Дневник баскетболиста

"Тридцатое ноября. Сегодня я впервые укололся героином. Я пришёл к Сокджину. Он давно балуется тяжёлыми. У него в квартире пахнет сыростью, потом и чем‑то сладким, приторным, как гниль. Я знал, зачем иду. Я врал себе, что просто посмотреть. Я всегда так вру. Игла вошла легко. Слишком легко. Будто тело ждало. Тепло растеклось мгновенно. Не как раньше, не волной, не постепенно. Это было как если бы кто‑то вылил кипяток прямо в кровь. Горячая жидкость заполнила вены, и я перестал чувствовать, где заканчиваюсь я и где начинается всё остальное. Мир выключился. Не потух, а именно выключился. Как свет в комнате, где больше никто не живёт. Это другой уровень. Низший и высший одновременно. Дно с иллюзией неба. Ты лежишь в грязи, но тебе кажется, что тебя кто‑то держит на руках. Это ложь. Очень убедительная. Денег на это уходит больше. Намного больше. Таблетки теперь ерунда. Порошок кажется детским развлечением." "Я ворую у мамы. Сначала была мелочь. Потом купюры. Потом перестал считать. Я продаю больше наркотиков. Бегаю, договариваюсь, улыбаюсь людям, которых ненавижу. Я стал быстрым. Холодным. Удобным. В школе я больше не появляюсь. Я даже не думаю об этом. Как будто школы никогда не было. Как будто баскетбол придумал кто‑то другой. Я колюсь каждый день." "Руки в синяках. Вены болят. Иногда я не попадаю. Иногда кровь идёт мимо, по коже. Иногда я смотрю на это и ничего не чувствую. Я чувствую, что умираю. Медленно. Грязно. Каждый день понемногу. И самое страшное, что мне почти всё равно." Юнги долго не мог начать. Потом всё‑таки написал. "Ещё я позвчера впервые обчистил человека. Это была бабушка. Я спросил у неё, как пройти до остановки. Сказал это таким вежливым голосом, каким раньше отвечал учителям. Будто не знал. Будто потерялся. Она остановилась. Посмотрела на меня внимательно, по‑доброму. Улыбнулась. Потом я выхватил сумку. Она упала. Я слышал, как она ударилась о землю. Не сильно. Но достаточно, чтобы мне стало плохо. Не от жалости. От ужаса. От понимания, кем я стал. Я убежал. Мне было больно. Внутри всё кричало. Но мне нужна была доза. А она стоит дорого. Я взял все её деньги. Даже мелочь. Даже смятые купюры, которые пахли старой кожей и чем‑то домашним. Телефон я сдал в ломбард. Не думал. Просто отдал. Получил деньги. Даже не спросил цену. Внутри сумки была цепочка. Тонкая. С крестиком. Я тоже её сдал. Я знаю, что это было последнее. Я знаю, что после такого люди уже не возвращаются назад. Мне стыдно. Стыд липкий, мерзкий, он сидит под кожей и не даёт дышать. Я вижу её лицо. Её руки. То, как она смотрела на меня, будто я был нормальным. Я ненавижу себя за это. Но я не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь, то будет больнее. Потому что без этого я разваливаюсь.  Я знаю, что перешёл черту. Я знаю, что это дно. Но дно оказалось не точкой, а дорогой. И я по ней иду. Я не хочу так жить." Юнги писал дальше, почти без пауз, будто боялся, что если остановится, то его снова накроет. "Кстати, с Юной мы больше не… вместе? Если вообще когда‑то были. Она перестала с нами тусоваться. Просто исчезла. А потом сказала, что я тупая шлюха и что я опустился на дно, когда я попросил денег. Мне плевать. Пусть идёт к чёрту. Вместе со своими богатыми замашками, правильными фразами и чистыми руками. Если она такая правильная, то зачем трахалась со мной? Хотя нет. Мне не плевать. Просто злость удобнее, чем правда." "Сегодня днём я был у Чимина. Точнее, у Намджуна дома. Его не было. Чимин не знал, что я колюсь. Теперь я ношу только длинные свитера и кофты. Но он заметил, что я изменился. Он всё замечает. Всегда. Даже когда делает вид, что смотрит телевизор. И он рассказал. Рассказал правду. Рассказал, как Намджун использует его. "Чимин из детского дома. Когда ему было четырнадцать, его отца убили. Из‑за наркотиков. Кому‑то он перешёл дорогу. Мамы у него не было с самого детства, он даже не помнит её лица. Он рассказывал, как отец бил его. Не «шлёпал». Бил. До крови. Потом отец умер и Чимин оказался в детском доме. А после детского дома в наше время выхода нет. Это не старт. Это пропасть. Он ублажает Намджуна. Своим ртом. Намджун не трогает его там. Делает вид, что он правильный. Говорит, что ждёт, потому что Чимину ещё нет двадцати одного. Больной ублюдок. Разве правильно использовать рот подростка для своих потребностей? Он использует Чимина, как предмет. Как мебель. Как часть интерьера, которая всегда рядом и всегда молчит. И Чимин это знает. Ему нужны деньги чтобы просто жить и есть. Мне его жалко. Он сильнее меня. Он рассказывал всё это спокойно, сидя рядом. Не дрогнул. Не повысил голос. Даже не отвёл взгляд. А я слабый. Я не могу справиться даже с потерей друга. Я не могу пережить смерть Соджуна, не убивая себя каждый день. Я на дне. И самое страшное, что я больше не вижу выхода. Не потому что его нет. А потому что я больше не верю, что заслуживаю его." Юнги поставил последнюю точку. На улице снова дождь.  