Дневник баскетболиста

Юнги стоял среди людей, но видел их сквозь дымку, будто через мокрое стекло.  Похороны Соджуна.  Лицо его друга всплывало в голове: бледное, худое, но с блеском в глазах, который он никогда не забудет. Все вокруг говорили тихо, кивали, обнимались. Мама Соджуна плакала, тело сжималось в дрожащий комок, друзья теряли слова. Юнги слышал только свой собственный ритм сердца, как будто весь мир ускорился и остановился одновременно. Он видел, как тренер кладёт руку на плечо мамы, как Тэхен держит Минхо, как люди опускают венки. Все эти жесты были чужими, словно в фильме, где он главный герой, но не может произнести ни слова. Юнги открыл дневник в голове, будто бумага может удержать всё это. Писать не было сил, но мысли сыпались сами: "Соджун умер. Я видел его неделю назад. Мы гуляли по Сеулу, смеялись, ели бургеры, курили сигареты. И он говорил, что хочет жить. А теперь его нет. Мама плачет. Я хочу кричать. Я хочу уйти. Я хочу вернуться в ту прогулку, в то мгновение, когда всё ещё было возможно. Я проиграл опять. Я не смог спасти. Я был рядом, но этого было мало. Мир продолжает дышать, но он не дышит. Я стою здесь и чувствую себя слабым, как никогда. Но я жив. И это ужасно." Юнги держал дневник плотно, как будто его страницы могли удержать Соджуна рядом хотя бы на мгновение. Он молчал, но в голове повторял: До встречи, друг. До встречи. Перед тем, как крышка гроба закрылась, он вновь поцеловал друга в лоб.

***

Дождь барабанил по курткам, по мокрым лавкам, по земле, образуя бесконечные стекающие потоки. Юнги, Тэхен, Чонгук и Минхо пришли на площадку после похорон. Все в костюмах, куртки сверху, руки сжимали пиво. Атмосфера была странно легкой, но только для них троих. Они сели на лавочку возле площадки. Чонгук, пытаясь снять напряжение, начал шутить: вспоминал смешные моменты с Соджуном, его нелепые попытки поймать мяч, как он падал, как его отшила самая красивая девушка в школе. Минхо подхватил, смеялся и махал руками, оживляя воспоминания. Но Юнги молчал. Смотрел в землю, в дождь, в падение капель, которые отражались в лужах, будто мир вокруг растворялся. Вдруг он резко выдал: — Хоть кто-то из вас его навещал? Никто. Так что хватит говорить про него так! Слова отрезали воздух, как холодный нож. Друзья замерли. Юнги чувствовал, как слёзы подступают, горло сжимается. Тэхен медленно подошел, положил руку на плечо: — Друг, всё в порядке… Юнги резко отстранился, голос дрожал, но был жёстким: — Нихуя не в порядке! Вас всем было плевать на него! — Юнги, успокойся, — пытался Чонгук, но его голос терялся в гуле дождя. — Не успокаивай меня! — крикнул Юнги. — Вы смеётесь над ним после того, как он умер, а никто из вас даже не заходил к нему в палату! Чонгук замер, глаза расширились, пиво почти вылилось из руки. Тишина. Дождь шумел, сковывал все слова. Слёзы текли по щекам Юнги, капли смешивались с дождём. Тэхен снова пытался его приобнять, но Юнги отстранился. — Я его любил, — выдохнул Юнги, почти шепотом, — а вы? Вам всем плевать. Чонгук и Минхо опустили глаза, Тэхен стоял рядом, молча, руки сжаты в кулаки.  Юнги не мог больше держать себя в руках. Сердце стучало бешено, кровь горела, а слёзы смешивались с дождём на лице. Он резко вскакивает с лавочки, ноги барабанят по лужам, вода летит во все стороны, брызги падают на мокрые куртки друзей. — Сука! — кричит он, не разбирая слов. — Сука! Каждый шаг был как удар по себе. Он пинает лужи ногой, с силой, чтобы выбросить наружу всю ярость и бессилие. Холодная вода взлетает вверх, стекает по штанинам, по курткам. Юнги хватает пустую бутылку из рук Минхо и, не думая, швыряет её об землю. Стекло треснуло, разлетелось осколками, резкий звук разорвал дождь и тишину. Сердце, которое казалось уже готовым лопнуть, будто захотело подстроить ритм под этот хаос. — Вы не понимаете! — кричит он, размахивая руками, поднимая грязь и воду с мокрой площадки. — Вы даже не пытались! Вы эгоистичные кретины! Тэхен и Чонгук пытаются подойти, обнять, успокоить. Минхо отступает на шаг, прижимая руки к груди. Но Юнги уже далеко внутри себя, далеко от них и от себя самого. Каждое движение, каждый удар по луже, каждая треснувшая бутылка, это попытка выбросить боль наружу. Юнги резко обернулся к друзьям, мокрый, дрожащий, с каплями дождя, смешанными со слезами на лице. Сердце стучало, словно пыталось вырваться наружу, голос трясся, но слова вырывались с катастрофической силой: — Вы все виноваты! — выкрикнул он, шагнув к ним, ноги утопали в лужах. — Вы просто сидите, пьёте пиво, шутите, а когда он болел, когда он умирал, то никто из вас не был рядом! Никто! Чонгук открывает рот, чтобы что-то сказать, но Юнги перебивает: — Не смей оправдываться! Вы думали, что это смешно, думали, что можно заменить его после болезни, как будто он был лишним, как будто это всё игра! Минхо прижимает руки к лицу, пытаясь сдержать себя, Тэхен делает шаг вперед, словно хочет успокоить, но Юнги не слушает: — Только правда в том, что он лучше вас всех вместе взятых! Он размахивает руками, капли дождя и грязь летят вокруг. — Я не могу больше, — крикнул он, голос сорвался в дрожь. — Вы не заслуживаете даже вспоминать его имя... Тишина повисла между ними, смешавшись с шумом дождя. Друзья стояли ошарашенные, молча, не зная, что сказать.  