Дневник баскетболиста

Юнги срывается. Просто в один день деньги заканчиваются быстрее, чем кровь сворачивается в венах. Он считает мелочь в кармане, как считают пульс перед тем, как потерять сознание. Слишком медленно. Слишком поздно. Тело больше не слушается, ноги ватные, спина гнётся, будто его носят не кости, а ржавые проволоки. Он идёт, потому что если остановится, то упадёт. А если упадёт, может не встать. Он идёт к Чимину. Не потому что любит. Хотя это тоже. Потому что там тепло. И есть деньги. По дороге он репетирует ложь. Ложь должна быть простой. Ложь должна быть бытовой. Никто не верит в героические оправдания. Я был у мамы. Помогал ей. Работал. Не кололся. Ложь должна звучать так, будто в ней нет смысла врать. У подъезда он останавливается. Курит. Руки трясутся, но он зажимает их между коленями, как когда-то перед матчами. Смешно. Раньше он дрожал от адреналина. Теперь от отсутствия химии. Дверь открывается не сразу. Чимин смотрит на него, как смотрят на погоду перед выходом: идти или остаться дома. Его взгляд задерживается на лице Юнги дольше, чем нужно. На губах. На глазах. На том, как он держит плечи. — Привет, — говорит Юнги. Голос мягкий.  — Привет. — Я… давно хотел зайти. Всё как-то не получалось. Он улыбается. Он знает эту улыбку. Ей прощали двойки. Ей верили тренера. Ей верил Чимин. — Ты где был? — спрашивает Чимин. Вот он. Момент. — У мамы, — отвечает Юнги сразу. Слишком быстро. — Она одна. Я помогал ей.  Он делает паузу. Добавляет тихо: — Я не кололся. Чимин молчит. Молчание — это не согласие. Это взвешивание. Юнги чувствует, как пот стекает по спине. Как тело требует другого разговора. Другого решения. Но он сидит ровно. Он почти хороший мальчик. — Ты голодный? — спрашивает Чимин. Он ломается. Это значит «заходи». В квартире всё чище, чем в прошлый раз. Слишком правильно. Юнги садится на край кухонного стула, как будто боится оставить след. Его колени касаются друг друга. Он выглядит аккуратно. Настолько аккуратно, насколько может выглядеть человек, который ночевал в заброшках. Он ест. Медленно. С благодарностью. Слишком тщательно жуёт, будто боится, что еду отберут. Чимин наблюдает, делая вид, что не наблюдает. — Ты правда был у мамы? — спрашивает он. — Да, — отвечает Юнги.  — Спасибо, что ключи под ковриком оставил, — говорит Чимин будто между делом, когда Юнги уже доел и поставил миску в раковину. Голос ровный.  Юнги на секунду замирает. Совсем чуть-чуть. Этого достаточно, чтобы внутри что-то щёлкнуло, но снаружи ничего. Он научился этому. Все наркоманы учатся. Это как второй пульс: внутри паника, снаружи нормально. — Прости, — говорит он сразу. — Маме срочно нужно было помочь. Я не думал, что так… пропаду. Он пожимает плечами. Жест отрепетированный, универсальный. Им пользуются, когда хотят выглядеть виноватыми, но не загнанными в угол. Он смотрит не прямо в глаза, а чуть ниже, туда, где безопаснее. Так легче врать. Чимин кивает. Он моет руки. Вода шумит слишком громко. Юнги чувствует, как дёргается под кожей всё тело, но не от страха быть разоблачённым, а от привычки. От ожидания, что сейчас будет плохо. Но плохо не наступает. — Я рад, что с ней всё нормально, — говорит Чимин. Юнги улыбается. На этот раз искренне. Потому что ложь сработала. Потому что его пустили дальше. Он чувствует себя почти трезвым. Почти человеком. Это самое опасное состояние. Когда ты уже не валяешься на полу, не орёшь от ломки, не рвёшься за дозой. Когда ты сидишь на чужом стуле, пьёшь чай и можешь поддерживать разговор. Даже под кайфом. Особенно под кайфом. Наркоманы умеют быть убедительными. Они учатся этому быстрее, чем дети ходить. Они знают, где сделать паузу, где добавить тишины, где опустить взгляд. Адекватность — это маска. И Юнги носит её всё лучше. — Я хотел извиниться, — говорит Юнги, подходя к Чимину со спины, когда