Дневник баскетболиста

"Шестой день оказался самым тяжёлым. Чимин спал в комнате. Я лежал на диване, писал. В какой-то момент в голове поселилась мысль: я слишком долго держался. Значит, я заслужил награду. Самая лучшая награда — героин. Он никогда не врал мне, в отличии от людей. Больше всего мне не хотелось обманывать Чимина. Это было первым, что всплыло. Сразу за этим пришло второе — зудящее, липкое, настойчивое. Хотелось снова пустить по вене. Не чтобы стало хорошо. Чтобы стало не так. Я поднялся тихо. Диван скрипнул, и я замер. Сердце билось так, будто я уже бежал. Чимин не проснулся. Я искал ключи долго. Слишком долго, чтобы потом говорить себе, что это было случайно. Я перевернул ящики, трогал стены, заглядывал туда, куда обычно не заглядывают, туда, где прячут вещи, в надежде, что их не найдут. Ключи нашлись на кухне. В шкафчике. В коробке из-под крупы. Смешно, как легко спрятать конец света среди повседневности. Пока я стоял с ключами в руке, я много думал. Думал, что Намджун наверняка ищет меня. Я ведь работал на него. А такие не исчезают просто так. Думал, что у Сокджина точно есть доза, отложенная «на потом», а «потом» это всегда я. Думал, что всё это не побег, а возвращение на своё место. Я пишу это и уже иду. К маме. Смешно, как слово «домой» всё ещё существует для таких, как я. Сейчас раннее утро. Я не знаю, сколько времени. Город ещё спит, и мне кажется, что если я буду идти достаточно тихо, он не заметит, что я снова проиграл. Чимин спит. По-настоящему. Спокойно. Мне стыдно, что я обманул его. Мне стыдно, что я заранее знал, чем всё закончится. Я не смогу бросить." Подъезд пах тем же самым: сыростью, старым бетоном и чьими-то вчерашними ошибками. Юнги знал этот запах наизусть. Он въелся в детство, как дым сигарет в потолок. Второй этаж. Каждая ступень как проверка на право существовать.Он поднялся медленно, держась за перила, будто за единственное, что ещё не предало. Он постучал. Слишком тихо. Потом ещё раз громче, но неуверенно, как будто извиняясь за сам факт своего существования. Полминуты тянулись вечностью. За это время можно было передумать жить. Щёлкнула дверь. Дверь открылась ровно настолько, чтобы не впустить его и не выгнать окончательно. Четверть двери. Четверть сына. Мама стояла за ней. Она не выглядывала. Не смотрела. Как будто если не видеть, то можно не признавать. Юнги протянул руку в щель, как протягивают конечность в пасть зверю, надеясь, что сегодня он не голоден. — Привет, мам. — Привет. Голоса были чужими. Как у людей, которые когда-то знали друг друга, но теперь говорят на разных языках. — Мам… это я. Глупая фраза. Как будто можно быть кем-то ещё. Он нащупывал её ладонь в воздухе, слепо, неловко. Он не видел её лица, только темноту за дверью. Темнота была знакомой. — Возьми меня за руку, мам. Пауза. Слишком длинная для отказа. Слишком короткая для прощения. Она взяла его. Ладонь была тёплой. Живой. Настоящей. Не как у него, холодной, пустой, будто из другого мира. Он почувствовал, как её пальцы дрожат. Почувствовал, как дрожь передаётся ему, будто болезнь. Она заплакала тихо. Так плачут люди, которые давно знали, что этот момент случится. Слёзы капали на его руку. Он смотрел на них и думал, что это, наверное, самое чистое, что касалось его за последнее время. — Ты похудел, — сказала она наконец. Не глядя. — Я знаю. — Ты болен? — Я устал, — сказал он. Это было правдой. Самой честной из всех возможных. Мама сжала его руку крепче. Так держат, когда боятся, что человек исчезнет, если