Юнги развернулся, ноги скользили по мокрой площадке, разбрызгивая лужи вокруг. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём, капли падали в глаза, мешали видеть, но он почти не замечал. Сердце колотилось, дыхание рвалось рывками, тело дрожало от усталости, холода и боли. Он шёл молча, не оглядываясь на друзей. Словно каждый шаг отрывал его от ярости, но оставлял пустоту, которую никто не мог заполнить. Дорога домой казалась длинной, бесконечной, серой лентой дождя, мокрых крыш и фонарей, отражающихся в лужах. Мысли смешивались: похороны Соджуна, похмелье после доз, разочарование в друзьях, вина перед мамой. И всё это давило, сжимало, заставляло идти вперёд, к дому, к маме, к тому месту, где ещё остался свет. Было стыдно возвращаться домой. После всех своих побегов, после каждой дозы, после каждого бессмысленного вечера в притоне, он почти не появлялся дома. Сутки проходили, а он не говорил ни слова маме, не смотрел ей в глаза. Сейчас же Юнги зашёл в квартиру, промокший до костей. Скинул мокрую куртку на пол, капли воды растеклись по плитке. Сердце колотилось бешено, руки дрожали. И вдруг, не выдержав, он ударил кулаком в стену. Боль пронзила кисть, но это не имело значения. Мама выбежала с кухни, глаза полны тревоги. Она знала, что произошло. Она обняла его, прижимая к себе, будто хотела удержать весь мир внутри его дрожащего тела. Юнги ещё сильнее разрыдался в её объятиях. Слёзы текли, горло сжималось, дыхание сбивалось, но где-то внутри стало легче. Тепло мамы, запах домашней кухни, её руки на его плечах, всё это давало ощущение, что хоть на миг он снова может быть ребёнком, которому позволено плакать, которому позволено быть слабым. Юнги забрался в свою спальню, старая комната казалась теперь чужой, стены серые, плакаты выцветшие, почти не трогали душу. Роднее казалась комната Намджуна, шумная, прокуренная, запах травы и дыма, тепло чужой компании, там он хотя бы мог быть собой. Он сел на кровать, переоделся в сухую одежду, взял дневник и открыл его. Ручка дрожала в пальцах, но слова рвались наружу сами, словно его тело уже не могло держать эмоции внутри. "Друзья предатели. Все они ужасные. Они смеялись, говорили шутки, пили пиво, а он умер. И никто из них не был рядом. Они думали, что это игра, что это не их жизнь, что всё можно обойти молчанием. А я видел. Я видел, как он слабел. Я видел, как его тело сдавалось. Я ненавижу их за это. Я ненавижу себя за то, что не смог их заставить быть людьми." "Мне так больно было видеть Соджуна. Мне больно, что он ушёл. Он не заслужил этого. Ему даже не исполнилось семнадцати. И всё уже кончено. Пошёл нахуй, рак. Я дал волю эмоциям, потому что больше не могу сдерживаться. Слёзы текут, сердце разрывается, а мир продолжает жить, будто ничего не произошло. Я хочу кричать. Я хочу бить стены. Я хочу, чтобы кто-то почувствовал хоть частичку того, что я чувствую. Но никто не чувствует. Никто. Только я и его память. Только я и эта боль." Слова на бумаге становились тяжёлым грузом, который Юнги хоть немного мог положить рядом с собой. Каждая строчка — крик, который он не мог выпустить в мир, каждое слово — попытка удержать хотя бы память о том, кто ушёл слишком рано. На следующий день Юнги не пошёл в школу. И не собирался. После того проигрыша он там больше не появлялся, ни на уроках, ни в зале, ни в раздевалке, где ещё пахло потом и чужими ожиданиями. Школа стала местом, где он облажался публично. А такие места он вычёркивал. Мама уже была на работе. Квартира встретила тишиной. На столе в кухне стояла кружка с чаем, накрытая еда, аккуратно сложенная салфетка, записка с неровным почерком: «Поешь. Я люблю тебя». Юнги не ел. Он оделся механически. Худи, джинсы, кроссовки. Всё то же самое, в чём он исчезал из дома последние недели. В зеркале в коридоре мелькнуло лицо: осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он задержался на секунду, посмотрел на себя дольше обычного. Ключи. Дверь. На улице было серо. Не