тот моет посуду. Он говорит это тихо, почти буднично, как будто извинения — это пункт в списке дел между «поел» и «лягу спать». Вода шипит о горячую тарелку. Запах средства для мытья режет нос. Всё слишком чисто для такого разговора. — Я простил, — отвечает Чимин, не оборачиваясь. Это не мягкость. Это констатация факта. Как «на улице холодно» или «поезд ушёл». Юнги делает ещё шаг. Он стоит слишком близко. Он всегда стоит слишком близко, когда врёт. Ему нужно чувствовать тепло, дыхание, чужое присутствие, чтобы не рассыпаться. — Ты злишься, — говорит он. Чимин вытирает руки о полотенце. Медленно. Слишком аккуратно. — Потому что ты сбежал. Юнги кивает. Соглашается. Это безопасно. Он умеет соглашаться с очевидным. — Да, но я не… — он делает паузу, правильную паузу, — не употреблял всё это время. Клянусь. Слово клянусь падает в кухню, как грязная ложка в чистую раковину. Чимин наконец оборачивается. Смотрит прямо. Не ищет следы на руках, не сканирует зрачки. Он смотрит глубже — туда, где обычно живёт правда. И не находит её. — Юнги, — говорит он спокойно, — ты плохой актёр. Это удар не по лжи. По мастерству. Юнги улыбается. Чуть криво. Он чувствует, как внутри всё сжимается. Как тело просит либо дозу, либо побег. Но он остаётся. Он выбирает третий вариант — ещё одну фразу. — Я правда стараюсь  — говорит он.  И в этот момент он почти верит себе. Чимин смотрит долго. Слишком долго для человека, который уже всё понял. — Тогда не ври мне, — говорит он. — Даже если врёшь себе. — Я не вру тебе, — говорит Юнги. Он говорит это спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого внутри всё ходит ходуном. Он кладёт ладонь Чимину на поясницу, не резко, не нагло, а как будто проверяет, настоящий ли тот. Тепло под пальцами живое. Чимин вздрагивает. Не от отвращения. От неожиданности. От того, что это всё ещё работает. — Не делай так, — говорит Чимин тихо, но не отстраняется. — Почему? — Юнги наклоняется ближе. — Потому что тебе не всё равно? Чимин закрывает глаза на секунду. Ровно на секунду больше, чем нужно. — Потому что ты пришел сюда, когда тебе плохо, — говорит он. — А потом уйдешь, когда тебе станет лучше.  Юнги убирает руку. Это выглядит почти как раскаяние. — Я не знаю, как по-другому, — говорит он.  — Ты умеешь красиво говорить, — Чимин усмехается, но в этом нет радости. — Писать, говорить... Ты всегда умел. Это пугает. — Просто побудь со мной, — Юнги говорит быстро, будто боится, что передумает.  Чимин смотрит на него внимательно. Видит всё сразу: тени под глазами, эту выученную уверенность, дрожь, спрятанную в плечах. Он видит ложь. И видит правду. Они живут в одном теле и давно не дерутся между собой. — Ты разрушаешь меня, — говорит Чимин. — Я злюсь на тебя. Я ненавижу, что ты всё ещё здесь. И ещё больше ненавижу, что хочу, чтобы ты остался. Это не признание. Это капитуляция. Юнги делает шаг назад. Даёт пространство. Впервые за долгое время. — Тогда скажи, чтобы я ушёл, — говорит он. — Прямо сейчас. Чимин молчит. Его челюсть сжимается. Он резко прижимается, движение злое, нервное, и хватает Юнги за ворот футболки. Не аккуратно. Не нежно. Это не про романтику. Это про предел. — Заткнись, — говорит он и целует его. Поцелуй жёсткий, неровный, будто они дерутся ртами. В нём нет обещаний. Только голод. Только злость, которая слишком долго притворялась заботой. Юнги отвечает сразу, будто ждал этого удара.  Чимин целует его так, будто устал держаться. Не красиво, не выверенно, а по-настоящему. Его губы тёплые, немного солёные, напряжённые. Он прижимается ближе, почти вдавливая себя в Юнги, как будто боится, что тот исчезнет, если ослабить хватку хотя бы на секунду. Юнги позже замирает, когда Чимин становится ещё ближе. Это тот редкий миг, когда он не уверен, что имеет право отвечать. Но тело решает быстрее головы.  