ослабить хватку. — Ты опять… — начала она и замолчала. Ему не нужно было продолжение. Он знал все версии этого предложения. Дверь всё ещё держалась на щеколде. Не «закрыта». Не «открыта». Как и она сама. Юнги стоял в подъезде. В холоде. В запахе чужой жизни. Он держал её за руку через щель. Её пальцы были тоньше, чем он помнил. Или это его ладонь стала слишком пустой. — Мам, мне нужны деньги. Совсем немного. — У меня нет, милый… — сказала она. Голос дрогнул. Предал её. — Всего немного, пожалуйста. Он сжал её пальцы сильнее. Не чтобы сделать больно. Чтобы почувствовать, что она настоящая. Что это не сон, не ломка, не очередная сцена из головы. Мама всхлипнула. Этот звук был хуже любого «нет». — Я не могу, — сказала она. — Я правда не могу. Он кивнул, хотя она этого не видела. Кивнул стене. Кивнул щеколде. Кивнул своей тени на облупленной краске. — Я верну, — сказал он автоматически. Как пароль. Как мантру. Как ложь, выученную наизусть. — Ты всегда так говоришь, — прошептала она. Пауза. В этой паузе уместилась вся его жизнь: площадка, мяч, команда, Соджун, Чимин, шприцы, пол, потолок. — Мам… — сказал он снова. — Мне правда плохо. Злость пришла не сразу. Сначала была пустота, потом дрожь, и только потом она. Горячая, стыдная, детская. Юнги заплакал. Сломанно, как плачут взрослые, когда вдруг понимают, что снова стали маленькими. — Дай мне совсем немного, прошу… Голос сорвался. Он ненавидел себя за этот звук. За то, как в нём слышался не мужчина, не сын, а животное. — Я не могу, сынок. Это слово ударило сильнее, чем отказ. «Сынок» как воспоминание о том, кем он больше не был. Он резко выдернул руку. Стукнул ладонью по двери глухо, по ту сторону, где она стояла. Мама вздрогнула. Он почувствовал это даже сквозь темноту. Представил, как она отшатнулась, как прижала ладонь к груди. — Пожалуйста! — выкрикнул он. — Пожалуйста! Голос треснул окончательно. — Я буду хорошим сыном, — сказал он быстро, отчаянно, как будто торопился успеть. — Я обещаю. Я всё сделаю. Я… умоляю. — Я не дам тебе денег. Как приговор, который уже нельзя обжаловать. Юнги замер на секунду. Эта пауза была хуже удара. В ней что-то оборвалось окончательно. — Дай мне грёбаные деньги! — заорал он. Голос сорвался на хрип, на визг, на что-то нечеловеческое. Он снова ударил по двери, уже кулаком. Глухо. Зло. Бессмысленно. — Сука, дай мне деньги! Это был не крик. Это была истерика тела, которое привыкло получать. Которое больше не умело ждать. По ту сторону двери мама заплакала сильнее. Он услышал это сразу: как она резко вдохнула, как ладонью закрыла рот, чтобы он не слышал, чтобы соседи не слышали, чтобы сама не развалилась. Он представил её — сгорбленную, маленькую, прижатую к двери, будто дверь могла её защитить. — Пожалуйста… — выдавила она сквозь ладонь. — Не надо… Злость накрыла его, как судорога. Юнги сполз на бетон прямо у двери, сел, поджал ноги, уткнулся в колени. Холод прошёл сквозь джинсы, в кости, в позвоночник. Ему было всё равно. Дверь закрылась. Щёлкнула. Тихо, аккуратно, как крышка гроба. Он вздрогнул, потом вскочил и начал тарабанить снова, уже не ладонями, а всем телом. Кулаки. Плечо. Лоб. — Дай мне грёбаные деньги, сука! Слова вылетали грязными, чужими. Он знал: это не он говорит. Но именно это и было страшно, голос всё равно выходил из его рта. — Юнги, уходи… — донеслось из-за двери. Он разрыдался. По-настоящему. Внутри всё перевернулось. В его голове это выглядело предательством. Так всегда выглядит отказ, когда ты зависим: если тебе не дают умереть — значит, тебя бросили. Он сел обратно, плечом упёрся в дверь, будто хотел удержать её собой. Как будто его вес мог что-то изменить. — Мам… — хрипел он. — Пожалуйста… я не могу… мне плохо… Он бил дверь снова. Слабо. Потом сильнее. Ритмично. Как пульс. Как сердце, которое не знает, зачем ещё стучать. — Я умоляю… — голос сорвался окончательно. — Я буду другим…  Слова кончились раньше, чем боль. Он скрючился, прижался лбом двери. Слёзы стекали по носу, по губам, капали на бетон. Слюна. Сопли. Всё вперемешку. Человек, сведённый до физиологии. За дверью — тишина. Эта тишина была хуже крика. Юнги сидел так долго. Пока не охрип. Пока не заболели руки. *** Юнги стоял на переходе. Юна появилась из толпы, как ошибка в уравнении, которую ты надеялся больше никогда не видеть. Короткие волосы. Свежее лицо. Ни слоя, за которым можно спрятаться. Одежда простая, спокойная, как у человека, который больше не воюет с собой. Она выглядела хорошо. Это было оскорблением. Юнги трясло. Не только от холода. Ломка делала тело ватным, мысли липкими. Он шагнул к ней, будто по инерции. Как к прошлому, которое по привычке всё ещё зовёшь по имени. — Привет. — Привет, Юнги. Её голос был ровным. Без яда. Это было хуже ненависти. — Хорошо выглядишь. Она окинула его взглядом сверху вниз, быстро, точно, как врач смотрит на снимок. — А ты паршиво. Честно. Он усмехнулся, но губы не послушались. — У тебя не будет пары тысяч вон? — сказал он, торопливо, будто если не сейчас, то всё разрушится. — Я отдам. По старой дружбе… одолжишь? Слово «дружба» повисло в воздухе, как шутка без слушателя. Юна молча полезла в сумку. Достала кошелёк. Медленно, демонстративно, как человек, который делает это в последний раз. Она вынула купюры. Не протянула. Не положила в руку. Просто кинула к его ногам. Бумага коснулась асфальта мягко. Почти ласково. Мелочь унизительно рассыпалась. Юнги посмотрел вниз. Потом на неё. — Да пошла ты, шлюха! Слово вырвалось грязным, чужим. Как плевок, который летит не туда, куда ты целился. Юна даже не вздрогнула. — Ты на себя посмотри, Юнги, — сказала она спокойно. — Ты самый законченный наркоман в этом городе. Она сделала паузу. — Знал бы ты, что о тебе говорят. Загорелся зелёный. Она шагнула вперёд. На другую сторону. В нормальную жизнь. Не обернулась. Юнги остался стоять. Купюры у ног. Машины проносились мимо, разбрызгивая грязную воду. Он медленно наклонился. Поднял деньги. Руки дрожали так, будто сами не хотели этого делать. Он выпрямился. Посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл в сторону квартиры Сокджина. У Сокджина всегда было одно и то же время года: поздняя осень внутри квартиры. Холод, который не лечится отоплением. Грязь, которую никто не собирается убирать, потому что завтра всё равно будет хуже. Деньги Юны легли на стол неловко, будто им здесь не место. Сокджин пересчитал их быстро. Не глядя в лицо. — Половина. Юнги кивнул. Он всегда кивал. Это была его главная валюта. — Отдам позже. Сокджин пожал плечами. Пожимание плечами человека, который торгует не веществом, а отсроченной смертью. И вот он. Героин. Неделя без него ощущалась как наказание. Тело помнило всё. Каждая клетка знала, чего ей не хватает, и ненавидела Юнги за попытку забыть. Теперь память включилась обратно. Как будто кто-то нажал кнопку «пауза» на боли. Никакого счастья. Только вязкое «нормально». Самое опасное состояние из всех возможных. Мышцы отпустило. Мысли расползлись, потеряли острые углы. Сознание стало мягким, как грязная вата. Это не «сладкая