красиво серо, а грязно. Асфальт мокрый, воздух тяжёлый, небо низкое, как потолок в притоне. Юнги шёл быстро, будто если остановится, то передумает. Но он не собирался думать. Мысли уже знали маршрут. К Намджуну. Туда, где не спрашивают, почему ты не в школе. Туда, где не смотрят с жалостью. Туда, где можно снова стать онемевшим, а не живым. Пустота после Соджуна была не метафорой. Она была физической. Она болела. Не «грусть», не «тоска», не красивые слова из книжек. Это была настоящая боль, тупая, давящая, как синяк внутри грудной клетки. Как будто кто-то вырвал кусок и не зашил. Воздух проходил сквозь дыру, и от этого становилось только холоднее. Юнги шёл и чувствовал, как эта пустота тянет вниз. Болели плечи. Болел живот. Болела голова. Болело всё, что ещё вчера называлось телом. Он ловил себя на мысли, что если бы это была рана, её можно было бы перевязать. Боль, по его логике, нужно лечить. Боль нельзя просто носить в себе и делать вид, что всё нормально. И он уже знал единственный способ, который работал. Способ, который не задаёт вопросов. Этот способ просто выключал. Юнги понимал где-то глубоко, на уровне остатка разума, что это не лечение. Это отсрочка. Это обман. Это как залить бензином пожар, ярко, быстро, разрушительно. Но сейчас ему было всё равно. И вот он снова сидел в кресле у Намджуна. То самое кресло. Продавленное, с прожжённой обивкой, впитавшее в себя слишком много чужих жизней. Юнги знал его форму наизусть, как оно принимает тело, как подламывается под поясницей. Он нюхал. Без церемоний. Без ожиданий. Просто потому что нужно. Порошок жёг нос, слизистую, уходил внутрь знакомым маршрутом, как старый поезд по ржавым рельсам. Таблетки больше не впирали так сильно. Они больше не делали мир мягким. Не делали тишину глубокой. Не выключали мысли. Юнги сидел, смотрел в стену и чувствовал разочарование. Не злость, а усталую, вязкую досаду. Как от старого плеера, который раньше орал в наушники, а теперь играет тихо, с хрипом, и ты всё равно продолжаешь его включать, потому что другого нет. Тело принимало дозу без благодарности. Как долг. Как рутину. В голове мелькнула мысль, пугающе спокойная: Нужно больше. Не потому что хочется кайфа. А потому что без этого слишком больно быть собой. Юнги сжал переносицу, закрыл глаза. Где‑то на фоне говорил телевизор, Намджун что‑то шуршал на кухне, жизнь шла своим чертовым ходом. Он просто не умеет по‑другому жить. Незаметно выйдя из спальни, Чимин тихо опустился на кресло рядом с Юнги. Мокрое кресло скрипнуло, подстраиваясь под его вес, и в комнате повисло какое-то странное, плотное молчание. Свет от телевизора бросал слабые отблески на лица, отражал капли дождя на окне, и казалось, что время замерло. Юнги сначала не говорил. Его глаза были полуприкрыты, руки дрожали, хотя тело сидело неподвижно. Порошок давал иллюзию тепла, размывал границы боли, но сейчас делал другое — заставлял говорить. Без фильтров. Без защитных масок. — Мой друг… он умер, — сказал Юнги тихо, голос прорывался сквозь дрожь. Слово «умер» звучало громче, чем хотелось, как будто оно эхом отражалось от стен. — Соджун. Я гулял с ним неделю назад, и он улыбался. А теперь нет. Чимин молчал, но глаза были внимательными, чуть настороженными. Юнги продолжал, не замечая его реакции: — Я видел, как боль съедала его. Он закрыл глаза, вдохнул глубоко, будто воздух мог вытянуть из него хотя бы часть этой боли. — Я чувствовал, как он умирает, а я ничего не мог сделать. Каждый день он был частью моей жизни, а теперь его нет. Чимин не сразу ответил. Он смотрел на Юнги, на его дрожащие руки, на глаза, полные слёз и тревоги. — Ты не один, — наконец сказал он тихо. Юнги вздохнул, слегка склонил голову на спинку кресла, глаза блестели от слёз и отражений телевизора. Порошок не выключал мир, он просто размывал границы, делал слова легче, а эмоции тяжелее, чем когда-либо. — Мне плохо, Чимин. Я ненавижу себя. Я ненавижу их. Я ненавижу, что он умер. — сказал Юнги, почти шепотом, но каждое слово резало комнату, как стекло. Юнги вдруг начал трястись. Не сразу, сначала мелкой дрожью в пальцах, потом плечи дёрнулись, зубы стукнули друг о друга. Порошок перестал быть тёплым. Он стал пустым. Оставил после себя только тело, которое больше не знало, как держаться. — Я… — он выдохнул резко, словно воздух обжёг горло. — Я вас всех ненавижу. Голос сорвался, стал выше, резче. — Тебя ненавижу. Намджуна ненавижу. Всех. Вообще всех. Он рассмеялся коротко, истерично, и этот смех был хуже плача. — Какого хрена, а? — слова вываливались кусками. — За что это всё? За что он умер? Руки дрожали всё сильнее, он сжал их в