Он подаётся навстречу, неловко, отчаянно, и их дыхание сталкивается. Поцелуй рвётся, сбивается, снова находится. Как если бы они оба учились заново, не целоваться, а быть рядом. Чимин запускает пальцы ему в волосы, резко, болезненно. Юнги тихо выдыхает ему в губы, и в этом выдохе всё: вина, благодарность, страх. Он обнимает Чимина за талию, сначала осторожно, будто спрашивая разрешения, потом крепче. Его ладони холодные, и Чимин это чувствует — вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот, прижимается ещё ближе, как будто делится теплом. Их лбы сталкиваются. Они дышат тяжело, сбивчиво, нос к носу. — Ты пахнешь ужасно, — шепчет Чимин, почти зло. — Я знаю, — отвечает Юнги. — Прости. Чимин не отвечает. Он просто обнимает его за шею, крепко, по-настоящему, как держат того, кого боятся потерять. Его ладонь гладит затылок, большой палец медленно проводит по коже. Юнги закрывает глаза. Его плечи дрожат, не от холода, а от того, что его всё ещё держат. Он склоняется, утыкается носом в шею Чимина, вдыхает. Долго. Жадно. Как будто запоминает. Его дыхание горячее, неровное, и Чимин чувствует, как оно щекочет кожу. Это не возбуждение — это нужда. Человеческая, стыдная, честная. Чимин не отстраняется. Наоборот, он медленно ведёт Юнги к стене, не толкая, не торопя, просто сокращая расстояние до нуля. Спиной Юнги чувствует холод штукатурки, а грудью тепло Чимина. Контраст почти оглушает. Их поцелуи становятся тише. Медленнее. Не жадные, а внимательные. Чимин касается его губами так, будто проверяет: здесь ли он, настоящий ли. Его ладони скользят по плечам Юнги, задерживаются на ключицах, словно считая кости. Юнги дрожит под этим взглядом и прикосновениями, не от желания, а от того, что его видят. Всего. Целиком. Он кладёт лоб Чимину на плечо. Дышит. Глубоко. Сбивчиво. Его руки снова находят талию Чимина, и теперь он держит крепче, увереннее, как будто боится, что если отпустит, то сам рухнет. Его пальцы сжимаются на ткани футболки, мнут её. Он почти плачет, но слёзы не идут — вместо них тепло в груди, болезненное и настоящее. Чимин медленно, почти бережно, прижимает ладонь к его груди. Слышит сердце. Чувствует, как оно бьётся неровно, будто спотыкается. Он не убирает руку. Держит. Как будто может удержать и это тоже. Юнги наклоняется, касается губами его виска, щеки, уголка губ. Его дыхание горячее, он прячет лицо в изгибе шеи Чимина, и там, в этой точке, наконец позволяет себе выдохнуть. Они стоят слишком близко, чтобы притворяться, что между ними ничего нет. И слишком хрупко, чтобы ломать этот момент резким движением. Юнги закрывает глаза. Его лоб упирается в плечо Чимина, губы касаются кожи сквозь футболку. Он дышит часто, рвано, будто тело не успевает за чувствами. Его ладони блуждают, но не нагло, не требовательно, а будто ищут точку опоры. Он держится за Чимина, как за те перила в тёмном подъезде. Пальцы Чимина находят шею Юнги, большой палец чувствует пульс. Быстрый. Сбитый. Живой. Он задерживает руку там, будто проверяет, что это всё ещё происходит. Что это не очередная иллюзия. Юнги почти тает. Колени слабеют, и если бы не Чимин, он бы сполз по стене. Он прячет лицо у него на груди, и теперь уже не сдерживается, дыхание дрожит, в горле ком.  Это не желание в привычном смысле. Это голод по близости. По тому, чтобы его не оттолкнули. Чимин слегка отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Ладонями держит его щёки, заставляя поднять взгляд. — Смотри на меня, — тихо. Юнги смотрит. В его глазах вина, страх, зависимость и что-то ещё, почти забытое.  Надежда. — Я знаю, что ты лжёшь, но я всё равно хочу тебя. И я ненавижу себя за это, — уверенно добавляет Чимин, взял всю смелость в свои руки.  Юнги осознает, что он в футболке. Руки видно. Чимин не дурак. Надо же. На ровном месте оступиться. Он не отвечает. Ему нечего. Чимин медленно опускает руку с шеи и пальцы скользят по пульсу, будто забирают его с собой.   