Уже неделю Юнги не брал в руки мяч. Кольцо на площадке, наверное, всё ещё там, ржавое, перекошенное, ждёт кого‑то другого. Не его. Он проходит мимо окон, отражений, луж и не узнаёт себя. Тело идёт по памяти. Голова нигде. Героин не щадит. Он не договаривается и не даёт второго шанса. Он затаскивает тебя в чёрную дыру медленно, методично, без вспышек и красивых кадров. Сначала ты перестаёшь быть спортсменом. Потом сыном. Потом другом. В конце ты перестаёшь быть человеком. Остаётся тело. Тело, лежащее на чужом диване в притоне, который пахнет плесенью, потом и чужими снами. Грязная одежда липнет к коже. Куртка, которую он не снимал уже несколько дней, стала тяжёлой, как мокрый саван. Под ногтями чёрное. В волосах пепел. На руках следы, которые он прячет машинально. Он лежит и смотрит в потолок. Трещины там похожи на карту города, в котором он больше не живёт. Где‑то там школа. Где‑то больница. Где‑то мама. Всё это как чужие адреса, написанные на конвертах, которые никогда не дойдут. Иногда он пытается встать. Тело не слушается. Иногда он закрывает глаза и надеется, что больше не откроет. Потом приходит боль и надежда исчезает первой. Героин не даёт забыться навсегда. Он держит тебя между. Между жизнью и смертью. Между «ещё» и «хватит». Это самое жестокое место. Юнги думает о баскетболе так же, как думают о детстве: будто это было не с ним. Будто это была роль, которую он когда‑то играл хорошо, а теперь сценарий сожгли.                                          *** Сегодня Юнги не укололся. Сегодня к нему придёт Чимин. Дождливый, серый день висел над городом как мокрое одеяло. Холод пробирал до костей, ломка скребла изнутри, кости тряслись, руки дрожали, как листья на ветру. Мамы дома не было. Она ушла работать на сутки, оставив Юнги одного с этим шумом в голове и с пустотой в груди. Он ходил по квартире, собирая себя по кусочкам, пытаясь дышать ровно. В нужный час Чимин пришёл. Одет нормально, тепло. Куртка на плечах, под ней чёрный свитер, кроссовки мокрые от дождя. Юнги встретил его у двери, пустые глаза встретились глазами Чимина. Никто не улыбался. Не надо было.  Они зашли в комнату Юнги. На тумбочке лежал дневник, который Чимин тут же заметил. — Что ты там вечно пишешь? — спросил он тихо, осторожно. — Не твоё дело, — отрезал Юнги, не поднимая глаз. Хотя ему очень бы хотелось поделиться. Но было страшно. Чимин на секунду нахмурился, в его взгляде мелькнула обида, но он быстро сделал вид, что всё нормально. Сел на край кровати рядом с Юнги, руки в карманах, взгляд устремлён в окно. — А можно я тебе волосы покрашу? — предложил Чимин с лёгкой улыбкой. — Когда я был маленьким, мечтал стать парикмахером.  Да, они были мастерами неуместных вопросов. — Нет, — холодно отрезал Юнги. Чимин пожал плечами, сел ближе, голос стал мягче, настойчивее: — Ну пожалуйста. Юнги замялся, тело дрожало, ломка скребла изнутри. Он хотел сопротивляться, но что‑то в голосе Чимина проникало глубже, чем боль или страх. — Ладно… — выдохнул он наконец. — Делай что хочешь. Чимин встал, лёгкая уверенность в движениях. — Я сейчас вернусь, — сказал он, и улыбка в его голосе была такой, что Юнги понял: это не шутка. Он не думал, что это произойдёт прямо сейчас. Юнги сидел на краю кровати, тело скрюченное, руки дрожали, пальцы сжимали дневник, как будто в нём была последняя ниточка, что держала его за реальность. Холод, ломка, тоска — всё смешалось в густой, вязкой тьме, где мысли плутали без света.  Он начал писать: "Чимин меня бесил, очень. Но я тянусь к нему. Как наркоман к игле. Как цветы к солнцу. Мне хочется видеть его чаще. Иногда, когда я перебарщиваю с дозой, я вижу его. Его образ всплывает в моей голове. Я не понимаю, что чувствую. Я никогда не думал об отношениях с парнем. Но я смотрю на него и мне хочется его поцеловать. Хочется пустить его через себя, как я пускаю героин по вене. Я не считаю его грязным. Мне плевать на то, как он выживает. Он добрый и сильный. Бесячий? Да. Собирается красить мне волосы. Я этого не хочу. Я не пидор. Но я хочу, чтоб он коснулся моих волос. Это же произойдёт? Это неизбежно? Я надеюсь. Я готов разрешить ему любую идею, лишь бы он остался здесь, со мной не надолго. Только когда он рядом, ломка становится тише." "У него красивые рыжие волосы. Они забавно падают на лицо, когда он наклоняется. Хочется помочь убрать, но я не позволяю себе этого. Он одевается хорошо. Чище чем я. Он ухоженный. Удивительно, как он держится после всего, что с ним было. Он красивый. Он редко смеётся, очень. Но когда смеётся, у меня чувство, что я нюхаю самый лучший кокаин в мире. Я не знаю, что со мной происходит. Я злюсь на себя, что тянусь к нему. На себя, что хочу его внимания, хочу его тепла. Когда он рядом, ломка кажется тише, но одновременно боль в груди усиливается будто сердце хочет вырваться наружу. Я боюсь, что это уже не просто влечение. Это как наркотик. Я зависим от него, хотя он ничего мне не дал, кроме взгляда и редкой улыбки." "Иногда я ловлю себя на мысли, что хочу коснуться его рук, просто провести пальцами, увидеть реакцию. Но я сдерживаюсь. Я не хочу, чтобы он подумал, что я слабый. Но каждый жест, каждое движение, каждый звук от него в голове остаётся навсегда. Я помню, как он садился рядом, как его куртка пахла прохладой, как взгляд пронзал меня насквозь. Я никогда не думал, что парень сможет быть для меня таким привлекательным. Я никогда не думал, что захочу кого-то настолько, что тело и разум начнут кричать одновременно. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что это ломает меня так же сильно, как героин ломает вены. Но я не могу перестать думать о нём. Каждый день, каждую минуту, даже когда я колюсь, даже когда падаю в пустоту, его образ всегда рядом. Я хочу, чтобы он был со мной. Не надолго. Просто рядом. Чтобы хотя бы на секунду боль и холод растворились. Но я боюсь, что если позволю себе это, больше не смогу остановиться. Боюсь, что зависимость уже не только от веществ. Боюсь, что я потеряю себя в нём так же, как потерял себя в наркотиках."  Юнги опустил ручку. Сердце гудело, ломка поднималась с новой силой, а в голове мелькали образы рыжих волос, чистой кожи, редкой улыбки. Двадцать минут ожидания растянулись в вечность, и когда дверь щёлкнула, мир, кажется, вдруг сузился только до Чимина и его маленького пакета с краской. Чимин вошёл спокойно, уверенно, будто нес порядок в хаос Юнги. Он поставил пакет, посмотрел на Юнги, а потом сказал:  — Сядь на пол Голос ровный, бесстрастный, но в нём было что-то, что заставляло Юнги подчиниться без слов. Юнги опустился, колени к груди, голова чуть наклонена. Он дрожал. Не только от ломки, не только от холода, но и от того, что кто-то сейчас рядом, кто-то собирается коснуться его тела, его волос, его пространства. Сердце стучало в ушах, дыхание сбивалось, руки потели. Это возбуждение. Чимин встал за его спиной. Он медленно провёл пальцами по волосам, отодвигая пряди, оценивая длину, текстуру. Его руки уверенно чувствовали, но глаза настороженно сканировали Юнги. Волнение Чимина было скрытым, тихим, но ощутимым. Он знал, что Юнги на грани. И это делало его осторожным и вместе с тем странно удовлетворённым, он держит этот момент, как художник держит кисть над холстом. Кисть коснулась волос, лёгкие мазки, точные, но мягкие. Юнги сжался ещё сильнее, дрожал от ощущений, от прикосновения, от запаха краски, резкого и химического, смешанного с теплом тела Чимина. Ещё от Чимина всегда пахло чем-то свежим. Внутри Юнги что-то взорвалось: смесь трепета, беспомощности, странного возбуждения, как будто каждое нервное окончание вдруг ожило. Он закрывал глаза, позволяя всему этому проходить через него, не думая о последствиях. Чимин чувствовал это. Он видел, как Юнги напрягался, как дыхание сбивалось, как руки дрожали. И каждый такой вздох, каждая крошечная реакция давала Чимину чувство контроля и ответственности одновременно. Он наслаждался тем, что может быть рядом, что может создавать, направлять этот момент, но он также понимал хрупкость Юнги. Чимин медлил, прислушиваясь к дыханию, к дрожи, к биению сердца, чтобы не сломать этот баланс. Время растягивалось. Юнги чувствовал, как мир за окнами, за стенами, за его телом растворяется. Он ощущал, как ломка тихо отступает, заменяясь трепетом, как сердце медленно входит в ритм, который задаёт Чимин, как будто их дыхание, движение кисти и трепетные пальцы стали единой линией, по которой течёт странная, болезненно приятная энергия. Юнги не понимал, что это за чувство, не пытался. Волосы Юнги уже полностью пропитались краской, стали тяжелыми и влажными, пряди липли к шее, к плечам, к скулам. Он сидел, чуть склонив голову, весь в растерянности, глаза полуопущены. Чимин усмехнулся, сел напротив. Его улыбка была тихой, почти игривой, но не насмешкой. На него приятно было смотреть: уверенный, аккуратный, сосредоточенный.  На фоне Юнги он выглядел мило, почти домашне. И это смешение милоты и силы каким-то образом усиливало всю напряжённость в комнате. — Прочитай что-нибудь из дневника, — сказал Чимин спокойно, без давления, но с оттенком интереса, будто хотел увидеть внутренний мир Юнги, спрятанный за трясущимися руками и влажными волосами. Юнги кивнул. Уже отказывать не хотел. Он сам не понимал, почему соглашается. Может, потому что доверял Чимину, потому что рядом было что-то безопасное, чего раньше не хватало. Может, потому что слова, записанные в дневнике, казались тяжелыми грузами, которые нужно кому-то переложить, даже если этот кто-то просто сидит напротив, тихо наблюдает и слушает. Он взял дневник, сжал его в руках, почувствовал запах бумаги и чернил.  Сердце билося неровно, дыхание сбивалось. И тогда Юнги открыл его и начал читать, почти шепотом, слова вырывались наружу, как будто пытались сами найти выход, найти понимание, найти Чимина.  "Любовь как мяч, что в руках скользит, Как дрожь в венах, что сердце стучит. Она качает, ломает, зовёт ввысь, И каждый её вздох словно первый приз. Любовь как бег под дождём и снег, Как выстрел адреналина в твой мир. Она манит, соблазняет, зовёт играть, И каждый падший шаг учит снова вставать. Она как доза, что ищешь в темноте, Как свет фонаря на пустой аллее. Любовь берёт, но и возвращает тебя, Словно мяч в руках: свобода и игра. В ней страсть, в ней жар, и холод, и свет, Она рисует мир, где твой и её след. Любовь это спорт, и наркотик, и плен, Но без неё жить невозможно, ведь это не тень" — Еще, пожалуйста,— тихо сказал Чимин, глаза его блестели в полумраке комнаты.  Юнги дрожащими пальцами открыл другую страницу дневника и начал читать вслух, каждый звук словно резал воздух. "Проигрыш это лёд в венах, Каждый шаг к цели превращается в пыль. Я падаю, и мир смотрит сквозь меня, Холодный, равнодушный, пустой. Жизнь как категорический императив, Требует действия, но внутри лишь тьма. Долг? Он раздавлен болью и бессилием, И нет ответа, кроме пустоты и отчаяния. Сердце бьётся, будто под пыткой, Каждый вдох как нож, что режет до костей. Я ищу смысл среди руин себя, Но нахожу только отражение пустоты. Проигрыш не про ошибки, а про суть, Каждое поражение холодный урок, И стою я среди своих обломков, Замерзший, разбитый, без права на тепло." Юнги замолк. Чимин не дышал. Чимин медленно положил руку на колено Юнги, лёгкое прикосновение, но от него пробежала дрожь по всему телу. — Это невероятно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Нет. Обычная бессмыслица, — ответил Юнги, отводя взгляд, стараясь не показать, как зацепило. — Не говори так, — Чимин сжал руку чуть сильнее, но осторожно, словно боялся сломать что-то внутри. Его глаза были холодные, но полные удивления, будто он пытался понять, как такой хаос может быть красивым. Чимин смотрел на его лицо, бледное, тусклое, почти безжизненное. В глазах Юнги отражалась усталость и пустота, но Чимин не мог отвести взгляд. Он не понимал, почему его так тянет к этому хаосу, к этому наркоману, который словно сам разнёс своё будущее вдребезги. Он хамил, курил, ломался, падал и всё равно Чимин хотел защитить его, оберегать, как хрупкий сосуд, полный трещин. Каждый день Чимин думал о Юнги. О его движениях, о том, как он тихо хмурится, как дрожат руки, как глаза ищут что-то невидимое. Внутри него росло странное чувство: смесь жалости, тревоги и какого-то болезненного влечения. Он понимал, что Юнги разрушает себя, но не мог оторваться. Юнги резко закрыл дневник, словно захлопнул крышку гроба, и бросил его на кровать. Бумага тихо хлопнула о матрас и звук показался слишком громким. Они сидели молча.  Чимин продолжал что-то делать с его волосами, аккуратно, методично, как будто это был единственный способ держать реальность в руках. Он то отступал на шаг, оценивая результат, то снова подходил ближе, касался кончиками пальцев прядей, размазывал краску, поправлял. Юнги было всё равно. Ему давно было всё равно на своё лицо, тело, отражение в зеркале. Пусть хоть сгорит. Пусть хоть исчезнет. Главное чтобы рядом кто-то был, дышал тем же воздухом. Ломка то накатывала волной, то отступала. В теле жило беспокойство, мелкое, противное, как насекомые под кожей. Юнги сидел, уставившись в пол, иногда закрывал глаза, иногда открывал, без разницы. Потом Чимин сказал, что всё, пора смывать. Юнги поднялся, пошёл в ванную. Холодная вода ударила по коже, по шее, по затылку. Он смотрел, как зелёная вода стекает в раковину, закручивается в спираль и исчезает в дыре. Символично. Когда он вернулся в комнату с мокрыми волосами, раздражение накрыло внезапно, резко, как удар. Он провёл рукой по голове, посмотрел на ладонь, потом на Чимина. — Это чё за зелёнка, блять? Чимин? Голос был злой, сорванный, нервный. Чимин даже не вздрогнул. Он сидел спокойно, будто ждал этого. — Да ты посуши, красиво будет. — Красиво? — Юнги почти рассмеялся, но смех вышел истеричным. — Ты ебнулся? Меня побьют за вот это. Он ткнул пальцем себе в голову, показывая на мокрые, липкие зелёные пряди. На доказательство собственной нелепости. Чимин поднялся, подошёл ближе. Посмотрел внимательно, долго, будто запоминал. — Ты красивый. Слова повисли в воздухе. Простые. Без шутки. У Юнги внутри что-то оборвалось. Он замер. Мозг отказался принимать информацию. Красивый это не про него. Это про других. Про тех, у кого есть будущее, здоровье, чистая кожа, нормальная жизнь. Про тех, кто не ворует у матери, не колется, не трясётся по утрам. Ему никто никогда этого не говорил. Ни друзья, ни девушки, ни мать. Юнги не нашёл слов. Он просто развернулся и ушёл обратно в ванную. Закрыл дверь. Включил фен. Шум заглушил всё: мысли, страх, это странное тепло в груди, от которого хотелось либо разрыдаться, либо убежать. В зеркале на него смотрел кто-то другой. Он долго сушил волосы. Слишком долго. Фен гудел, как старый двигатель, воздух был горячим, пересушенным, и казалось, что вместе с влагой из головы уходит что-то ещё. Юнги выключил фен и замер перед зеркалом. Волосы были сухими. Странного цвета. Не зелёные — уже нет. Что-то между мятным и выцветшим голубым, как старые больничные стены или бассейн, в который давно не наливали воду.  