кулаки, будто пытался удержать тело, чтобы оно не развалилось прямо здесь, в этом кресле. — Я ничего не понимаю, — прошептал он. — Вообще ничего. Он замолчал, будто выдохся, будто внутри кончился заряд. В этот момент Чимин сдвинулся ближе. Без слов. Без резких движений. Очень медленно, почти осторожно, как будто Юнги мог рассыпаться от любого неверного жеста. Чимин обнял его. Не крепко. Просто положил руку ему на спину и притянул к своему плечу ровно настолько, чтобы Юнги мог опереться. Его ладонь была тёплой, устойчивой. Не как кайф. Не как вещества. А как что‑то, что не исчезает через двадцать минут. Юнги сначала напрягся. Тело дёрнулось, будто хотело вырваться. А потом сдалось. Лоб упёрся в плечо Чимина, дыхание сбилось окончательно, и из груди вырвался глухой, сдавленный звук. Чимин ничего не говорил. Не гладил. Не утешал словами. Он просто держал. Юнги резко отстранился. Не полностью, просто настолько, чтобы вдохнуть воздух, будто перед новым рывком. Глаза мутные, злые, пустые одновременно. Дрожь не прошла, наоборот усилилась, будто внутри что-то ломалось и требовало продолжения. — Дай мне ещё, — сказал он резко. Он поднял голову, посмотрел на Чимина снизу вверх, почти с вызовом. — У тебя же есть, — голос стал грубым, колючим. — Не делай вид. Ты знаешь где. Ты всегда знаешь. Чимин не ответил сразу. Он смотрел на Юнги долго, слишком долго. В этом взгляде не было страха, не было злости. Только усталость и что-то тяжёлое, взрослое, не по возрасту. — Нет, — сказал он спокойно. Одно слово. Ровное. Холодное. Юнги моргнул, будто не понял. — Что? — Нет, — повторил Чимин. — Я не дам. Юнги взорвался. — Да пошёл ты! — он дёрнулся вперёд, кулаки сжались. Голос сорвался, снова стал хриплым. — Мне плохо, ты понимаешь? Мне больно! Чимин не повысил голос. Он даже не отодвинулся. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Но я не дам тебе то, что тебя убивает. Юнги замер. Эти слова ударили сильнее, чем крик. Он рассмеялся коротко, пусто. Молчание повисло между ними, густое, липкое. Юнги отвернулся, уставился в пол, грудь ходила ходуном. Он ненавидел этот «нет». Ненавидел Чимина за него. Юнги вдруг словно выключили. Злость схлынула так же резко, как накатила. Плечи опустились, спина согнулась, тело обмякло, будто из него вынули кости. Его снова начало трясти, сильнее, глубже, неконтролируемо. Это были вещества. Он это знал. И Чимин это знал. Юнги обхватил себя руками, пальцы вцепились в худи, дыхание сбилось. — Мне… — голос стал тише, сорвался. — Мне хреново. Он поднял на Чимина глаза: красные, влажные, совершенно незащищённые. Агрессии больше не было. Остался страх. И просьба. — Пойдём… — он сглотнул. — Пойдём поиграем в баскетбол. Чимин удивлённо посмотрел на него, но Юнги уже говорил дальше, быстро, будто боялся, что ему не дадут договорить. — Пожалуйста. Просто выйдем. Мне надо двигаться. Мне надо куда-то деть это всё, — он ткнул пальцем себе в грудь. — Я не хочу видеть их. Никого. Ни Чонгука, ни Тэхена, ни Минхо. Вообще никого. Он замолчал на секунду, потом добавил тише, почти шёпотом: — Только тебя. Слова повисли между ними неловко, тяжело. Юнги сам будто испугался того, что сказал, но уже не мог отступить. Он дрожал всем телом, колени подгибались, ладони были холодные, липкие. — Пойдём, а? — почти умолял он. — Я просто покидаю мяч. Чимин смотрел на него долго. Видел не «наркомана», не истерику, не агрессию — видел семнадцатилетнего пацана, которого разорвало горе, вина и ломка одновременно. Которому больно настолько, что он готов хвататься за любое движение, лишь бы не чувствовать. — Ты еле стоишь, — тихо сказал Чимин. — Я справлюсь, — сразу ответил Юнги. — Честно. Я всегда справлялся на площадке. — Он слабо усмехнулся. — Если я там упаду — ну и хрен с ним. Чимин вздохнул. Медленно. Тяжело. Потом встал. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Юнги выдохнул так, будто ему только что разрешили дышать. Он неловко поднялся следом, пошатнулся, но устоял. — Спасибо, — сказал он быстро, будто боялся, что Чимин передумает. Юнги подхватил рюкзак автоматически, будто это был единственный якорь, не дающий ему рассыпаться по дороге. Лямка резанула плечо, но он даже не поморщился. Уже в коридоре, натягивая кеды, он спросил, не поднимая головы: — Намджун не будет злиться? Голос был хриплый, сдавленный. Чимин застёгивал куртку. На этот раз он и правда оделся нормально: тёплая куртка, шарф. Не так, как тогда, в конце октября, когда он дрожал от холода, будто специально наказывал себя. — Нет, — ответил он спокойно. — Он ушёл надолго. И ему сейчас не до этого. Юнги кивнул. Этого было достаточно. Они