Ладонь ложится на плечо Юнги, чувствует напряжение под тканью. Мышцы дергаются от прикосновения. Пальцы спускаются ниже.  Обходят руки там, где им особенно больно. Ладони спускаются по спине. Медленно, но без колебаний. Каждое движение словно признание в любви. Юнги обнимает его крепче. Одной рукой прижимает к себе за поясницу, другой осторожно касается живота, боков. Он вздрагивает. Они стояли посреди кухни, прижатые друг к другу, как будто стены дома исчезли и ничего вокруг больше не существует. Чимин обхватил его за шею обеими руками, подняв их, притянулся ближе. Бёдрами вплотную. Пахом к паху.   Из-под одежды уже проступало тепло их возбуждения: щекочущая настойчивость через ткани джинсов и нижнего белья. Юнги вскинул бёдра чуть вперёд сам не замечая, как подчинился импульсу своего тела. Чимин ответил тем же. Медленное движение бёдрами навстречу. Затем резче. Снова мягко. Как будто качели. Кожей через одежду. Телом через воспоминания. Они целовались то грубо, то нежно, порой размыкая губы лишь на миг, чтобы перевести дух, а потом снова соединялись. Руками они не прекращали держать друг друга. Юнги хватался за поясницу Чимина, второй рукой ловит затылок, целует сильнее. Они двигаются вместе, бёдра покачиваются словно во время медленной песни, которую никто не слышит, кроме них самих. Оба сходят с ума. Оба давно хотели хоть чего-то подобного. Никто не думал, что это произойдёт так не романтично. Отчаянно. Глупо. Просто в одежде на кухне. Они трутся друг о друга, как утопающие хватаются за единственный попавшийся под руку предмет.   Их тела слишком давно ждали этого момента, чтобы медлить. От трения горячо.  Глубокое дыхание. Подрагивание кожи под прикосновением. Напряжение. Опьянение. Будто новая доза. Стоны вырываются из их губ — короткие хриплые выдохи, больше похожие на вздохи облегчения после слишком долго пережитого страдания. Юнги кладёт обе ладони на ягодицы Чимина, чувствуя нежную кожу под тонким материалом штанов. Он осторожно сжимает их и тянет его ещё ближе к себе, создавая ещё большее трение. Никакого контакта ближе. Оба понимают. Брезгуют. Но желание друг друга сильное. Юнги прижимает его к себе, как будто хочет вдавить в своё тело. Губы жадные, почти грубые, сначала поцелуй, потом укус за нижнюю губу, затем глубокий стон Чимина: — Я ненавижу тебя… — шепчет он сквозь дрожь и слюну.  — Ненавижу, что ты можешь со мной такое делать. Он двигает бедрами резче, плотно прижатый пахом к паху. Каждое движение отдаётся судорогой внизу живота. Ткань уже мокрая там, где их возбуждённые члены давят друг на друга. — Ненавижу то, что ты свалил, как слабак. Ненавижу то, что я плакал по ночам из-за тебя, и думал, живой ли ты. Юнги молчит. Слушает чувства Чимина. Он закрывает глаза и подчиняется этому трению — отчаянному, почти болезненному. И когда Чимин снова произносит это «Ненавижу», Юнги выдыхает, обрушая на его губы: — Я люблю тебя. Голос дрожит. Не уверен. Не потому, что это ложь. Просто не уверен, что имеет право сказать это. Чимин стонет немного громче, болезненно. Слова ударили прямо по сердцу. Но сам же ещё глубже запрокидывает голову назад, усиливает движения, жмется ещё плотнее к нему. Затем снова целует его: сначала быстро, потом медленно, потом так глубоко, что кажется, они начинают обмениваться чем-то большим, чем воздух. Слёзы текут из уголков глаз обоих. От чувств. От любви. От ненависти друг к другу. По щекам. На подбородок. Падают на футболки, мешаясь в пространстве со стонами. Воздух на кухне стал густым — наэлектризованным, как перед приливом новой дозы в кровь. Свет с ночной улицы мерцал слабо, отбрасывая тени их силуэтов на кафельный пол, будто кто-то запечатлел момент священного соединения. Чимин держал Юнги за шею, тёплые, живые пальцы впились в  бледную кожу.   