нега». Это ощущение, будто тебя временно исключили из собственного тела. Будто тебе разрешили не быть собой. Юнги смотрел в потолок. Трещины сходились в центре, как маршруты, которые всегда приводят в одну точку. Он был здесь уже сотни раз. Каждый раз — «в последний». Но он  сидел, тело будто залито свинцом. Каждая вена пульсировала отдельно, каждая клетка кричала: «Наконец-то». Герой был внутри, но не как друг, а как насильник, который приходит и берет то, что давно обещал. Лоб горячий, в глазах туман. Руки сжимались, дрожали, потом расслаблялись, потом снова судорожно хватали воздух. Слюна текла по подбородку, язык прилип к нёбу. Он не чувствовал вкуса, но ощущал, что живое внутри жжет, трясет, выбивает из колеи. Дыхание стало тяжёлым, как если бы кто-то держал его за грудную клетку, не позволяя выдохнуть. Сердце билось, но медленно, словно рефлекс, который обманули. Тело тянуло к земле, к грязному полу, к бетонному холодному полу Сокджина, и Юнги понимал, что именно здесь и сейчас оно хочет раствориться. Мозг плавился, мысли превращались в слизь. Не воспоминания, не чувства, только вязкая лужа, где плавает страх и пустота. Каждое движение давалось с усилием, но и усилие это было сладким в своей отвратительности. Ничто не радовало. Ничто не убивало. Всё просто растворялось. Слюни, сопли, слёзы, соприкосновение языка с зубами, боль в руках от старых следов игл, всё смешалось в один сплошной эффект. Он не мог подняться, не мог даже закричать. Каждое мгновение — одновременно облегчение и пытка. Тело отпустило часть боли, но взамен выдавило всё остальное: тошноту, стыд, слабость, желание снова ввести дозу, чтобы не думать. Ноги Юнги дрожали, плечи свисали, спина прогнулась. Он почти забыл, где он. Даже стены, серые, облупленные, с пятнами плесени казались частью того, что его разъедало изнутри. И в этом сплошном свете-тьме, в этом привкусе химии, его разум шептал: «Сейчас хорошо. Сейчас спокойно».  Это не кайф. Это не спасение. "Я думал, что опустился на дно, когда ударил маму. Когда впервые пустил по вене осознанно, без истерики, без оправданий. Когда замахнулся на Чимина и увидел в нём не врага, а человека, которому я больше всего причинил боль. Нет. Это было не дно. Вот оно дно. Прошла неделя, как я сбежал от Чимина. Не ушёл, а именно сбежал, как вор, как трус.  Я ночую то у Сокджина, то в заброшенных зданиях, где пол липкий от времени, а стены смотрят, как свидетели, которые всё видели и давно перестали удивляться. К Намджуну не заявляюсь. Так вот. Про дно. Какое оно? Дно это не боль. Боль была раньше. Дно это когда ты соглашаешься. Продавать себя за деньги. Не тогда, когда действительно нужно выжить, как это делал Чимин. А за деньги, которые уйдут в вену. Сразу. Без остатка.Без мысли о завтра. Я ошивался возле общественных туалетов приличных баров. Там всегда тепло. Там никто не задерживает взгляд. Там взрослые мужчины часто ошибаются, ну или делают вид, что ошибаются. Знаете, что они любят больше всего? Иллюзию власти. Молодых парней. Тишину. Отсутствие последствий. Я отдавался им, чтобы уколоться. Иногда даже не важно было, кто кому. Но это всегда было только через рот.  