вышли на улицу. Воздух был сырой, холодный, пах мокрым асфальтом и выхлопами. Город жил своей жизнью: машины, редкие прохожие, свет витрин. Всё это казалось Юнги странно далёким, будто он смотрел на мир через стекло. Первые несколько минут они шли молча. Юнги чувствовал, как шаги понемногу выравниваются, дыхание становится глубже. Тряска не ушла, но стала тише, будто кто-то убавил громкость. Через несколько минут показалась площадка. Та самая. Потёртый асфальт, облезлые линии, старые кольца с сетками, пережившими слишком много зим. Пусто. Ни детей, ни шумных компаний. Только серое небо и мокрая земля. Юнги остановился, будто перед чем-то важным. На секунду просто стоял и смотрел. Он шагнул вперёд, почти осторожно, как будто боялся спугнуть это ощущение. Достал из рюкзака старый, потрёпанный, с облезлой краской мяч. Провёл по нему ладонью. — Научи меня, — сказал Чимин вдруг. Юнги обернулся. На секунду ему показалось, что он ослышался. Чимин сидел на лавочке, локти на коленях, подбородок в шарфе, глаза спокойные. Юнги усмехнулся. Коротко. Нервно. Его всё ещё трясло. Руки были чужими, будто их прикрутили кое-как. Ноги ватные. Голова тяжёлая, как если бы в неё налили мокрого песка. — Ладно, — сказал он. — Но если ты облажаешься, я не виноват. Чимин встал. Подошёл ближе. Асфальт был мокрый, кроссовки скользили. Юнги протянул ему мяч. — Сначала стойка. Ноги чуть шире плеч. Колени мягкие. Не блокируй себя. Чимин повторил. Неловко. Слишком прямо. Слишком аккуратно. — Расслабься, — раздражённо сказал Юнги. — Это не экзамен. Ты не умрёшь, если согнёшься криво. Он сам показал. И тут же понял, что выглядит жалко. Колени дрогнули. Баланс ушёл. Он едва не сел на асфальт. — Отличный пример, — сухо заметил Чимин. — Заткнись, — огрызнулся Юнги, но без злости. Он подошёл ближе, поправил Чимину руки. Осторожно. Почти неловко. Его пальцы дрожали, и он злился на это сильнее всего. — Мяч не держат, как чужую вещь. Его чувствуют. Он твой. Даже если ты играешь плохо. Чимин кивнул. Попробовал отбить мяч. Тот улетел в сторону, ударился о край площадки и закатился под лавку. — Блять, — выдохнул Чимин. Юнги хмыкнул. Он поднял мяч сам. Сделал пару ударов об асфальт. Ритм сбивался. Каждый удар отдавался в запястьях неприятной вибрацией. — Смотри. Он попытался пройти с мячом. Два шага и тело предало. Колени подломились, дыхание сбилось, перед глазами всё поплыло. — Чёрт… — он остановился, уперев руки в бёдра. Чимин ничего не сказал. Просто подождал. Юнги выпрямился. Сглотнул. — Видишь? Я тоже сейчас говно. Это нормально. Он протянул мяч обратно. — Давай. Просто бей. Не думай. Чимин ударил. Раз. Второй. Третий. Всё ещё криво, но уже не так страшно. — Получается, — сказал Юнги неожиданно для себя. — Ты врёшь, — ответил Чимин. — Я редко вру. Они попробовали бросок. Юнги показал, как ставить ноги. Как смотреть на кольцо, а не на мяч. Как выдыхать перед движением. Сам он бросил следом. Мяч ударился о щит и отскочил в сторону. — Вот видишь, — сказал он глухо. — Даже у меня сейчас не летит. Чимин посмотрел на кольцо, потом на Юнги. — Но ты всё равно учишь. Юнги пожал плечами. Он сел на корточки, опираясь локтями о колени. Дрожь никуда не делась. Но стала тише. Как фоновый шум, к которому привыкаешь. Чимин снова бросил. Мяч задел край кольца. Не попал. Но звук был другой. Почти правильный. — Ещё раз, — сказал Юнги. — Не останавливайся. И в этот момент он понял: он сам едва держится, он разваливается, он учит кого-то стоять, потому что самому больше не на что опереться. Его самого ломает. Юнги трясло так, будто холод был внутри, а не снаружи. Ломка шла волнами, накатывала, отпускала, снова возвращалась. Он знал это ощущение. Ненавидел его. Но сейчас рядом стоял Чимин, и это почему-то удерживало его от того, чтобы сесть на асфальт и просто сдаться. — Смотри, — тихо сказал Юнги, встал, подходя ближе. — Не спеши. Баскетбол вообще не любит спешку. Он встал за спиной Чимина. Не вплотную. Почти не касаясь. Но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло через куртку. Юнги поднял его руки, направляя запястья. Пальцы дрожали и у него, и у Чимина, но по разным причинам. — Вот так. Локти мягче. Ты не дерёшься с кольцом. Ты с ним разговариваешь. Чимин усмехнулся краешком губ. — Ты странно объясняешь. — Как умею, — выдохнул Юнги. Он сделал шаг в сторону, но тут же пошатнулся. Мир качнулся, будто площадку кто-то слегка наклонил. Чимин мгновенно обернулся и, не думая, положил руку ему на плечо. Просто чтобы удержать. — Я в порядке, — быстро сказал Юнги. — Не смотри так. — Я ничего не говорю, — спокойно ответил Чимин. Эти слова почему-то