Юнги прижался лбом к его шее, чувствуя пульс под горячей кожей. Их трение стало безумным. Неконтролируемым. Как будто тела больше не принадлежали им самим. Каждый рывок бедрами был пронзительным: ткань уже мокрая, от смазки, пота, и желания. Тепло между ног росло до состояния почти болезненного жара, где каждый нерв кричал о желанной разрядке. — Чимин...  — прошептал Юнги дрожащим голосом. Его ногти впились в чужую талию. Голос снова надломился, повторил: — Я люблю тебя. Чимин не ответил словами. Хотя тоже любил, и ему хотелось ответить. Но он знал, чем это закончится. Он только стиснул его сильнее и начал двигаться быстрее — резкие, глубокие движения тазом, как будто хочет протаранить стену из одиночества и боли одним этим моментом. В один миг они оба почувствовали приближение конца. Их глаза встретились сами собой. Юнги смотрел как человек, который боится быть спасённым. Чимин как тот, кто боится потерять снова. Юнги держит Чимина слишком крепко, будто боится, что тот исчезнет, если ослабить хватку хотя бы на секунду. Его пальцы сжимаются на талии, на ткани, в теле под ней. Чимин отвечает тем же: обнимает так, что больно в рёбрах, так, как обнимают не из нежности, а из страха потерять. Их лбы соприкасаются. Горячо. Волосы влажные, пряди прилипают к коже. Чимин закрывает глаза. Юнги тоже. Дыхание тяжелое. Они молчат, потому что любое слово сейчас может всё разрушить. Сердца бьются слишком громко. Это галлюцинация, не ломка, не сон в грязном подъезде. — Я с тобой, Юнги, — наконец выдыхает Чимин, почти шёпотом, больше себе, чем ему. Юнги кивает, хотя Чимин этого не видит. Просто чувствует. Он утыкается носом ему в шею, дышит, жадно, как будто воздух закончится. Его плечи всё ещё иногда подрагивают. Чимин медленно гладит его по плечам. Не утешающе. Ровно. Повторяюще. Как пульс. Как напоминание телу, что оно ещё живое. *** "Я сделал вид, что уснул. Теперь пишу это, лежа рядом, почти не шевелясь. Чимин спит на боку, спиной ко мне. После всего, что случилось с нами пару часов назад, он просто сказал: «Оставайся». Конечно, перед этим я помылся. Долго. Слишком долго. Сдирал с себя запах улицы, чужих подъездов, пота. Он тоже ушел в ванную следом, и я слышал, как льется вода, как он возится с полотенцами, будто оттягивает момент вернуться. Честно? Я пах просто отвратительно. И я до сих пор не понимаю, как он вообще целовал меня. Как прижимался. Как не отстранился. Но я чувствовал, что ему было хорошо. Что он хотел еще. И он бы хотел большего. Я это видел. Слишком ясно." "Но он знал. Знал, что скрывают наркоманы под своей одеждой: следы, язвы, страх, чужие прикосновения, которые не смываются водой. Я знаю, что он побрезговал. Знаю, что он боялся чем-то заразиться. И я боялся тоже. Я не хотел сделать ему больно еще и так. Не хотел оставить в нем что-то грязное навсегда. Я даже не знаю, болею ли я чем-нибудь. Не знаю, умираю ли я медленно или просто откладываю быстрый конец." "Он во сне иногда вздрагивает. Тогда я замираю, перестаю писать, жду, пока его дыхание снова станет ровным. Мне хочется верить, что сегодня ночью я ничего у него не отниму. Что просто побуду рядом. Хотя бы сегодня. Но на самом деле я знаю, почему я пришёл. И я ненавижу себя." Юнги просыпается. Не сразу понимает, где он. Время будто растворилось, растаяло, оставив только пустую комнату и свой дрожащий, забывший о движении корпус. Он двигается, как будто сквозь вязкое стекло, ноги не слушаются, руки не слушаются, мысли — это клоки дыма, которые уходят и возвращаются без причины. Он заходит на кухню. Свет хлюпает на стену, как будто боится освещать. Чимин стоит у плиты, тихо перемешивает что-то в кастрюле. Рис. Чай. Тепло. Запах, который кажется невозможным, как воздух на чужой планете. — Привет, — говорит Чимин, не оборачиваясь, словно Юнги может исчезнуть, если слишком быстро моргнет. — Ты проснулся. Юнги моргает. Моргает слишком часто, чтобы сосредоточиться. И тут он видит календарь. Часы. И понимает. Канун нового года. Весь декабрь прошел через него, а он не заметил. Все дни, все дозы, все пустые улицы, они пролетели, а он оставался на месте, дрожал, ломался, плыл по своим венам как по канализации. — Новый год? — шепчет он, голос трясется, разрывается на осколки. — Уже? Чимин медленно оборачивается.  — Да. Уже. Юнги понимает: время его догнало. Оно скользит под ногами, проникает в каждую вену, напоминает о пропущенных днях, о предательстве, о боли.  Юнги замер. В голове пустота и воспоминания, как старые фотографии, которые рвутся на куски, когда смотришь на них слишком долго. Мяч Чимина. Тот, что подарил месяц назад, на площадке, где они играли. Он лежит где-то там, одинокий, не тронутый, не как сам Юнги. Стыд оползает по телу, холодный и влажный. Он садится на пол, ноги поджаты, руки обнимают колени, плечи дрожат. Между ним и миром ледяная тишина. Никакого тепла. Ничего, кроме пустоты и стыда. Юнги сидел, держа кружку, и смотрел на пар. Пар поднимался, будто пытался скрыть его желание, его боль. Он делал вид, что сосредоточен на чае, но мысли о героине жгли вены. Хотелось хоть понюхать, и у него было что. Остатки роскоши в кармане куртки. — Значит, ты весь день дома? — пробормотал Юнги, чуть дёргаясь, будто каждая мышца сопротивлялась. — Да, — спокойно ответил Чимин, не отрывая взгляда от кружки. Голос ровный, но в нем была стальная сдержанность. — Понятно. Мне остаться? — тихо спросил Юнги, слова давились в горле. — Как хочешь, — Чимин не поднимал глаз. Юнги кивнул, и молчание стало давить. Он пил чай, а вкус воды и трав не мог заглушить ту пустоту, что грызла изнутри. Желание колоться скользило по телу, как змея, сжимая вены, но денег нет. Только горечь, холод в груди. Чимин встал, поставил кружки в раковину, тихо вздохнул, не поднимая глаз. Руки дрожали едва заметно, хотя он старался скрыть это. — Можешь идти телевизор посмотреть, — сказал он сухо, почти без интонации. Юнги кивнул, медленно повернулся, направляясь к экрану. А Чимин остался стоять на месте, ощущение ужаса, холодящее позвоночник, плотно сжимало грудь. Он не мог объяснить, откуда это предчувствие, но оно было железным и неминуемым. Что-то плохое произойдет. Вскоре. Он уже испытывал похожее в детстве. Юнги прошёл в гостиную, почти тихо, будто каждый шаг мог выдать его. В руках он держал дневник, мятый, потрёпанный, как сам он, страницы слегка скользили под пальцами. Почти еле живой, но всё ещё способный хранить его мысли, его страхи и боль. Он прижал его к груди, будто это была последняя связь с самим собой, с тем, кем он когда-то был. Через полчаса Чимин тихо сел на диван рядом с Юнги. Он провозился на кухне до этого, убирал, приводил всё в порядок, но мысли его были далеко. Он уже знал, что что-то необратимое вот-вот случится, что-то, что нельзя будет остановить. И всё же он хотел одного момента. Хотел прочувствовать тепло человека, которого полюбил, почувствовать его дыхание, прикосновения, хоть на короткое время. Хотел удержать хоть каплю нормальности в этой странной, разрушенной жизни. Хоть немного. Чимин держал его, медленно, почти без движения, как будто боялся раздавить. Ладонь на животе Юнги была теплая, но напряжённая, там ощущалась вся тяжесть его собственной тревоги, всей этой невозможности. Юнги осторожно перекинул руку через плечо Чимина, плотно прижал к себе, словно хотел зафиксировать момент, застрять в нём навсегда. Телевизор тихо шумел баскетбольными новостями, голоса комментаторов растворялись в комнате, но не мешали. Они сидели в этом странном, грязном уюте, как два человека, поломанных и усталых, но всё ещё способных ощущать тепло, даже если оно через ломку