось у Артёма. Мирон поднял на него взгляд. Спокойный. Неживой. — Он непослушен. Ты не поймёшь, Артём. Некоторые души должны быть сломаны, прежде чем их можно спасти. Глеб не плакал. Не кричал. Просто стоял на коленях, с опущенной головой. И улыбался. Совсем чуть-чуть. — Он не мальчик, — сказал Мирон, шепча. — Он не человек. Ты ведь чувствуешь это, да? Ты сам к нему тянешься. Как мотылёк к мёртвой лампе. Артём хотел что-то сказать, но не смог. Пальцы дрожали. Он смотрел на Глеба, и в голове мелькала одна мысль: «он действительно другой». Все тут было не так, с этими мыслями Артём всё никак не мог уснуть, громко шумел ветер за окном. Так и не сумев —вышел во двор, задумчиво закурил, медленно скользя по резным тротуарам сада, вдали мелькнул огонёк. Присмотревшись, парень увидел, что забрёл на старое кладбище, а тот слабый огонёк — это свет в неприметной часовне. Часовня внутри была пуста, слабый шум раздавался из-под земли. Аккуратно по крутой лестнице Артём спускался вниз, остолбенев на месте. Белый мел, соль, странные символы, и внутри — фигуры в чёрных рясах. Во главе — Мирон. Голос его звучал глухо, как из-под земли, на латыни. Они твердили что-то о спасении. На полу, перед алтарём, стоял сосуд — тёмный, украшенный символами, которые резали взгляд. Один из участников подошёл и, не дрогнув, надрезал себе ладонь, капая кровь внутрь сосуда. За ним — другой. Затем — третий. Мирон поднял сосуд над головой и выкрикнул что-то. Пламя свечей дрогнуло, как от ветра, хотя воздух был недвижим. Артём отшатнулся, во рту пересохло. Его трясло. Он попятился, сердце колотилось как бешеное. Развернулся и почти побежал обратно. Федя сидел на ступеньках особняка— ждал. Он взглянул на Артёма, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Ну вот. Нашёл. — Ты знал, — прошептал Артём. — Что они делают в той часовне? Это… это секта? Это магия? — Это вера, — просто сказал Федя. — Только не такая, к какой ты привык. Здесь — своя сила, свои слова. Мирон — святой, все это знают. А Глеб… ему это нужно. Он же светится, ты ведь тоже это чувствуешь? Артём молчал. Он чувствовал. С первого дня — это странное притяжение, тревогу и одновременно восхищение. Что-то в Глебе действительно было не от мира сего. — Ты ведь не ушёл, — добавил Федя. — Ты стоял и смотрел. Значит, часть тебя уже с нами. Артём отвёл взгляд и не стал спорить. Чертовщина творится здесь, мелькнуло в мыслях. Artemius Он не знал, сколько прошло времени. День и ночь сплелись в одно, особняк жил в собственном часовом поясе, где никто не спрашивал, который час. Артём стал замечать за собой странности. Сначала — безобидные. Он перестал слушать музыку. Она казалась фальшивой. Как будто ничего уже не звучало честнее тишины, в которой шевелится Глеб. Потом — хуже. Он начал засыпать с мыслями о том, каково это — быть на его месте. Просыпаться в теле, которое вызывает у всех страх. Быть проклятием, которого не выбирал. Он смотрел на свои руки и представлял — а если бы на них была кровь. Наказание. Отвержение. Тишина вместо речи. И одиночество, такое густое, что становится частью кожи. Ему было не жалко Глеба. Это было нечто другое. Он чувствовал его как боль, отражённую внутри себя. Слишком ясно. Слишком глубоко. Артём не знал, кто он на самом деле — этот парень, что ходит босиком по холодным коридорам и пьёт травяной чай, как яд. Он не знал, что именно в нём его ломает — эта хрупкая белизна кожи или тяжёлые глаза, или то, как он молчал так, будто это было оружие. Начал искать — в Библии, в древних текстах — и однажды нашёл старую книгу, переплетённую в кожу, с символами, которых не было ни в одной из церковных записей. И в ней — слово на латыни, которое не смог забыть: «Natus cruor» — «рождённый кровью». Они сидели вместе вечером. В комнате, где сквозняк шевелил свечи. Глеб читал. Артём просто смотрел. Словно боялся моргнуть — чтобы тот не исчез. — Тебя действительно считают проклятием? — вдруг спросил. Голос был тихий, будто речь шла о чём-то священном. Глеб оторвался от книги. Уголки губ дрогнули. — Я не проклятие, Артём. Я просто не их. — Кто же ты? Тишина. Артём замолчал. Почувствовал, как в груди сжимается что-то опасное. Глеб наклонился ближе. Их разделяло меньше воздуха, чем между страницами книги. — Перестань смотреть на меня, как на человека, — прошептал он. — Потому что если ты продолжишь — я начну верить, что я им был.