задели сильнее всего. Юнги снова взял мяч. Ладони были влажными. Сердце билось слишком громко. Он показал бросок медленно, почти нарочно неуклюже. Чимин повторил. Мяч не попал, но траектория была красивой. Юнги поймал себя на том, что улыбается. Настояще. Без кайфа. — Ещё раз, — сказал он мягче, чем собирался. Они бросали по очереди. Между ними было мало слов и много пауз. В этих паузах Юнги чувствовал, как его тянет вниз, но каждый раз Чимин оказывался рядом. Юнги снова задрожал. Сильнее. Он остановился, согнулся, уперев руки в колени. — Прости… я сейчас плохой учитель. Чимин подошёл ближе. Осторожно, будто боялся спугнуть. — Ты учишь, даже когда тебе хуже всех. Это много значит. Юнги выпрямился. Посмотрел на него снизу вверх. Просто протянул мяч. — Твоя очередь, — прошептал он. Чимин начал попадать не сразу. Сначала мяч каждый раз предавал его, бился о дужку, скользил по щиту, падал коротко, будто нарочно. Он каждый раз морщился, коротко выдыхал, но не злился. Просто снова подбирал мяч и возвращался на линию, как будто решил договориться с этим кольцом по-хорошему. Юнги сидел на корточках у края площадки, обхватив себя руками. Его всё ещё трясло, зубы иногда тихо стучали, но взгляд был цепкий, внимательный. Такой, каким он был во времена, когда баскетбол был единственным наркотиком. — Не силой, — сказал он. — Ты всё время хочешь толкнуть. А надо отпустить. Чимин кивнул. Медленно. Он снова поднял мяч, задержал дыхание, как учил Юнги. Плечи расслабились, это было заметно. Движение стало чище. Почти красивым. Бросок. Мяч ударился о внутренний край кольца, прокрутился, завис на долю секунды и провалился внутрь. Звук был тихий. Почти скромный. Но для них он прозвучал как выстрел. Чимин замер. Смотрел на кольцо, будто оно могло передумать. Потом медленно обернулся. — Я… попал? Юнги усмехнулся. Криво, устало, но по-настоящему. — Ага. Чимин вдруг рассмеялся. Не громко, коротко, искренне, будто сам удивился. Он подбежал к мячу, поднял его, снова встал на то же место. Теперь в движениях появилось что-то новое, осторожная уверенность, как у человека, который только что понял, что у него получается. Второй бросок. Снова попадание. Юнги почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Он поднялся, подошёл ближе, встал рядом. — Запомни это ощущение, — сказал он тихо. — Когда получается не потому, что ты заставляешь. А потому что позволяешь. Чимин посмотрел на него сбоку. В этом взгляде не было торжества. Только благодарность. И странное тепло, которое не имело ничего общего с веществами. — Ты хороший учитель, — сказал он. — Даже сейчас. Юнги фыркнул. — Сейчас особенно плохой. — Нет, — спокойно возразил Чимин. Они бросали ещё. Чимин всё чаще попадал. Не идеально, не серией, но достаточно, чтобы радоваться каждому разу. Каждый удачный бросок он отмечал коротким «да», будто сам себе. Юнги иногда кивал, иногда поправлял стойку, иногда просто молчал и это молчание было важнее слов. Когда Чимин в очередной раз попал, он обернулся слишком резко и почти врезался в Юнги. Тот инстинктивно схватил его за предплечье, чтобы удержаться самому. Они замерли слишком близко. Юнги почувствовал запах его куртки. Чистый. Настоящий. Совсем не как в притоне. Руки всё ещё дрожали, но теперь не только от ломки. Чимин не отстранился. — Спасибо, — сказал он тихо. Юнги отпустил руку, сделал шаг назад. Сердце билось неровно. — Не за что. У тебя получается. Они собирались уходить. Он полез в карман худи, долго шарил дрожащими пальцами, будто искал не деньги, а повод не уходить. Купюра была мятой, тёплой от тела, пахла потом и табаком, деньгами, которые никогда не бывают чистыми. Он протянул её Чимину, не глядя в глаза. — Отдай Намджуну. Чимин взял купюру без вопросов. Пальцы сомкнулись аккуратно, почти бережно, словно это было что-то хрупкое. Он кивнул. Как человек, который слишком рано понял, что ничего не исправляет, но кое-что может не ухудшить. — Отдам. Юнги наконец поднял взгляд. — Пока. — Пока, — ответил Чимин. Они разошлись в разные стороны, не оглядываясь. Так проще. Так безопаснее. Юнги пошёл домой. К маме. К квартире, где всё было слишком знакомым и оттого болезненным: скрипучие ступени, запах старого порошка для стирки, чужие голоса за дверями соседей. Дом ждал его молча, как всегда. Не осуждал. Не спасал. Просто был. Чимин пошёл в другую сторону. Туда, где формально тоже был адрес, ключи и крыша над головой. Но словом «дом» он это не называл. Дом это когда можно оставить обувь у двери и не ждать удара. Когда тишина не давит. Когда тебя не покупают и не держат рядом как мебель. Он шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как