Оттепель

Холодный декабрьский воздух аэропорта Хитроу встретил Оскара знакомым влажным холодом, от которого сразу щипало нос. Он застегнул пальто выше, чувствуя, как Логан уверенно берет его чемодан, освобождая руки. — Не волнуйся, я справлюсь, — улыбнулся Логан, его американский акцент мягко резал слух на фоне привычного лондонского говора. Он, как всегда старался угодить, хотя у самого было багажа не меньше. Мило, но так предсказуемо. Как аккуратно сложенный инженерный чертеж, где все линии сходятся и нет места сюрпризам. Оскар попытался ответить улыбкой, но она получилась напряжённой. Он списал все на усталость от перелёта, сейчас меньше всего хотелось что-то анализировать. В толпе встречающих он сразу увидел отца. Крис Пиастри помахал рукой, и ностальгия накрыла Оскара с головой — запах сигаретного дыма, смешанный с одеколоном, от которого всегда пахло безопасностью и детством. Он почувствовал его даже на расстоянии. Это, скорее, фантомное ощущение, но Оскар был искренне рад снова быть дома и видеть свою семью. — Оскар, сын. И, конечно, Логан. Добро пожаловать домой! — отец обнял его крепко, хлопнул по спине, потом пожал руку Логану. — Как полет, ребята? — Долгий, — ответил Оскар, пока они шли к машине. — Но мы нормально. — Мама уже с ума сходит, украшает дом, печет имбирное печенье. Говорит, нужно создать атмосферу для твоего первого Рождества с нами, Логан, — Крис бросил взгляд в зеркало заднего вида, улыбаясь. Оскар почувствовал, как Логан взял его за руку, переплетая пальцы. Жест был нежным, но почему-то заставил Оскара внутренне съежиться, словно его пробрало морозом. Он ощущал небольшую нервозность. Дорога домой была заполнена разговором отца с Логаном о машинах, технологиях, университете. Оскар же отстраненно и молча смотрел в окно на промокшие от дождя и легкого снега улицы, на гирлянды, мерцающие в ранних сумерках. Каждый знакомый поворот, каждый магазин будил в памяти призраков. Вот аллея, где они с Ландо гоняли на великах, пока Норрис не врезался в забор и не рассек себе колено. Оскар до сих пор помнил, как тот, бледный от боли, отчаянно хорохорился: «Ну, по крайней мере, шрам будет круто выглядеть», пока Оскар пытался промыть его рану водой из бутылки. Он машинально провел пальцем по своей ладони, как будто ощущая подушечками ту самую неровность кожи Ландо. Мама встретила их на пороге дома в праздничном фартуке, обнимая так, будто не видела годами. — Оскар, дорогой! И Логан! Заходите, заходите, тут сквозняк! Ужин почти готов. Дом пах корицей, имбирем и теплом. Все было как всегда, и одновременно все было иным. В углу гостиной уже стояла небольшая елка, а его младшие сестры — Эди, Хэтти и восьмилетняя Мэй — с криками набросились на него, требуя подарки и внимание. Ужин проходил шумно и тепло. Мама расспрашивала Логана о его семье, планах, отец подливал вина. Все было даже комфортнее, чем Оскар мог надеяться, но что-то грызло его. Он ловил себя на том, что автоматически смотрит на пустой стул рядом с буфетом — то самое место, где всегда сидел Ландо во время их семейных ужинов, строя смешные рожицы Мэй под столом. В этом году семейство Норрисов отсутствовало за их праздничным столом по очевидным причинам. Всем было бы неловко, будь Ландо тоже тут. — …так приятно, что ты приехал не один в этот праздник, Оскар, — голос матери вернул его к реальности. — Я знаю, как тяжело бывает вдали от дома. И счастлива, что вы с Логаном нашли друг друга. — Спасибо, мам, — пробормотал он. — Это точно! — отец хлопнул его по плечу. — У него же теперь есть Логан. Надежный молодой человек. Логан скромно улыбнулся, положив руку Оскару на колено. — Спасибо. Для меня большая честь быть здесь. И в этот самый момент, когда в воздухе витало чувство неловкости от излиших любезностей, раздался настойчивый звонок в дверь. — О, должно быть, курьер с моей посылкой! — оживилась Николь, вставая. — Я заказала новый сервиз для глинтвейна. Оскар, пойдём, поможешь занести коробку. Оскар