И тогда всё разрушится. Я чувствую, ты важен для меня, ты будто ломаешь что-то внутри меня, и мне страшно… страшно, что я действительно превращусь в нечто, которым всю жизнь меня попрекают... Dies Свет в храме всегда был тусклее, чем надо. Словно солнце не хотело смотреть на то, что здесь происходит. Или знало, что в этих стенах свет не главный. Артём сидел на скамье рядом с Фёдором. Деревянная скамья жгла через ткань брюк, будто помнила грехи, о которых здесь молились. — Ты вообще чувствуешь, что это место немного… ну… перекошенное? — спросил он, когда Мирон вышел из алтаря. Фёдор обернулся, улыбнулся так, как он умел — наивно. — Место как место. Стены, свечи, запах ладана. Всё как должно быть. Затем задумался. Поводил пальцем по краю молитвенника. — Так надо. Чтобы очиститься. Он усмехнулся. — Хотя да, иногда тут реально крипово. В течение дня они помогали расставлять свечи, готовили комнату для вечерней службы. Артём читал молитвы вслух, иногда сбиваясь. Фёдор поправлял его мягко, хихикая. Они смеялись, потом резко замирали, когда рядом проходил Мирон. Иногда Артём ловил взгляд кого-то из служителей — и чувствовал, что его уже приравняли к Глебу. Что он тоже чужой. Только ещё не до конца. Miron et Gleb Ночь. Внутренний двор. Каменная стена, капли с крыши. Глеб стоял на коленях в холодной траве. Мирон — рядом. Молчание между ними было мучительным, не как между врагами. Как между теми, кто знает друг о друге слишком много. — Я же сказал: не выходить после службы, — холодно. Без крика. Глеб опустил голову ниже. Его волосы прилипли к лицу от влаги. Он не сопротивлялся. — Я чувствую. Он становится ближе, — сказал Мирон, прикасаясь к его плечу. — Это нельзя допустить. Ты и тварь… — Я не трогал его, — прошептал Глеб. — Но ты думаешь. А это хуже. Я чувствую тоже, я не дурак. Пророчество… оно уже близко. Толстая, из серебра, длинная цепочка с крестами, не похожими на обычные, ударила по лицу, но Глеб не вздрогнул. Только сжал пальцы в мокрой траве. Мирон склонился к нему, шепча почти с нежностью: — Ты — не человек. Ты — ошибка. Я держу тебя здесь, потому что если тебя отпустить — ты уничтожишь всё. Древнее пророчество гласит: да послали на земли чистые. Ибо сияли они своей чистотой нечто кровью нечеловеческой рождённое. Да приказали ему жить и уничтожать жизнь светлую, невинную. Но страдать и жить в тени, подчиняясь воле священной, до тех пор, пока созданный самым чистым не явится, да соединится с монстром и погубит всё живое на свете белом. Молчать становилось невозможно. Острые зубы блондина оголились, острые когти сверкнули на больших пальцах, издав звук, не похожий на человеческий. Блондин прошипел: — Ты. Ты мерзкий трус в обличии праведника. Ты предатель. Ты убил моего отца. Чтобы твоё глупое пророчество не было выдумкой, мразь… Мирон расхохотался — громко, звонко, подняв над Глебом крест. — Стой на месте и не смей дёрнуться. Ты слаб, и если хочешь дёрнуться — я дам тебе испытать судьбу и окроплю святой водой. Он ушёл, оставив Глеба на коленях. А тот не поднялся ещё долго, глядя куда-то в пустоту; он дрожал, пытаясь усмирить свои запертые чувства. Tactus Поздно ночью. Особняк дышит влажным теплом. В комнате Артёма — полутемно, тлеет свеча. Он стоит у окна, слышит, как скрипит пол за дверью. Входит Глеб. Босиком. В тонкой футболке. Тишина между ними — вибрация. — Ты весь в ссадинах… это что, ожог?.. — сказал Артём. Его голос будто шёл не от горла, а откуда-то глубже. — Он делал это снова? Глеб не отвечает. Подходит ближе. Их разделяет уже не два метра, а шаг. — Почему ты не хочешь уехать, ты же давно знаешь, что это место — зло? — Потому что я не могу уйти, — тихо. Артём протягивает руку. Касается плеча. Глеб чуть вздрагивает — не от боли. От прикосновения, которого, кажется, ждал. Его кожа холодная, как мрамор. Но дрожит, как если бы жила. — Ты не проклятие, — говорит Артём. Глеб закрывает глаза. И, впервые за всё время, прикасается в ответ. К его груди. Легко. Там, где сердце. — Тогда почему я хочу твоей крови, и меня бросает в дрожь, когда ты рядом? Артём не отступает. Он чувствует дыхание Глеба на своём лице. Не горячее — прохладное, как ночь за окном. Menses transierunt Снег давно выпал и снова растаял. Весна здесь была