холод медленно возвращается под кожу. День был пустой, но странно честный. *** Юнги только захлопнул дверь, как в него врезался крик. Мама стояла посреди коридора, в руках кухонное полотенце, мокрое и скрученное, как хлыст. Лицо красное, глаза воспалённые, будто она не плакала, будто она воевала. — Мне звонили, — сказала она. Не крича. Это было хуже. — Мне позвонили из школы. Юнги не успел даже вдохнуть. — Тебя исключили. Полотенце ударило его по груди. Потом ещё раз по плечу. Больно не было. Больно стало позже. — Ты понимаешь, что ты сделал?! — она шла на него, не останавливаясь. — Ты понимаешь, что с тобой теперь будет?! Юнги отступал назад, спотыкаясь о собственные кроссовки, о рюкзак, о стены этой квартиры, которая вдруг стала слишком маленькой. — Перестань! — крикнул он и попытался перехватить её руку. Она вырвалась и ударила снова. Полотенце щёлкнуло по щеке. Юнги дернулся, в голове вспыхнуло. — Ты совсем с ума сошла? — заорал он. — Хватит! — Это ты сошёл с ума! — закричала она в ответ. — Я тебя растила одна! Я всё для тебя делала! Она толкнула его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие и врезался спиной в шкаф. Вешалки загремели, куртки посыпались на пол. — Ты меня ненавидишь? — выкрикнула она. — Скажи прямо! Иначе я не понимаю, за что ты так! — Я ненавижу это всё! — сорвался Юнги. — Эту школу! Этот дом! Всё... Он попытался проскочить мимо неё в комнату, но она схватила его за рукав. Ткань треснула. Он рванулся. Она не отпускала. — Ты никуда не пойдёшь! — кричала она. — Ты посмотри на себя! Юнги вырвался резко, почти грубо, и побежал в свою комнату. Сердце колотилось так, будто он снова на площадке и сейчас упадёт. Дверь он не успел закрыть. Она ворвалась следом. — Убирайся из моей жизни, — выпалил он, — Оставь меня в покое! — Это моя жизнь тоже! — она ударила его по руке. — Ты мой сын! Юнги толкнул её. Случайно. Или нет. Она отшатнулась и ударилась плечом о дверной косяк. В комнате стало тихо. На секунду. — Ты меня бьёшь? — прошептала она. Он смотрел на неё и не узнавал ни её, ни себя. — Ты меня довела, — сказал он глухо. — Я каждый день спрашивала! — она плакала и кричала одновременно. — А ты уходил! Ты исчезал! Ты врал мне в глаза! Она снова ударила его полотенцем. Он закрылся руками, отступил к кровати, споткнулся, сел. Она стояла над ним, дрожащая, сломанная, чужая. — Посмотри, кем ты стал, — сказала она. Эти слова ударили сильнее всего. Юнги вскочил, вытолкнул её силой, захлопнул дверь и провернул замок. С другой стороны тут же посыпались удары, не сильные, отчаянные. — Юнги, открой, — плакала она. — Пожалуйста. Он сполз по двери на пол, прижал колени к груди, зажал уши руками. В голове шумело. Тело трясло. Он ненавидел её. Он любил её. Он не знал, как это может быть одновременно. За дверью было слышно, как мама сначала просто стояла. Тишина длилась несколько секунд. Потом раздался глухой стук. Не кулаком. Ладонью. Будто она не хотела ломать дверь, будто надеялась, что дерево поймёт и откроется само. — Юнги… — голос сорвался сразу. — Открой, пожалуйста. Он сидел на полу, прижавшись спиной к двери, чувствовал каждую её вибрацию. Каждый удар отзывался в позвоночнике. Она снова ударила сильнее. Потом ещё. Теперь уже кулаком. — За что?.. — всхлипнула она. — Скажи мне, за что мне это? Юнги закрыл глаза. Перед ними встала картинка, которую он ненавидел больше всего: он маленький, аккуратно одетый, с рюкзаком больше себя, держит её за руку и боится отпустить. — Ты же был хорошим мальчиком… — её голос дрожал, ломался, исчезал. — Ты был таким хорошим… Удар по двери. Потом ещё один. Теперь уже не от злости, а от отчаяния. — Ты приходишь домой через раз, — говорила она сквозь плач. — Ты пахнешь алкоголем. Ты худой, как тень. Ты ничего не ешь. Ты смотришь на меня так, будто я тебе чужая… Она сползла по двери с другой стороны. Юнги почувствовал, как её вес прижался к его спине. Между ними была тонкая перегородка и целая пропасть. Она заплакала громко, некрасиво, по-настоящему. Так плачут люди, у которых отнимают самое важное и не объясняют почему. — Я ночами молюсь, — сказала она. — Я прошу Бога вернуть мне тебя. Не оценки. Не медали. Просто тебя. Её лоб ударился о дверь. Глухо. Несколько раз подряд. — Я не понимаю, — повторяла она. — Я не понимаю, где я ошиблась. Где я тебя потеряла. Юнги сжал зубы так сильно, что заболела челюсть. Он хотел закричать. Хотел открыть дверь. Хотел исчезнуть. — Ты был моим смыслом, — сказала она совсем тихо. — А теперь я боюсь тебя. И боюсь за тебя. Она замолчала. Только всхлипы и тяжёлое дыхание. Юнги не выдержал тишины. Она