По-другому они брезговали. А я был этому рад. Мне было только одно: чтобы хватило на дозу. Я сам называл цену. Точную. Ровно такую, чтобы можно было забыться. А они соглашались. И каждый раз, когда деньги оказывались в ладони, я чувствовал не отвращение, а  пустоту. Потому что в этот момент я уже не был человеком. Вот это и есть дно." "Сейчас я пишу это, уколовшись в каком‑то левом подъезде. Лампочка мигает, как пульс у умирающего, стены облуплены до костей. Мне холодно. Холод сидит под кожей, не снаружи, а внутри. Я скучаю по Чимину. Я в одной и той же одежде уже две недели. Ткань задубела, как корка, и трет кожу, будто хочет стереть меня окончательно. Я смог помыться у Сокджина однажды. Вода была тёплой, почти заботливой, но одежда осталась прежней и грязь вернулась быстрее, чем стыд. Иногда мне мерещится, что от неё пахнет Чимином. Не мной. Не потом. Не этим подъездом. А им. И тогда хочется рыдать. Я помню вкус его губ. Не сладкий, но живой. Человеческий. Я бы хотел, чтобы он был моим героином. Чтобы одного его присутствия хватало, чтобы перестало болеть. Но это невозможно. И от этой мысли становится смешно — горько, тупо смешно. Любимых не предают, да? А я предал. Ушёл. Выбрал иглу. Выбрал тишину вместо голоса. Мне очень хочется написать здесь это громкое, жалкое, ненужное «люблю». Но слова не лечат, когда ты уже всё испортил. Мы много разговаривали в ту трезвую неделю. Целую вечность, уместившуюся в семь дней. Он интересный собеседник. Он умеет слушать не перебивая, не спасая, просто рядом. Он хорошо готовит. Он красивый, но не глянцево, а по‑настоящему. Умный. Теперь у него нормальная работа. Нормальная жизнь. А где я? В грязной одежде. В обшарпанном подъезде. С веной, похожей на карту ошибок. Колюсь. Я его не заслужил." *** Юнги шагал по улицам Сеула, под новым уколом, и город скользил под ногами, как мокрое стекло. Каждый свет светофора резал глаза, каждый звук трамвая это удар по черепу. Он вспомнил, что вещи остались у Намджуна. Тело хотело переодеться, разум хотел не понять, где он вообще находится. Страх скользил по позвоночнику, память рвалась, как старые провода. Он мало что запоминал. Только обрывки: скрип половиц, запах пыли, тонкий запах табака и давно засохшей крови на старой мебели. Вот он уже у Намджуна дома. Дверь открылась, и к удивлению всё лежало на месте, на своих местах, как будто время не двигалось. Намджун стоял, нахмуренный. Злился, что Юнги не предупредил, но глаза его говорили: «Да плевать». Юнги не обманул, не украл, не предал. Это понимание было странным облегчением и одновременно яд в венах. Побочный эффект: думать, что тебя ненавидят. И искать подвох во всём. Каждый взгляд казался обвинением. Каждое молчание заговором. Наркоманская паранойя. Везде. Всегда. Даже когда тебя никто не трогает. Даже когда вещи на месте. Юнги сел на кровать. Сердце билось медленно, тяжело, как груз. В комнате пахло пылью, памятью, собственной невыносимой жизнью. И он понял: даже среди вещей, среди знакомого, паранойя это постоянный спутник. В каждой тени он видел судью, в каждом движении предательство. К вечеру Намджун сказал просто: — Пойдёшь со мной. Без вопроса. Без объяснений. Юнги кивнул. Кивать было легче, чем думать. На улице уже стемнело. Зима не церемонилась, холод лез под куртку, как долг, о котором ты надеялся забыть. Намджун шёл быстро, уверенно, будто город принадлежал ему по праву временного пользования. В кармане у него был уверенный вес таблеток, но не для себя, не для веселья, не для спасения. Для передачи. Для цепочки. Для того, чтобы всё продолжалось. Юнги плёлся рядом. Не телохранитель. Не друг. Свидетель. Лишний глаз. Иногда таких берут просто потому, что не хочется быть одному. Та шайка болталась в двух кварталах отсюда. Не район, а промежуток. Ничейное место. Там не живут, там проходят. Там никто не задаёт вопросов. Нейтральная