гнилой — с запахом сырой древесины и плесени, проступающей на камнях храма. Всё вокруг будто не оживало, а лишь медленно просыпалось от летаргии, не решаясь признать жизнь. Артём уже не считал дни. Он знал только, когда наступает вечер — потому что в это время служители запирали Глеба в келье на верхнем этаже особняка. Мирон делал это чаще. Поводов не нужно было: за взгляд, за неуважительную речь, за то, что Артём слишком долго держал на нём глаза. Однажды Шатохин подслушал: Мирон бил Глеба, порол. Методично. Как будто не наказывал, а выжигал. И всегда повторял одно: — Ты должен помнить о своём «Я», чудовище. Глеб никогда не кричал. Только на его губах потом оставалась кровь, а на скуле — тень улыбки. Улыбка того, кто держит изо всех сил своё нутро. Иногда после таких ночей Артём крался в его комнату. Или Глеб — в его. Тихо. Почти без слов. Просто сидели рядом. Делили молчание с сигаретами. Артём замечал в блондине мелочи: чем дольше смотрел на него, изучал с интересом, тем сильнее его тянуло к нему. Его рот будто стал больше. В моменты, когда он зевал, Артёму казалось, что клыки вонзаются не в воздух, а в реальность. У некоторых есть такая деформация челюсти (у его матери была такая, он хорошо помнил её нежный взгляд и красивую улыбку) — он чувствовал: вдруг в этом есть связь?.. Miron — Он затягивает тебя, — Мирон говорил тихо, держа Артёма за подбородок. Его пальцы были холодные, сухие. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Артём хмыкнул. — Страх — не то, что должно тебя останавливать. Он должен вызывать отвращение. Ты должен видеть — он создан, чтобы разрушать. Он не умеет иначе. Артём ничего не ответил. Но после той беседы Глеба заперли на неделю. latebrae Артем всё равно находил его. Окно с чердака, через старый балкон, прогнивший пол. Шептал в щель под дверью. Оставлял записки между плит в полу. Глеб отвечал. Порой — только взглядом. Порой — прикосновением пальцев к стеклу, когда Артём прятался во тьме за окном. Эта связь не была ни дружбой, ни влечением в чистом виде. Это была жажда — узнавать, слышать, касаться. Даже если через боль. Даже если после неё — кровь. Basium В ту ночь они сидели на полу в библиотеке. Артём пробрался туда через склад. Глеб молчал, спина была разбита. Его голова лежала на коленях Артёма. В глазах — бездна, но спокойная. — Ты веришь ему? — наконец спросил он. Артём отрицательно кивнул. Рука дрожала — он гладил его по волосам. Медленно. Почти как извинение. — Я таким родился. Артём замер. — У меня не было ни толики шанса на свободу, — продолжил Глеб. — Но ты… ты здесь — теперь есть выбор. Он поднял глаза. Лицо было близко, как исповедь. Артём наклонился. И просто сделал это. Их губы соприкоснулись — медленно, неуверенно. Как будто кто-то прикасался к краю бездны. А бездна — в ответ. Глеб вздрогнул, но не отстранился. Его рука легла на шею Артёма. Касание было холодным, как лёд, но внутри всё горело. Поцелуй был тихим, долгим, как затяжной выдох. И в нём было что-то нечеловеческое, но не страшное.И в этот момент Артём понял: он больше не ищет ответы. Он уже выбрал сторону. Miron Мирон чувствовал. Он следил. Говорил уклончиво, но часто бросал Артёму фразы с двойным дном. — Некоторые души не умирают. Они гниют. Возвращаются. Перетекают, как вода. — Он тянет тебя не потому, что ты нужен ему. А потому, что когда-то он тебя уже убил. И однажды добавил, почти ласково: — Беги, пока ты всё ещё человек. Артём сидел на холодном кафеле у подножия мраморной лестницы, ведущей к особняку. Локти на коленях, пальцы сжаты в кулаки. Мир был тих, только изредка в кронах вековых сосен ветер издавал едва слышное завывание — будто кто-то стонал издалека. Артём не знал, зачем остался здесь. Просто не мог уйти. Глеба он не видел весь день, и внутри росло странное напряжение — не беспокойство, а скорее зов, как будто нечто незримое толкало его остаться, ждать… или идти. Он поднялся медленно, почти на автомате. Глаза скользнули по подножию холма, что начинался позади особняка. В высокой траве что-то темнело — полузабытая, заросшая мхом каменная плита. Подойдя ближе, Артём понял: это вход. Старый, со ржавой кованой ручкой, облупленным крестом и потускневшими символами на дверях, чей смысл терялся во времени. Склеп? — мелькнуло в голове. Он не знал, почему потянуло