давила сильнее, чем крики. — Ты ничего не понимаешь, — выкрикнул он сквозь дверь, голос сорвался сразу. — Ты вообще ничего не понимаешь! Он ударил кулаком в дверь с той стороны. Не чтобы сломать. Чтобы почувствовать боль. — Всем плевать на меня, — говорил он быстро, захлёбываясь словами. — Всем. В школе, на площадке, в этой чёртовой жизни. Он сполз ниже, прижимаясь лбом к двери. — Они меня ненавидят, мам. Все. Я это знаю. За дверью всхлип оборвался. Потом тишина. Потом её голос, тихий, надломленный, но твёрдый. — Это неправда. Юнги дернулся, будто его ударили. — Это правда! — заорал он. — Если бы меня завтра не стало, никто бы... — Не говори так, — перебила она. Голос дрогнул. — Пожалуйста, не говори так. Он засмеялся сквозь слёзы. Коротко, истерично. — А как мне говорить? Как? С другой стороны двери что-то сдвинулось. Он понял, что она сидит там же, где и раньше. Спиной к двери. Так же, как и он. — Я люблю тебя, — сказала она. Просто. Без крика. Без упрёка. Эти слова пробили его окончательно. — Не надо, — прошептал Юнги. — Не говори так… — Я люблю тебя, — повторила она. — Даже если ты кричишь. Даже если ты убегаешь. Даже если ты не веришь. Юнги зажал рот рукой, но это не помогло. Он разрыдался громко, по-детски, без стыда. Плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось. — Тогда почему мне так больно? — выдавил он. Она ничего не ответила. Только тихо плакала вместе с ним за дверью. Юнги прижался лбом к двери сильнее, будто хотел пройти сквозь неё, вернуться туда, где всё было проще. Он плакал долго. А она долго не уходила. *** Комната была тихой. Только старые стены, скрипучий паркет и дождь за окном напоминали, что мир всё ещё существует. Мама ушла на работу, холодильник тихо гудел, чайник на кухне стоял пустой. Юнги впервые за долгое время остался один дома. Никого, кроме себя, своих мыслей и скрытых пакетов порошка в тумбочке у кровати. Он открыл тумбочку, достал небольшой пакет, аккуратно насыпал немного, нюхнул. Легкий щипок в носу, тепло растеклось по телу, руки слегка дрожали. Он сел на кровать, скрестив ноги, положил дневник на колени и открыл на чистой странице. Рука дрожала, но он начал писать: "Сегодня я остался один. Тишина давит на голову, но в ней есть что-то настоящее, хотя бы пока. Порошок согревает внутри, и тело слушается меня хотя бы немного. Я могу дышать, не думая о школе, о друзьях, о проигрышах. Я чувствую, как пустота внутри разрастается, но это не страшно. Она моя. Я могу её держать. Соджун бы сказал, что это всё ерунда, что нужно жить. Но он не знает, что значит быть здесь, в этом теле, с этим сердцем, которое разрывается каждый день. Я скучаю по нему и ненавижу себя за то, что всё ещё ищу способы сбежать, даже здесь, дома." "Юна и Чимин не уходят из мыслей. Но сейчас они далеко. Сейчас нет никого. Только я и бумага. Я могу писать, дышать, чувствовать каждый штрих карандаша. И этого достаточно, это как утешение." Юнги писал, не останавливаясь, будто если рука замрёт, то тело рассыпется следом. "Я думал, что смогу остановиться. Все так думают. Каждый наркоман уверен, что он особенный, что с ним будет иначе. Что он сильнее. Это ложь. Самая тупая и самая удобная. Теперь наркотики везде. В моей спальне. В тумбочке у кровати, где раньше лежали тетради. В левом кармане рюкзака, рядом с дневником. Во внутреннем кармане куртки. В носу. В крови. В голове. Я иду и знаю, где что лежит. Я просыпаюсь и первым делом думаю не о еде, не о душе, не о маме. Я думаю, хватит ли." "Я не могу остановиться. Как только меня отпускает, начинается ад. Тело скручивает, будто меня выжимают, как мокрую тряпку. Кости ноют, кожа жжёт, сердце бьётся так, словно хочет вырваться и сбежать без меня. Я становлюсь злым. Я становлюсь пустым. Я становлюсь ничем. Я не хочу это чувствовать." "Когда я употребляю, мне не хорошо. Мне хуже. Голова мутная, язык ватный, мысли гниют прямо в черепе. Я смотрю на себя со стороны и понимаю, что выгляжу отвратительно. Худой. Серый. С потухшими глазами. Но тело перестаёт ломать. И этого достаточно. Это больше не кайф. Это не побег. Не удовольствие. Не протест. Это способ выжить. Это привычка, как чистить зубы, только вместо свежести кровь из носа. Вместо сна провалы. Вместо радости пустота. Я не выбираю. Я просто делаю. Снова и снова. Как животное, которое нажимает на кнопку, потому что знает: если не нажмёт то будет больно." "Я знаю, что это меня убивает. Я знаю, что так долго не живут. Я знаю, что мама плачет каждую ночь. Я знаю, что Соджун умер. На его месте должен был быть я.  Но это ничего не меняет. Я не хочу быть таким. Но я не помню, как быть другим."