и боль. Юнги иногда касался губами шеи Чимина, мягко, почти робко, Чимин отвечал короткими поцелуями в висок или щёку. Каждое касание это тихий протест против разрушения, которое кроется снаружи и внутри. Тело болело, душа кричала, но в этих объятиях было что-то неизмеримо родное. Они сидели, обнятые, как два потерянных корабля, выброшенные на один и тот же берег. Юнги сидел, сжимая колени, взгляд в пол. Душа горела, пустота разъедала изнутри. Два дня без героина и желание было нестерпимым, почти болезненным, как будто каждая клетка его тела кричала о дозе. Порошок в кармане куртки манил, тихо шептал, но рядом был Чимин — слишком близко, чтобы просто сдаться.  Юнги сжимал кулаки, сдерживался, дышал поверхностно, словно пытаясь заглушить внутренний шторм. Чимин, погружённый в свои мысли, сидел рядом, казалось, совсем не замечая времени. Он понимал, что пришёл момент действовать. Нужно было спасти Юнги любой ценой, не дать ему скатиться окончательно. Чимин знал: наркоманские шаги предсказуемы. Он видел их каждый день, слышал их крики, ощущал запахи.  Юнги пришёл обдолбанный, пришёл за деньгами, пришёл за чем-то, чего сам себе не признавал. Чимин медленно освободился из объятий. Не спеша бросил тихое: — Я в магазин на полчаса. Посиди тут, ладно? — Ладно… — голос Юнги дрожал, но звучал почти ровно.             Jonh Murphy — Leaving England Чимин знал, что это ложь. Он знал, что сейчас всё закончится, что каждое его движение имеет вес. Он медленно поднялся, натянул куртку, шапку, почувствовал, как хочется выть, биться об стену, как ломящийся наркоман. Но внутри была твердость, что этот шаг правильный. Он тихо закрыл дверь. Холодный подъезд встретил его своим пустым эхом. Из кармана штанов он достал кнопочный телефон. Его руки дрожат, телефон сдавливает так, что пластик вдавливается в ладонь. Он набирает 112.  Каждое нажатие кнопки отдаётся в пальцах болью и холодом, словно сам сигнал тревоги проходит через него. — Здравствуйте, — голос вырывается тихо, хрипло, с трудом сдерживая дрожь. — В мою квартиру ломится мужчина. Он вооружен. Пожалуйста, отправьте патруль как можно скорее. — Здравствуйте , — отвечает оператор строго, ровно, без эмоций. — Назовите адрес. Держитесь на безопасном расстоянии, мы направляем наряд.  Чимин закрывает глаза после того, как тихо проговаривает адрес. Телефон всё ещё прижат к уху, словно этот кусок пластика может защитить его от того, что происходит за дверью. Он слышит только своё дыхание: громкое, тяжёлое, хриплое. Сердце бьётся так, что кажется, оно вот‑вот вырвется наружу. Он сжимает телефон в кулак, прижимает его ко рту. И рыдает. Громко. Рывками. Каждая слеза обжигает щеки, горло сжимается, голос рвётся наружу, и он не может остановиться. Подъезд холодный, бетонный, эхо подбирается к потолку, отдаваясь удвоенным эхом рыданий. Он уже знает, что происходит за дверью его квартиры. Через десять минут полицейские подъехали, машины скрипнули тормозами, сирены едва слышно визжали, гулко отражаясь от серых стен старого района. Чимин встретил их у входа в подъезд, его сердце колотилось, дыхание резало грудь. Он проводил взглядом каждый шаг, стараясь держать себя в руках, но внутри всё клокотало. — Он там, — сказал он тихо, показывая головой на обшарпанную дверь на первом этаже. Полиция кивнула, мужчины в форме с оружием молчали, лица серьёзные, холодные. Чимин понимал, что дальше он уже ничего не решает, что контроль ускользает. Он медленно открыл дверь. Скрип слышался как вопль в пустом подъезде. Чимин не заходил, остался в тени подъезда, держа дыхание, будто если вдохнёт глубже, то умрет. Трое полицейских врываются внутрь.  Шаги, команда «Руки вверх», шум, металлоколокольный звон наручников.  