территория, как в войнах, где давно забыли, из-за чего стреляют. Уджин уже ждал. Он всегда ждал так, будто никуда и не уходил. Слишком спокойный. Слишком собранный. Лицо как у человека, который давно понял: всё временно, кроме зависимости. Они не пожали друг другу руки. Таблетки перекочевали из одного кармана в другой, как инфекция. Ни звука. Ни эмоций. Только короткий взгляд, в котором было всё: сколько, когда, кому, и что будет, если что-то пойдёт не так. Юнги стоял чуть в стороне. Снег под ногами был грязным, утоптанным, как репутация каждого из них. Он чувствовал себя предметом мебели. Лампочкой в подвале. Ненужным, но пока не выкрученным. Уджин мельком посмотрел на него. Взгляд наркомана к наркоману. Без жалости. Без сочувствия. Уджин сунул в ответ деньги быстро, слишком быстро. И сделал шаг назад. Всегда делает шаг назад. Намджун развернул купюры. Один раз. Второй. Тишина стала плотной. — Ты охуел? — сказал он спокойно. Даже слишком. Денег не хватало. Не чуть-чуть. Не по мелочи. Больше половины. Как будто Уджин решил, что наглость это новая валюта. Уджин уже бежал. Намджун сорвался первым. Юнги за ним. Не потому что хотел. Потому что тело побежало само. Снег летел в лицо. Лёгкие жгло. Юнги слышал только собственное дыхание и тяжёлые шаги Намджуна, ровные, злые, уверенные. Это была не паника. Это была работа. Уджин свернул в подворотню. Ошибка. Всегда ошибка. Намджун настиг его быстро. Слишком быстро для человека, который «просто торгует». Рывок. Удар. Тело Уджина врезалось в стену, как мешок с мясом. Юнги остановился в нескольких шагах. Он не подходил. Не мешал. Не помогал. Он стал тенью. Зрителем. Мораль давно вышла покурить. Удары Намджуна были глухими, расчётливыми, без истерики. Уджин сгибался, выдыхал еле слышно. Почти не дышал. — Всё, остановись! Хватит, Намджун! — крикнул Юнги. Но Намджун не слышал. Не слышал. Он не прощает так, как прощает Сокджин. Он бьет. Снова. И снова. В проходе подворотни появилась компания Уджина. Тени, лица, шаги. Их глаза вспыхнули злостью и страхом. Юнги оказался между желанием остановить Намджуна и собственной безопасностью. Выбор был очевиден. Он побежал. Бетонный холод под ногами. Снег хрустит под кроссовками. Сердце колотится как молот. Позади крики. Звуки ударов. И ножи, резкие, хищные, режут воздух. Юнги бежит. Сирена полиции рвёт тишину через десять секунд. Он бежит. Юнги бежит в сторону дома Намджуна. Снег сыпется в глаза, ноги подкашиваются, лёгкие горят, сердце вырывается наружу. В голове туман. Страх разъедает каждый шаг. Дневник болтается во внутреннем кармане куртки, промокший, слегка замёрзший, но ещё целый. Он забегает в знакомую комнату. Паника стучит в висках, как молот. Притон скоро накроется. Намджун допустил ошибку большую, роковую. Юнги собирает всё, что можно взять: одежду, шприцы, бинты. Каждый предмет в руках кажется тяжёлым, как груз жизни, который он и так не потянет. Он швыряет вещи в старый рюкзак, сверяет карманы, проверяет дневник — всё на месте. Ноги ведут к выходу. Дышать трудно, тело ломит, холод кусает в лицо. Юнги выходит на улицу и идёт в сторону заброшенного здания. Там, где однажды кололся, там где почувствовал тёплую негу, которая теперь стала призраком. Каждый шаг это скрип снега под ногами, каждый вдох это смесь ужаса и облегчения. Он прячется в тени, стены промерзшие, окна заколочены. Внутри темно, сыро, запах плесени и старой краски. Он садится на холодный бетон, распаковывает шприцы, проверяет бинты. "Я пишу это, потому что если перестану писать, то исчезну. Если не оставить след чернилами, я расползусь, как плесень по этим стенам. В кармане снова пусто. Я снова ублажаю других. Без имён. Без лиц. Когда всё заканчивается, они уходят, а я остаюсь.