внутрь. Просто… пошёл. Дверь скрипнула, будто застонала от боли. Внутри пахло старой землёй, воском и кровью, давно впитавшейся в камень. Воздух был густым, плотным. На стенах — тёмные фрески, изображавшие сцены, которые не хотелось рассматривать слишком долго. Костяные вставки, вделанные в кирпичи. Узкие коридоры, ведущие вниз, к самому нутру земли. И там, среди теней, в центре круга свечей, рядом с чёрным, обвитым серебром гробом, стоял он. Одетый в рваную тёмную рубашку, почти соскользнувшую с плеч, в алом отблеске пламени он казался чем-то нереальным. Тень, забытая в фамильном прошлом. Глаза светились — не от света свечей, а изнутри. Бледные руки с тонкими пальцами были опущены вдоль тела, на пальцах сверкали острые ногти, в них чувствовалась сила. — Ты пришёл, — прошептал он. Артём не ответил. Он подошёл медленно, будто боясь, что это мираж. Потом резко схватил Глеба за плечи, притянул к себе. Их губы встретились в ярости — не поцелуй, а жажда. Боль, голод, срывающееся дыхание. Артём чувствовал, как дрожит тело под его руками, как Глеб выгибается к нему, будто ломаясь изнутри. — Тебя искал, — прохрипел Артём, сжимая запястья. Его пальцы скользили по тонкому позвоночнику, по спине, оставляя царапины. Глеб отвечал хрипами, губами, что кусали в ответ. — Скажи, что ты мой, — прохрипел Артём, прижимая его к стене. — Я твой. Всегда, — прошептал Глеб. Они рухнули на алтарный камень. Артём срывал с него ткань, губы оставляли следы на шее, на ключицах, на груди. Стон и глухой удар спины о гранит. Глеб тянулся к нему, как к последнему спасению. Его кожа была холодной, но под Артёмом она горела. — Смотри на меня, — приказал Артём. — Только на меня. Он не был нежен. В каждом движении было напряжение, агрессия, обладание. Он вонзался в Глеба, глядя в расширенные зрачки, хватая за горло, будто боялся, что тот исчезнет. Он вгрызался в шею, входил всё глубже, теряя себя. Их тела бились о камень, гулкий звук отдавался эхом. Это было безумие, ритуал. Словно сам склеп впитывал их страсть, пробуждая в камнях древнюю плоть.Они кончили почти одновременно — с рыком, с шёпотом имени, с дрожью, что не отпускала. Артём обнял его, сжав до боли, и впервые за долгое время почувствовал — он жив. — Я не отдам тебя. Никому, — сказал он. А Глеб закрыл глаза, пряча улыбку. Он знал — это только начало. То, что всё это время так отчаянно пытался удержать в заточении Мирон, рядом с брюнетом начинало выползать наружу. Cella eorum В ту ночь Глеб не сказал ни слова. Он просто сидел, прислонившись к стене. Его глаза были другими — глубже. Темнее. Артём чувствовал, как между ними нарастает заряд, как у грозы перед разрядом. Он подошёл, сел рядом. Ни один из них не смотрел друг на друга. — Кто я для тебя? — спросил Артём вдруг. Молчание. Потом: — Спасение. Глеб наконец посмотрел на него. Артём кивнул. Он не понял. Но почувствовал. И, не отрывая взгляда, взял его за руку. Внутри была дрожь. Как будто два мира касались друг друга. И это уже не имело ничего общего с обычной жизнью. Praeparatio ad Diem Clarum Артём проснулся рано. Запах ладана, пыльных свечей и муки витал в воздухе — с утра Фёдор месил тесто для обрядового хлеба, весело мурлыча себе под нос. — Представляешь, — говорил он, — отец Мирон разрешил украсить главный зал живыми цветами! Я думал, он сорвёт мне голову за это предложение! Артём только кивал, стоя у окна. Он видел, как во дворе Мирон толкал Глеба вперёд, держа его за волосы, как собаку. Тот не сопротивлялся. Лишь глаза — стеклянные, без зрачка, без жизни. Мирон что-то шептал ему — медленно, с ядом. А потом ударил. Сильно. Грязно. Без причины. Фёдор не видел. Он продолжал говорить про праздник, про людей, про свечи. Всё это было фоном к другой реальности, в которой Артём жил последние месяцы — той, где под святыми символами скрывалась жестокость, а под страданием — влечение. Insititia Glebi На следующий день Артём снова видел Глеба — тот нёс огромную иконную рамку, будто она ничего не весила. Одна из монахинь уронила ладанницу — она покатилась к лестнице. Глеб резко вытянул руку и поймал её до того, как та упала. Он даже не посмотрел. Просто вернулся к работе. — Ты видел? — прошептал Артём Фёдору, но тот лишь пожал плечами. — У него реакция как у зверя. — Ну… он странный, да. Говорят, у него внутри не кровь, а… — А