Чёлка свисала прямо, непривычно, подчёркивая глаза, делая лицо резче и моложе одновременно. Он смотрел на себя в ужасе. И улыбался. Улыбка была осторожная, почти виноватая, будто он делал что-то запрещённое. Он не понимал, что тут красивого. Худое лицо, впалые щёки, синяки под глазами, губы пересохшие. Всё то же самое. Но что-то изменилось. Как будто он перестал быть полностью прозрачным. Если Чимину нравится — значит, пусть. Этого оказалось достаточно. Юнги вышел из ванной и зашёл в свою комнату. Чимин поднял голову сразу. Встал. Подошёл ближе. Он смотрел не спеша, внимательно, как художник на только что законченную работу. В его лице было не удивление, а удовлетворение. Тихая радость. — Офигенно, — сказал он просто. Потом добавил: — Правда. Очень тебе идёт. Юнги неловко повёл плечами. — Ты издеваешься. — Нет, — Чимин покачал головой. — Ты выглядишь красиво. Это слово ударило сильнее, чем любое другое. Юнги опустил взгляд, почесал затылок, будто пытался спрятаться от комплиментов. Щёки слегка потеплели. — Да брось, — буркнул он. — Это же пиздец какой цвет. — Это твой цвет, — спокойно сказал Чимин. — Очень идёт. Он протянул руку, но не сразу коснулся. Секунду сомневался. Потом всё-таки аккуратно поправил прядь чёлки, убрал её с глаз. Прикосновение было коротким, почти случайным, но Юнги почувствовал его всем телом. — Спасибо, — выдавил он. И только потом понял: его не трясёт. Не ищет взглядом рюкзак. Не считает минуты до следующей дозы. Они просидели на полу ещё несколько часов. Не на кровати, а именно на полу, прислонившись спинами к кровати, как подростки, которым почему-то так спокойнее. Пол был холодный, ковёр старый, с вытертыми пятнами, но Юнги было всё равно. Он давно отвык от комфорта. Они почти не говорили. Иногда Чимин что-то рассказывал, коротко, обрывками, без лишних эмоций. Про детский дом, про людей, которые смотрят на тебя, будто ты уже проиграл, даже если ещё стоишь. Юнги слушал. Иногда кивал. Иногда просто сидел, уставившись в стену, и чувствовал, как присутствие Чимина заполняет пространство. В какой-то момент Юнги понял, что время идёт. Слишком быстро. За окном стемнело, дождь стал тише, город устал. — Мне надо идти, — сказал Чимин. Не сразу, будто сам не хотел произносить это вслух. Юнги напрягся. Это было физически больно. Как будто кто-то снова выдернул из него что-то нужное. — Уже? — спросил он, и голос прозвучал слишком тихо. Чимин кивнул. Встал. Натянул куртку. Всё делал медленно, как будто тянул время так же, как и Юнги. Юнги проводил его до двери. Стоял в коридоре, босой, в растянутой кофте с длинным рукавом, с этими странными мятно-голубыми волосами, которые всё ещё казались ненастоящими. — Спасибо, — сказал он снова. Уже увереннее. — Не за волосы. За всё. Чимин улыбнулся краешком губ. — Не за что. И тогда Юнги сделал то, о чём не думал. Просто шагнул вперёд и обнял. Не резко. Не неловко. Крепко. Слишком крепко и слишком долго. Чимин сначала замер. Потом осторожно обнял в ответ. Ладонь легла между лопаток Юнги, тёплая, настоящая. Юнги не отпускал. Считал секунды. Пять. Десять. Пятнадцать. Он знал, что это дольше, чем принято. Знал, что это странно. Но ему было плевать. Он не хотел, чтобы Чимин уходил. Не сейчас. Не в этот холодный, мокрый вечер. — Береги себя, — тихо сказал Чимин ему в волосы. Юнги кивнул, хотя не был уверен, что сможет. Когда дверь закрылась, квартира снова стала слишком большой и слишком пустой. Один наркотик ушел. Пришло время сменить его на другой.                                           *** Кухня была слишком маленькой для всего, что в ней происходило. Мама смотрела на него долго. На волосы. На лицо. На глаза, в которых больше не было сына. — Ты снова под кайфом, — сказала она. Не спросила. Утвердила. — Я это вижу.  — Отъебись, — бросил Юнги, проходя мимо. — Я ничего не сделал. — Ты сделал всё, — голос у неё дрогнул. — Ты сделал всё, чтобы я больше не узнавала тебя. Она схватила тарелку и швырнула её в стену. Грохот был оглушительным. Осколки разлетелись по полу, один ударил Юнги по ноге. Он даже не посмотрел вниз. — Посмотри на себя! — закричала она. — Ты приходишь домой как чужой! Ночами пропадаешь! Худой, грязный, с этим… — она махнула рукой в сторону его головы, — с этим кошмаром! Ты думаешь, я не вижу, что ты колешься? — Заткнись! — он резко развернулся. — Ты ничего не знаешь! — Я знаю, что мой сын исчез, — она плакала и злилась одновременно. — А вместо него остался наркоман, который позорит всё, к чему прикасается! Она снова бросила что-то, вроде кружку. Та ударилась о стол