Юнги на кухне, ищет что-то в ящиках, нервно шевелясь, дрожа, глаза блестят. Он даже не успел поднять взгляд. Один полицейский хватает его спереди, другой сзади, третий ловит за плечи. Его тело выворачивается, бьётся, как тряпичная кукла, руки за спину, наручники щёлкают, кожа царапается. Чимин стоит в проёме, не решаясь шагнуть внутрь, глаза застилают слёзы. Он видит, как Юнги срывается, кричит, стонет, пытается сопротивляться. Его взгляд встречается с глазами Чимина, и в этот момент всё рушится. — Я тебя ненавижу! — кричит Юнги, голос рвётся сквозь рыдания. — Ты ебанный предатель... Чимин отворачивается, пытается не смотреть, но слышит каждый крик, каждый удар рук полицейских. Он стоит в сером подъезде, бетон холодный под ногами  и он один, свидетель кошмара, который никогда не забудет. Юнги вырывается, бьётся, но наручники и силы полицейских не оставляют шанса. Чимин чувствует, как его сердце разрывается, как будто куски тела вырывают наружу. Он знает, что это конец — не только для Юнги, но и для чего-то внутри него самого. Тишина после криков давит. Лишь эхом остаются удары сердца Чимина и приглушённый стук наручников, пока Юнги выводят из квартиры. Он слышит слова ненависти, полные боли, и больше ничего не может сделать. Он прикрывает глаза рукой, пытаясь спрятаться от всего этого мира, но внутренний крик, разрывающий душу, остаётся с ним навсегда. Чимин стоял у окна подъезда, плечи опущены, руки сжаты в кулаки. Холод бетонной лестницы проникал сквозь обувь, но это ощущение было ничто по сравнению с жаром, что поднимался из груди. Он видел, как полицейские тащат Юнги к машине.  Юнги дергался, пытался вырваться, словно весь его мир сжался в этом мгновении, и всё, что осталось — сопротивление. Мятные волосы падали на глаза, обрамляя лицо, и Чимин видел в этом взгляде ненависть, злость, предательство, боль, всю гамму эмоций, которые он сам не мог удержать в себе. Юнги кричал, но звук почти не доходил до Чимина через стекло и холод подъезда. Он смотрел, как полицейские толкают его на заднее сидение машины, как двери с треском закрываются, заглушая последний протест. Машина начала отъезжать. Чимин не мог пошевелиться, ноги будто приросли к холодному полу. Он не шелохнулся, пока авто медленно скользило по улице, пока мятные волосы Юнги не исчезли из его поля зрения.  Чимин опустил лицо в ладони, плечи затряслись от рыданий. Сердце сжималось, будто кто-то медленно сдавливал грудную клетку железными пальцами. Он знал, что это конец — конец контроля, конец надежды, конец того, что связывало его с Юнги. С улицы доносились приглушённые звуки сирен, редкие шаги прохожих, звон отдалённых машин. Всё это было серым, грязным, неимоверно холодным. Внутри него не осталось света, только тёмная пустота, которая росла с каждой секундой. Он стоял, глядя, как машина удаляется, и вместе с ней исчезал последний кусочек мира, в котором они с Юнги ещё существовали. Чимин пожалел о том мгновение, может секунду, может две. Внутри всё сжалось, сердце ёкнуло, руки дрожали, голова кружилась. И он думал о том взгляде Юнги, о мятных волосах, о том, как ненависть и отчаяние выстреливали прямо в него. Ему хотелось закричать, остановить всё, развернуть машину, забрать Юнги к себе. Но всего через миг воспоминание прорвалось сквозь этот хаос, как старый шрам: отец, лежащий в темноте, разлагающийся на его глазах. Дрожащее тело, холодная кожа, глаза, полные ужаса. Маленький Чимин, который не смог ничего. Ничего. Он помнил запах, этот запах смерти, впитавшийся в квартиру, в мебель, в себя. И с этой памятью пришла ясность. Он не мог изменить прошлое. Не смог спасти отца. Но Юнги… Юнги ещё можно спасти. Пусть хоть тут, хоть сейчас, пусть хоть этот раз. Пусть хоть кто-то будет живым. Чимин знал, что этот момент будет преследовать его навсегда: взгляд, полный ненависти и боли, мятные волосы, падающие на глаза, вой сирен и тишина после закрытой двери.  Всё. Это действительно конец.