что? Фёдор сглотнул. — Не знаю. Лучше не знать, правда. Посмеялся Тёма, больше в шутку пугая товарища. Ara Через пару дней Артём снова пробрался в собор вечером, когда все расходились. Тишина обволакивала его. Только запах воска и сухих цветов. Где-то в глубине зала, у алтаря, он услышал скрип. Глеб стоял на коленях, протирая холодный камень подножия. Его пальцы были в крови — тёмной и вязкой. Видно, он поранился об старый резной крест. Белая рубашка прилипла к спине. Он даже не обернулся, когда услышал шаги. — Мирон снова? — спросил Артём, подходя ближе. Ответом стал лёгкий кивок. Артём присел рядом. Положил руку на его плечо. Глеб вздрогнул, но не отстранился. — Это жуткое место, жуткое из-за людей, которые надели маски святых, — тихо шептал брюнет вслух мысли Глеба. — Он зло, он использует тут всех. — Тут я не человек, Артём, — впервые голос Глеба дрогнул. — Я чудовище. Монстр. И я чувствую это рядом с тобой очень отчётливо. Артём наклонился. Их лбы коснулись. — Даже если так… я хочу быть с тобой. Тишина снова поглотила собор. Только капли воды с потолка и дыхание. Артём медленно провёл пальцами по щеке Глеба — кровь. Провёл языком по губам, слизывая вкус железа. Глеб замер. — Хочешь, чтобы я остановился? — прошептал Артём. Тишина. Потом — нет. Их губы столкнулись. Не робко — с голодом, с ненавистью к миру, с желанием укусить, раствориться, исчезнуть. Глеб вцепился в его рубашку, как утопающий, неосознанно выпустив свои острые когти, царапая бедную шёлковую ткань. Артём прижался, чувствуя, как под его ладонью Глеб дрожит. Это так странно — он вампир, но такой уязвимый в его руках. В руках обычного смертного. И в этом поцелуе было больше, чем страсть. Был выбор. Быть с ним — даже если это конец. Artem ex interioribus Он рос в молчании. Родителей не стало, когда ему было девять. Машина, ночь, сильный ливень, крутой поворот… Артём сидел тогда сзади, в детском кресле. Единственный, кто выжил. Он не плакал. Ни на похоронах, ни потом. Просто замкнулся. Его определили в интернат. Там он быстро понял: слабых ломают, а сильных — боятся. Он был другим — не в драках, не в хамстве. Просто смотрел вглубь. Молчаливо. Умело. Стал для воспитателей «трудным», для сверстников — «чокнутым». Он читал по ночам, писал стихи в тетради для математики, курил за гаражами и однажды набил себе первую тату — иглой, пастой и болью. С годами он стал резким, красивым, с колючим взглядом и ухмылкой, которой прятал страх стать снова никому не нужным. А внутри всегда был холод. Ощущение, что он не отсюда. Что его что-то ждёт — вне этой жизни. Intimitas Они лежали рядом, среди свечей, в одной из величественных комнат особняка, с резным потолком и узорами. Артём принёс покрывало, старую подушку и красные яблоки. Глеб ел медленно, как будто впервые пробовал вкус. Большие зубы впивались, словно не в фрукт, а в плоть. Красиво — пронеслось в мыслях брюнета. Он представил себя на месте этого чёртова яблока. Артём смотрел на него, лёжа на локте. — Ты когда-нибудь любил? Глеб не сразу ответил. — Пока не появился ты — нет. — Почему? Артём усмехнулся. — Ты красивый, когда слабый. Он провёл пальцем по его шее, задержался на ключице. Глеб дрогнул. — Ты трогаешь меня, как будто я нечто святое. — Потому что ты — единственный, кто заставляет меня чувствовать. Артём притянул его ближе, губы скользнули по щеке, подбородку и — наконец — по губам. Поцелуй был глубоким, тёплым. Он чувствовал, как Глеб напряжён, но не отстраняется. Как пальцы вцепляются в его рубашку. Как дыхание становится быстрее. Желание и страх боролись в теле Глеба, но он не отстранился. Наоборот — впился в Артёма, будто жаждал этого годами. Артём прервал поцелуй, не убирая лица. — Ты же чистокровный вампир, да? — Артём провёл пальцем по его губам. — Я видел, как ты двигался. Как ты не ел днями. Как ты замирал, когда слышал запах крови. Глеб отвёл взгляд. — Уходи. — Нет. — Артём уселся на колени перед ним. — Ты скажешь мне. Или я заставлю. — И как ты собираешься это сделать? — голос у Глеба стал низким, почти шипящим, улыбка сменилась оскалом. Артём вытащил из кармана маленькое лезвие. Провёл по ладони — кровь тонкой полосой стала стекать по локтю. Поднёс её к Глебу. — Вот тебе правда. Хочешь — бери. Я не боюсь. Глеб застыл. Его зрачки расширились. Губы приоткрылись, и