и упала на пол. Юнги сделал шаг к ней. Потом ещё один. Между ними осталось слишком мало воздуха. — Ты всегда была недовольна, — заорал он. — Всегда! Что бы я ни делал, тебе было мало. — Я хотела, чтобы ты жил! — крикнула она в ответ. — А не медленно умирал у меня на глазах! Она замахнулась полотенцем, ударила его по груди. Жалко. По-детски. Этот жест взбесил его окончательно. Он толкнул её. Резко. Не думая. Она отшатнулась, ударилась плечом о шкаф. — Ты что творишь?! — вскрикнула она. Юнги ударил. Кулаком в плечо. Глухо. Неловко. Слишком сильно. Потом ещё раз. — Прекрати! — она отталкивала его, била ладонями по груди. — Юнги, остановись! Он был выше, тяжелее, злее. Его трясло. В голове гудело. Всё, что он копил, вывалилось наружу. — Ненавижу! — выкрикнул он. — Ненавижу этот дом! Тебя! Всё! Она закричала. Не от боли, а от ужаса. Вцепилась ему в волосы. Сильно. До слёз. Потянула, как могла. И вдруг в ней проснулось что-то звериное, отчаянное. Она рванула его за волосы и буквально вышвырнула в коридор. Он споткнулся, ударился спиной о стену, съехал вниз. Голова гудела. Скальп горел. — Убирайся! — кричала она. — Убирайся из моего дома, позорище! Юнги сидел на полу коридора. В ушах звенело. Во рту был привкус металла.  — Мам… — вырвалось у него. Слабо. Почти неслышно. Она не дала ему ни минуты. Ни паузы, ни тишины, ни возможности сказать хоть слово. Юнги ещё сидел на полу в коридоре, упершись лбом в колени, когда услышал, как в коридоре с грохотом выдвигаются ящики, как рвётся молния старой спортивной сумки. Звук был знакомый. Слишком знакомый. Так собирают вещи, когда не планируют возвращать. — Вставай, — её голос был сорванным, хриплым, чужим.  Он встал. Мама стояла на коленях, закидывая в сумку всё подряд: футболки, джинсы, его худи, тетради, дневник, даже кеды, не разбирая, не складывая, будто вырывала куски его жизни и запихивала их в тканевую пасть. — Ты сам выбрал, — плакала она. — Сам! Я больше не буду смотреть, как ты себя убиваешь у меня на глазах! Он шагнул к ней. — Прекрати… — голос сорвался. — Мам, прекрати, пожалуйста. Она вскочила, схватила сумку, распахнула входную дверь в подъезд. Холодный воздух ударил в лицо. И без колебаний швырнула сумку наружу. Та ударилась о бетон с глухим звуком, будто тело. — Забирай! — закричала она. — Забирай всё и катись к черту, к таким же, как ты. Каждое слово било сильнее, чем кулаки. Юнги дёрнулся к двери и тут она снова вцепилась ему в волосы. Жёстко. Отчаянно. Почти безумно. — Ты не мой сын! — рыдала она. — Не мой! Он закричал. От боли. От ужаса. От того, что внутри что-то окончательно лопнуло. Он стал отбиваться , не думая, не контролируя. Ладонями по её лицу. Резко. Слепо. Пнул ногой. Один раз. Второй. — Отпусти! — орал он. — Отпусти меня, идиотка! Она плакала навзрыд, но не отступала. Толкнула его изо всех сил. Он споткнулся о порог. Полёт был коротким, унизительным. Лицо встретилось с бетоном. Холодным. Твёрдым. Безразличным. Удар выбил воздух из лёгких. Во рту пыль. Кровь где-то на губе. Он лежал, не двигаясь, слыша только собственное дыхание и её рыдания. Дверь захлопнулась. Громко. Окончательно. Замок щёлкнул. Юнги остался лежать на лестничной клетке, лицом к серому бетону, с разбросанными вещами рядом. Дом, в котором он вырос, перестал для него существовать. Юнги поднялся с бетонного пола с трудом, каждое движение отдавалось в теле болью. Лицо горело, губы и подбородок были покрыты кровью, смешанной с пылью, нос дышал неровно. Сумка была тяжёлой. Он сжимал её, пальцы сводило от напряжения, руки тряслись, словно сами хотели отпустить, но он не мог. Воздух в подъезде был сырой, пропитанный дождём и запахом асфальта. Юнги делал шаг за шагом, каждый шаг давался с усилием, ноги казались чужими, как будто не принадлежали ему. Лицо жгло, слёзы смешались с кровью, капали на мокрый асфальт, оставляя тёмные разводы. Сердце стучало бешено, крик внутри глотки не находил выхода, только горечь, только адская пустота. Он вспоминал маму: её рыдания, крики, руки, сцепившиеся в отчаянной борьбе, как будто пыталась вернуть того сына, которого уже не было. Юнги злился, боялся, ненавидел, но в каждом шаге чувствовал боль утраты, понимал, что между ними нет места для слов. Он всё ещё слышал эхо её рыданий в голове, смешанное с собственным пульсом, треском бетона под ногами и звуками дождя снаружи. Дорога к Намджуну казалась бесконечной. Дождь стекал по волосам и щекам, одежда промокла, прилипала к телу. Каждый вдох был болью, каждая мысль была тяжёлым грузом. Юнги сжимал сумку ещё крепче, пальцы врезались в ткань. С каждым шагом воспоминания о вчерашнем дне, о драке, о маме, о боли, о слезах и криках, будто увеличивались, накатывали волной, заставляя тело дрожать ещё сильнее. Но он не останавливался. Когда он наконец достиг двери, тело предательски подкашивалось. Юнги шагнул внутрь, дверь была открыта, тело всё ещё тряслось, одежда липла к