С грязью на коже, с чужим вкусом во рту, с телом, которое больше не моё. Я плачу. Хочу содрать с себя кожу. Хочу отмыться до костей. Но воды нет. И сил тоже. Второй день в этом недострое. Бетон холодный, как равнодушие. Я надел на себя всё, что успел утащить. Слои одежды не греют, они просто напоминают, что я ещё живу. Я укололся. Чтобы не чувствовать, как тело просит умереть медленно. Теперь у меня есть новое звание — бездомный. Отчаянный. Тот, кого обходят взглядом. Тот, кто пахнет не жизнью, а её остатками." "Я не хочу к Чимину. Не потому что не люблю. А потому что стыд это хуже ломки. Стыд разъедает изнутри, он не проходит, он не отпускает. Я не могу принести ему это. Себя такого. А мама…Она бы и правда не открыла. Я сегодня стоял напротив нашего дома. Спрятался, как вор. Видел, как она тащит тяжёлые пакеты одна. Плечи опущены. В глазах пустота, в которой когда‑то был я. Я не подошёл. Я не имею права. Я хочу, чтобы всё это закончилось. Я всё испортил. Каждую возможность, каждый шанс, каждую руку, что тянулась ко мне. И самое страшное, что я не вижу выхода. Я пытаюсь. Клянусь, я пытаюсь." "Я знаю, что Чимин плачет. Я почти уверен в этом. Мне кажется, я чувствую это кожей, как чувствуют перемену погод  кости. Возможно, прямо сейчас, пока я царапаю эти строки, он сидит где‑нибудь на краю кровати, уткнувшись в ладони, и дышит слишком часто. Я представляю это слишком ясно, чтобы это было просто фантазией. Я по нему скучаю. Скучаю так, что внутри будто вырвали что‑то важное и оставили пустое место, которое ноет. Я хочу его. Не как дозу, а иначе. Обнять, прижаться лбом, почувствовать, как от него идёт тепло, как от живого человека, а не от химии. Хочу поцеловать, медленно, без спешки. Почувствовать его силу, не грубую, а ту, что держит, когда ты падаешь. Ту, что не даёт рассыпаться окончательно. Но я здесь. Среди холодных стен заброшки. Без света, без электричества, без времени. Только фонарь с улицы слепит через выбитое окно, режет глаза жёлтым, больным светом. Пыль в воздухе висит, как туман. Каждый шорох звучит слишком громко. Я сижу, сгорбившись, и мне кажется, что мир сузился до этих нескольких метров бетона." "Я люблю его. Я больше не хочу врать себе. Я могу уверенно написать это слово и не вычеркнуть: люблю. Без оговорок, без «но». Он, наверное, меня нет. И я его понимаю. Я предатель. Я выбрал иглу, когда он выбрал меня. Он тянул меня вверх, а я сам вырвал руку и прыгнул обратно в грязь. Он правда пытался меня спасти. И самое страшное, что у него почти получилось. Почти. А «почти» это слово, от которого больнее всего. Я снова пошёл колоться. Мои вены гноятся, кожа вокруг них горячая и синяя. Руки плохо сгибаются, особенно в локтях, там всё исколото. Каждое движение отдаёт тупой болью, будто внутри кости кто‑то скребёт ржавым железом. Иногда я смотрю на свои руки и не узнаю их. Они выглядят так, будто принадлежат не мне, а какому‑то другому, сломанному существу. Мне больно. Физически да. Но это ничто по сравнению с тем, что внутри. Душевная боль давит, как бетонная плита на грудь. От неё не спрячешься, не уколешься, не задушишь. Она просто есть. Постоянно. Она шепчет его имя, когда я закрываю глаза. И самое страшное, что я знаю: если бы он сейчас вошёл в эту темноту и протянул ко мне руку, я бы снова захотел быть живым."