Артём увидел то, чего боялся и жаждал одновременно — острые, инстинктивно обнажившиеся клыки. Рот чуть шире, чем у обычного человека. Красивый. Страшный. — Я… не могу, — прошипел Глеб. Он отвернулся, как будто боролся с собой. — Я не сделаю тебе больно. Артём коснулся его щеки ладонью с кровью. — Я этого и хочу. — Ты не понимаешь… я не смогу остановиться. Мирон прав. Я всё разрушу… и… и… Брюнет надавил всё той же рукой на рот блондина, тем самым заставив замолчать. Глеб замер. Его до недавнего времени белые глаза ярко сверкали зелёным. Было липкое чувство, что Тёме это нравилось — играть со смертью. Блондин из последних сил смотрел в голубые глаза, глядящие настойчиво, с вызовом. Губы Артёма слегка дрожали в ухмылке. В мыслях мелькнуло осознание: он знает… — Этот дом мой. Я приехал именно сюда, потому что незадолго до письма Феди узнал о наследстве. Моя бабка оставила этот особняк мне. Мирон это знает. Он уничтожит нас обоих ради своей веры и этого проклятого, сатанистами места, — сглотнув, продолжил. — Пей, чёртову нахрен, кровь и спаси то, что тебе дорого, пока хоть что-то ещё осталось! Артём стиснул зубы, как только в плоть вонзились острые, как лезвия, клыки. Парень чувствовал: они и есть спасение. Всё, что здесь происходит, эти сектанты, их лидер — погрязли в грехе. Evanitio То, что смерть родителей была не случайна, Шатохин понял, когда ему исполнилось 18. Тогда-то он и узнал о наследстве. Парень поднял архивы. Увидел святую общину. Тогда и решил, что чтобы вернуться домой, нужно стать служителем. Так и поступил в семинарию. На втором курсе получил доступ к архивам, узнал о мертвой династии,о подвигах Отца Олега, все легенды, оттуда — что община — это обычная огромная часть секты, со своими взглядами. И о отце Мироне узнал, и о его лучшем друге, имя которого стерто со всех записей, осталась только аббревиатура — ГГ. Не нужно быть умным, чтобы сопоставить временные рамки и понять. Passio silentii Прошло два дня. Глеба нигде не было. Артём не ел. Не спал. Он возвращался к тому месту, где они лежали вместе. Садился на пол. Протягивал руку в пустоту. Видел, как она дрожит. Ему казалось, что без Глеба воздух стал гуще, как смола, в которой он застрял. Он вспоминал, как прикасался к его коже — той, что была холодной, почти мраморной. Как зрачки Глеба расширялись, будто тварь внутри просыпалась. Он ушёл, чтобы не сожрать его? Но сердце подсказывало, что то, чего он ждал, началось. И это сводило с ума. Артём знал: Мирон не так прост. Он будет бороться. Somnia et praesagia На третью ночь Артёму снился сон: Глеб стоял по пояс в чёрной воде, глаза — как две пропасти, рот — слишком широкий, а клыки блестели в лунном свете. Брюнет проснулся в холодном поту. Он вышел на улицу босиком. Луна была мутной, как глаз слепца. И где-то в темноте он поклялся: — Я найду тебя. Хоть в аду. Incaptivatio Шато пробрался в подвал заветного левого крыла особняка — туда, где редко кто бывал. Место, про которое Мирон однажды обмолвился с неприязнью: "Некоторые комнаты должны оставаться пустыми. Там — только мрак." Запах сырости, гари, железа. И… крови. Свежей. Он шёл на ощупь. Шаг. Другой. Потом — шорох. Цепи. Он резко открыл дверь. И застыл. Глеб сидел на полу, руки в кандалах, кожа в ссадинах, губы потресканы. Глаза — не человеческие. Зрачки вытянуты, губы припухли. Изо рта — нить крови. Но он молчал. — Чёрт… — Артём бросился к нему. — Ты что, с ума сошёл?! Глеб только посмотрел. Прямо. Глубоко. — Я подумал, ты испугался. Артём коснулся его лица. — Испугался бы чего? Глеб склонил голову. — Себя. Меня. Того, чем я стану. — Ты уже такой, — Артём вздохнул, глядя на него. — Но я всё равно здесь. Дурак, может. Но твой. Глеб закрыл глаза, как от боли, и прошептал: — Открой замки. Пока я ещё могу себя сдерживать. Redditio Они пробрались в особняк под утро. Глеб шатался, но идти мог. Тело ослабло — но силы внутри только копились. Артём уложил его на свою кровать, принёс воды. Наблюдал. Что-то изменилось. Он не просто возвращён. Он — возвратившийся ужас. И когда он открыл глаза, Артём увидел в них нечеловеческую древность. Как будто внутри Глеба проснулось что-то, что дремало долгие годы — пока не пришёл он. Артём. И не разбудил. — Я больше не смогу прятаться, — сказал Глеб. — Он знал. Мирон. Он пытался держать меня в