коже, волосы свисали мокрыми прядями. В квартире стояла тьма и тишина, слышался только скрип старого паркета под его ногами. Намджун сидел на диване, курил, смотрел в никуда, словно всё происходящее вокруг его не касалось. Юнги сжал сумку и тихо спросил:   — Можно у тебя остаться? Слова прозвучали неуверенно, почти шепотом, но в них чувствовалась вся усталость и отчаяние, всё то, что натянуло его на край. Намджун медленно поднял взгляд, вытащил сигарету изо рта, усмехнулся, словно оценивал его жалкий вид: — Плати и делай что хочешь, водяной. Комната глотает его сразу. Низкий потолок, облупившаяся краска, пятна плесени, словно сама смерть решила поселиться здесь на постоянку. Пол и старый ковёр, грязный, с провалами. Стол в углу заставлен пакетиками, пустыми баночками, салфетками.  Кровать в углу, где они Юной занимались сексом. Ты садишься на край, и сразу понимаешь: здесь не спят. Здесь переживают. Здесь ломаются. Окно пропускает тусклый свет. Он режет стену, серую и грязную, делает её еще более тусклой. Полки с книгами, пустыми бутылками. Всё перемешано. Пахнет потом, пылью, табаком и страхом. Он достаёт из сумки свой дневник.  "Сегодня я опустился ещё ниже. Думал, что дно пробито, оказывается, нет. Я бил маму. Сильно. И она меня. У меня теперь нет дома. Я живу у Намджуна. И сейчас я пойду к Сокджину, чтобы взять героин." "Своих друзей я давно не видел. Очень. Они отказались от меня. Им похуй, как и всем. Они больше не тусуются в притоне. Я их не видел. Да и пошли к черту. Предатели." "Я смотрю на своё отражение в грязном зеркале Намджуна. Оно чужое. Я чужой. Пальцы дрожат, когда думаю о героине. Но эта дрожь единственное, что ощущается живым." "Стены здесь дышат. Или это я дышу через стены. Стук сердца заглушает всё, кроме страха. Я снова один. И снова хочу забыться." "Вечером вышел на улицу. Мрак, холод, сирены. Мир ничего не замечает. И мне похуй. Я хочу только иглу. Только момент, когда боль уйдёт. Но знаю, что она вернётся. Всегда возвращается." "Я разложил вещи в комнате. Всё чужое, но что-то знакомое. Куртка висит на спинке стула, как будто ждёт меня. Сумка на полу. На полчаса вышел к Сокджину. Дождь смывал улицу, оставляя блестящие лужи, отражающие фонари. Его квартира это смесь наркотиков и сигаретного дыма. Он протянул мне пакет с дозой. Я взял его, как дитя берёт конфету, не думая о цене. Не думая о том, что эта маленькая вещь съест меня медленно, но верно." "Вернулся обратно, закрыл дверь. Стены сжимались, становились ближе. Я чувствовал их взгляд. В комнате было тихо, кроме скрипа старой кровати и собственного дыхания. Достал шприц. Руки дрожали. Ножницы, вата, пузырёк, всё расставлено передо мной, как инструменты для ритуала. Взял иглу, держал её, глядя на прозрачную жидкость. Сжимаю кулак, чтобы дрожь стала меньше. Вдох резкий, почти больной. Я вставляю иглу. Вижу, как жидкость входит в вену. Жжение в руке как огонь, что течёт по венам. Мозг поднимается на поверхность, как вода из глубокой ямы. Тело замирает. Сначала тишина, потом волна тепла, которая медленно смывает пустоту. Лицо расслабляется, глаза закрываются сами собой. И снова я один, эта пустота становится тише. Я думаю, что могу остаться здесь навсегда, в этом временном забвении, пока героин держит меня на плаву, пока не вернётся реальность, чтобы ударить ещё сильнее." "Сижу на кровати. Тело дрожит. Героин через время медленно выходит из крови. Жар уходит, оставляя только холод и пустоту. Кажется, что каждая клетка кричит от боли, каждая мысль застревает в горле." "Слышу стоны за стенкой. Я знаю, кто там. Я слышу всё: каждый вздох, каждый стон, каждое движение. Хочу закрыть уши, но звук проникает даже в голову. Он прилипает к мозгу, как грязь к подошве обуви." "Не хочу выходить. Не хочу видеть людей. Не хочу, чтобы кто-то трогал этот мир. Мне мерзко. Мерзко от них, мерзко от себя. Я на дне. Тело тонет, разум тонет, всё тонет. Кровать скрипит, стены дышат, воздух давит. Времени нет, только это мучительное, медленное падение. Я не могу ни крикнуть, ни убежать, ни спрятаться. Просто сижу. На дне. Слышу чужую жизнь, и мне хочется только исчезнуть." Юнги сидит на кровати, сгорбившись, будто его медленно складывают внутрь самого себя. Героин уходит из крови, не прощаясь. Он всегда уходит так, тихо, подло, оставляя после себя пустую оболочку и тело, которое больше не хочет быть телом. Сначала холод. Потом дрожь. Потом боль без формы, без причины, просто потому что он ещё жив. Кожа становится чужой, будто её натянули на него по ошибке. Вены пустые, но ноют, как старые провода под напряжением. Он сжимает пальцы, но это ничего не меняет. Комната Намджуна больше не кажется убежищем. Она давит. Она наблюдает. Стены слишком тонкие для таких жизней. Из-за стены всё ещё доносятся звуки.   Юнги замирает. Он не хочет выходить. Не хочет видеть лица. Не хочет знать, кто именно там. Хотя он знает. Стоны за стенкой не возбуждают. Они вызывают тошноту. Они звучат как насмешка. Как напоминание о том, что тело может быть источником удовольствия, а не наказания.  Юнги опускает голову. Плечи дрожат. Он не плачет, в нём слишком мало воды для этого. Только сухое, выжженное нутро и мысль, которая стучит в голове, как гвоздь: он на дне. Не метафорически. Физически. Психически. Экзистенциально. Дно — это когда ты не хочешь ни спасения, ни смерти. Дно — это когда чужие стоны звучат громче твоих собственных мыслей. Дно — это когда ты понимаешь, что даже одиночество тебе больше не принадлежит. Он понимает это внезапно и унизительно просто: в туалет хочется. И пить. Тело всегда побеждает. Юнги открывает дверь комнаты. Коридор тянется, как кишка. Пол холодный, липкий, будто здесь ходят не ногами. Он идёт медленно, стараясь не думать о звуках за стеной, но они всё равно липнут к затылку.  В уборной свет режет глаза. Здесь всё знакомо до отвращения. Эта раковина. Этот унитаз. Это зеркало с пятнами, в которых можно увидеть себя кусками. Два месяца назад он сидел здесь на полу. Таблетки. Горсть за горстью. Юнги умывается. Вода холодная, честная. Струи бьют в лицо, и на секунду кажется, что можно смыть всё: героин, стыд, память. Но вода уходит в слив, а он остаётся. В зеркале лицо, которое он не выбирал. Глаза пустые, как подъезд ночью. И вдруг Соджун. Не образ. Не фантазия. Похороны. Гроб. Тишина, в которой слишком много людей. Лица, делающие вид, что понимают, что произошло. Земля, падающая глухо, как последняя точка в предложении. Сердце сжимается резко. Юнги хватается за край раковины. Дышать тяжело. Не от боли, а от памяти. Он обещал Соджуну, что не будет делать глупостей. Не сдержал обещание. Героин окончательно отпускает. Тепло сменяется пустотой. Пустота требует компенсации. Юнги вытирает лицо рукавом. Идёт на кухню. Наливает воду, пьёт жадно, проливая на подбородок. Вода не помогает. Она просто подтверждает, что он ещё функционирует. Мысль приходит не как соблазн, а как решение. Холодное. Практичное. Без эмоций. Надо уколоться снова. Ради того, чтобы Соджун снова ушёл из головы. Ради того, чтобы стоны за стеной превратились в тишину. Ради того, чтобы сердце перестало так сжиматься. Юнги набрал много героина. Не потому что хотел кайфа. Не потому что хотел власти. А потому что хотел, чтобы мир перестал быть. Он снова воровал. На улицах, в метро, среди людей, которые проходили мимо, не замечая его. Кошельки, телефоны, мелочь. Всё, что можно выхватить, выдернуть, присвоить. Он действовал автоматически, как тело, которое уже давно перестало слушать мозг. Продавал наркотики так же, как дышал: без энтузиазма, без гордости, без надежды. Деньги были просто средство. Средство вернуть героин. Средство вернуть тишину. Средство не слышать, не чувствовать, не помнить. Теперь он снова закрылся в комнате. Комнате, которая постепенно становилась его личным наркоманским логовом. Здесь всё принадлежало ему, но ничто не радовало. Сумка с дневником лежала на кровати. Комната дышала вместе с ним или он дышал вместе с комнатой. Разницы не было. Стены больше не просто давили. Они наблюдали. Они принимали его. Он шёл к ним каждый раз, когда открывал дверь. Он заканчивал на дне. И снова вводил иглу. Теперь здесь был он и героин. Его жизнь сжалась до маленького пространства между кроватью и столом, между шприцем и зеркалом, между ломкой и временным забвением. Юнги сел на кровать. В комнате было тихо, кроме собственного сердца. Он взглянул на иглу. И снова приготовился исчезнуть. Он не помнит, сколько пролежал на полу. Время перестало быть величиной, оно стало вязкой массой, в которой он застрял по грудь. Он просто сидел, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в потолок. Трещины на нём складывались в узоры, похожие на карты мест, где он никогда не будет. Героин работал тихо. Без истерики. Без вспышек. Он растекался внутри, как тёплый туман, и Юнги ловил это ощущение жадно. Тело стало лёгким, ненастоящим. Мысли стали мягкими, округлыми, без острых углов. Он чувствовал себя так, будто лежит на облаках, но знал: это не небо, это просто отсутствие боли. Он знал, что это скоро закончится. Всегда заканчивается. Это знание не пугало. Оно просто было. Как закон физики. Как гравитация. Как смерть, о которой не думаешь, но учитываешь. Он знал и другое: потом будет ещё раз. И ещё. Теперь два раза в день. Не как раньше. Раньше был контроль. Раньше была иллюзия графика, правил, границ. Теперь только необходимость. Он уже не спрашивал себя, зачем. Не оправдывался. Героин стал не удовольствием, а обслуживанием. Как сон. Как дыхание. Как попытка не развалиться окончательно. Юнги медленно моргнул. Потолок поплыл, снова собрался. Где‑то глубоко внутри мелькнула мысль: это не жизнь. Но мысль была слабой. Она тонула в тепле. Он знал, что скоро облака рассеются. Скоро тело потребует ещё. И он даст. Потому что теперь это уже не выбор. Это расписание.