цепях, но… я не его. Я даже не себе принадлежу. Я не должен пить твою кровь. Артём сел рядом. — А мне? Пауза. И затем — короткий, рваный поцелуй. Но в нём уже не было робости. Была голодная страсть. Fractura Спустя пару дней они сидели в комнате. За окном шёл дождь, и Артём пил кофе, наблюдая, как Глеб перебирает свои книги. Он всё ещё был слаб, но взгляд был иным — тяжёлым, как ночное небо. — Ты не рассказал мне, — сказал Артём тихо. — Что ты такое. Но я знал правду. Всегда. Глеб остановился. Повернулся. — Я пил кровь ещё до того, как научился говорить. Артём сглотнул. — Что бы ты хотел? — Тебя и мести, — выдохнул Глеб, садясь рядом. — Но… не как люди хотят. И не как чудовище. А как то, что больше. Глубже. Без границ. Ты открыл мне глаза и дал уверенность. Он провёл рукой по его губам. Полумрак комнаты был наполнен тёплым дыханием и звуками сбивчивых прикосновений. Где-то за окном шумел ветер, но в этом мире, сотканном из их тел, всё было тихо, жарко и бесконечно. Артём лежал на спине, лоб влажный от пота, пальцы впивались в бёдра Глеба, сидящего на нём — изогнутого, дрожащего, но всё ещё держащегося за последние осколки самообладания. Он был прекрасен в этом свете — с растрёпанными волосами, красным ртом, приоткрытым от захлёбывающегося дыхания. Его кожа почти светилась — как у статуи, как у призрака, как у чего-то нечеловеческого. Глаза... чёрные, блестящие, слишком голодные. — Глеб, — хрипло выдохнул Артём, — ты можешь... — Я знаю, — перебил тот, наклоняясь ближе. Его голос был почти стоном, почти молитвой. — Ты уверен? Артём обвил его руками, притянул ближе, пока лоб Глеба не коснулся его. — Сделай это. Мне нужно чувствовать тебя полностью. Глеб дрогнул. На мгновение его тело застыло — спина дугой, пальцы вонзились в плечи Артёма, и, будто больше не в силах бороться с жаждой, он склонился к шее. Губы сначала просто касались кожи — как поцелуй, как исповедь. Потом — резкий укол, острый ноготь, а затем зубы вошли быстро, точно и глубоко. Артём выгнулся, застонал. Боль слилась со сладостью. Его тело горело от движения, от близости, от жара, который теперь расплывался по венам и оттого, что кто-то пил из него — не как из сосуда, а как из чего-то священного, любимого. Глеб застонал в ответ — низко, более похожим на шипение, продолжая двигаться, пока его рот не наполнился кровью. Она была тёплая, сильная, пьянящая, как вино, как грех. Он пил, не отрываясь, и в тот момент казался совершенно другим. Артём держал его крепко, словно боялся отпустить. Его стоны становились всё громче, спутаннее. — Да... Чёрт... Ещё... Это было выше разума — только тела, пульсация, хриплое дыхание, толчки, кровь на губах Глеба, которую он не успевал слизывать. Капли стекали по шее Артёма, оставляя алые дорожки, смешиваясь с потом, с остатками поцелуев. Когда Глеб оторвался, глаза его светились. Он провёл языком по губам, слизывая последнее, и смотрел на Артёма, как будто впервые. — Ты... отдаёшь себя, ты всё спланировал, а я иду у тебя на поводу, чёрт. — Да, — прошептал Артём, задыхаясь. — Ты — мой. Тогда Глеб снова наклонился, стиснул его бёдрами и, не отводя взгляда, начал двигаться быстрее — будто хотел раствориться в нём до последней капли, до последнего крика. Блондин замер, прильнув к Артёму — грудь к груди, кожа к коже. Его волосы щекотали ключицу, дыхание было частым, будто он всё ещё ловил себя в этом теле, в этой плотской реальности. Артём гладил его по спине, медленно, размеренно, словно пытался убаюкать что-то дикое, что ещё дышало внутри. — Ты уверен? — прошептал Глеб, не поднимая головы. — Абсолютно, пути назад нет. Они скоро будут здесь? — Артём приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо. Шато провёл пальцем по губам, смазав остатки крови. Глеб усмехнулся. — Мирон говорит, что я — ошибка. Он всегда говорил. — Мирон… — Артём сжал его крепче, в голосе проступила ярость. — Он изуродовал твою веру в себя. Но он ничего не знает. Глеб поднял взгляд. Его зрачки всё ещё были расширены — как у голодного или испуганного. — А если он прав? Что, если я действительно должен лишь подчиняться, скрываться, пить кровь и быть чужим всюду, где бы ни появился? Я — изгой, даже среди монстров. — Нет. — Артём провёл ладонью по его щеке. — Ты — боль, но ты и любовь. Ты — страшный, но ты красивый. В тебе столько света, Глеб, что он жжёт изнутри. Мирон этого не видит. А я — вижу.Мой дядя,он тоже был как я и тоде на оем месте. Молчание повисло между ними. Глеб всматривался в него, будто впервые. Его пальцы дрожали, будто что-то тонкое внутри рвалось наружу. — Я не умею быть свободным, Артём, — признался он тихо. — Я боюсь, что если отпущу себя... если стану собой, то разрушу всё, что люблю. — ...разрушь, — прошептал Артём. — Только не прячься. Не от меня. Глеб прижался к нему, медленно, словно всё, что он так долго сдерживал, наконец-то нашло выход — не в клыках, не в ярости, а в доверии. — Ты первый, кто хочет видеть меня целиком, а не только красивую оболочку. — Я хочу быть с тобой, Глеб. Даже если ты — огонь, в который я сам себя бросил. И в этом обещании не было страха — только пульс, дыхание и дикая, невозможная нежность между теми, кто давно перестал быть просто людьми. Они лежали замерев, почти не дыша. Оба знали: время пришло. Зал был погружён в глухой полумрак, как чрево зверя. Каменные стены дышали сыростью и чужой памятью, с потолка свисали потемневшие от копоти факелы, едва удерживая пламя, что трепетало, как последнее дыхание. Воздух был пропитан железом, воском и молитвами, сказанными слишком давно. Двери дома распахнулись с хрустом, будто сам камень скрежетал зубами. Мирон вошёл первым — высокий, властный, в мантии, шитой алыми крестами, что больше походили на раны. Его лицо было выжжено гневом, глаза — чернее угля. За ним двигалась процессия, будто из потустороннего кошмара: ученики в рясах, лица которых скрывали капюшоны, руки их сжимали ритуальные кинжалы, изогнутые, как змеиные языки. Они шли размеренно, как месиво в полузабытой литургии, и каждый шаг отзывался эхом, будто сама земля знала, что идёт бойня. — Найдите их, — произнёс Мирон, и голос его хлестнул по воздуху, как кнут. — Никто не уходит. Никто не спасается. В центре зала, освещённые тусклым светом, стояли двое. Глеб — бледный, будто высеченный из лунного камня, с лицом неестественно прекрасным, хрупким и страшным. Его глаза светились чем-то нечеловеческим, будто сквозь них смотрел голод тысячелетий. От него тянулась такая тьма, что огонь факелов казался блеклым рядом. Рядом с ним — Артём. Руки за спиной, губы в тонкой усмешке. Он казался спокойным, почти равнодушным, но глаза… глаза сияли, как у влюблённого, что впервые увидел свою погибель. Он был как теневой король в обагрённой короне из чужих жизней. — Все в сборе, — прошептал Артём, не отводя взгляда от Глеба. — Вся их вера сейчас ляжет раскаянием за грехи. И за наши семьи... — тонул в ухмылке брюнет. Глаза Мирона округлились, от настигшей истины. Глеб медленно поднял голову. И что-то щёлкнуло. Будто весь мир согнулся в хребте. Он двинулся — как зверь, как буря, как безумие. Ни крик, ни плач, ни мольба не спасали тех, кто осмелился приблизиться. Его движения были плавны и резки одновременно, как у хищника в танце смерти. Он вырывал глотки, ломал кости, вонзал пальцы в груди, вытаскивая сердца, пульсирующие в его ладонях. Кровь летела в воздухе, как роса на рассвете. Кто-то пытался бежать, кто-то звал Мирона, но все тонули в агонии, словно в болоте. Мирон смотрел, как падают его ученики. Один за другим. Его лицо исказилось — не от страха, а от ярости, не только на них, но и на себя, будучи таким сильным, он не смог противостоять пророчеству. — Ты не должен умереть, так же как и твой отец, мелкая ты тварь! — закричал он, бросаясь вперёд с заточенным ритуальным колом. Но Глеб даже не дрогнул, он лишь исказился безумной ухмылкой. Взмах тонкой руки — Мирон отшатнулся, его голова покатилась к ногам Артёма. Брюнет стоял за спиной Глеба, словно дирижёр без дирижёрской палочки. Его ботинки скрипели о липкую от крови плитку. Он улыбался — медленно, вдумчиво, широко. И в глазах его плясал рассвет, заляпанный кровью. Он любовался.Он гордился.Он восхищался. — Такова свобода, — тихо сказал он, словно произнёс молитву. Блондин обессилено опустился на колени перед ним. Артём с нежностью поправил с лица липкие от крови волосы. — Теперь ты стал собой. Я рядом. Всё хорошо... — шептал он, пока блондин захлёбывался собственным смехом, больше походившим на мерзкий хрип. Боялся ли его Шатохин? Нет. Глеб не причинит ему вреда, он знает это глубоко на подсознании. Теперь их ничего не разлучит.