не обратил бы на это внимания, если бы не заметил странную, быстро скрытую ухмылку на лице Хэтти, которая переглянулась с Эди. По спине пробежал холодок предчувствия. Мама распахнула входную дверь. И мир Оскара остановился. На пороге, под легкой россыпью падающего снега, стоял Ландо Норрис. В его темных кудрях блестели снежинки, щеки горели румянцем от холода. В одной руке он держал потрепанный дорожный чемодан, в другой — слегка помятую картонную коробку, из которого источался сладкий запах выпечки. Его зелёные глаза широко раскрывшись от удивления, метнулись вглубь прихожей, мгновенно нашли Оскара, задержались на его лице, потом перешли на Логана, который внезапно оказался за его спиной. Что-то в них на мгновение дрогнуло, а затем погасло, и тут же появилась привычная защитная броня из широкой улыбки. — Привет семье Пиастри! — его голос прозвучал нарочито бодро, но Оскар, знавший каждую его интонацию, уловил хрустящую ноту напряжения. — Миссис Пиастри, вы меня заждались? Я, кажется, немного протормозил с этим пирогом, попал под снег. — О, Ландо, дорогой, заходи же! — мама, казалось, совершенно не замечала ледяной тишины, воцарившейся вокруг. Она потянула его внутрь, смахнув снег с его плеча. — Оскар, Логан, смотрите, какой сюрприз! Я же говорила, что Ландо будет праздновать с нами — его родители в круизе, а я не могла позволить ему быть одному в Рождество. Оскар не мог пошевелиться. Она не говорила. Он видел, как бледнеет Логан, как его пальцы слегка сжали его плечо. Видел, как сестры переглядываются, закусив губы. Видел, как отец кашляет, отводя взгляд. И видел Ландо. Его Ландо, который стал и тем же, и другим. Повзрослевший, с более резкими скулами, но с тем же упрямым завитком, падающим на лоб. В его глазах плескалась целая буря: шок, боль, горькая ирония и что-то еще, от чего сердце Оскара сжалось в комок. — Да, сюрприз, — наконец выдавил из себя Оскар, и его голос прозвучал чужим и плоским. — Привет, Ландо. Ландо поставил чемодан, медленно снял пальто. Его взгляд скользнул по Логану, оценивающе, холодно. — Оскар. Долгое время не виделись. Два года, если я не ошибаюсь? — Он сделал паузу, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — И ты, должно быть, Логан. Мама Оскара много о тебе рассказывала. В основном хорошее. Он протянул руку. Жест был безупречно вежливым, но в воздухе нависло такое напряжение, что, казалось, можно было резать ножом. О, черт, — пронеслось в голове у Оскара. О, черт, черт, черт. Снег за окном кружился все сильнее, завораживая и пряча под собой все несовершенства, а в теплой, пахнущей корицей гостиной разбитое прошлое только что ввалилось с мороза, устроившись за столом, и требовало своего места. И Оскар не знал, что ему делать с этим взглядом, который знал наизусть, и с рукой нового парня на своем колене, которая внезапно стала весить тонну. Ландо поднял голову. Его глаза встретились с глазами Логана. На его лице промелькнула вспышка чего-то дикого — боли, ярости, шока — и была мгновенно заменена ледяной, отполированной вежливостью. Он кивнул, губы растянулись в чем-то, что должно было быть улыбкой, но стало оскалом. — Рад познакомиться лично. — Взаимно, — ответил Логан, его взгляд осторожно перемещался с бледного лица Оскара на напряженную фигуру Ландо. Он чувствовал бурю, даже не зная ее источника. — Ну и отлично познакомились! — весело вклинилась Николь, разряжая атмосферу, которую сама же и создала. — Ландо будет гостить у нас на Рождество! Его родители в круизе, а я не могла позволить, чтобы он сидел один в большом холодном доме. Будет как в старые добрые времена! Теперь у нас полный дом! Ландо, твоя комната наверху, гостевая. Давай, я покажу. Она взяла только устроившегося за столом Ландо под руку и повела наверх, болтая о готовке и погоде. Ландо позволил себя вести, бросив последний взгляд через плечо. Взгляд, который пронзил Оскара насквозь — в нем была вся боль их последнего разговора, вся тоска двух лет молчания и ледяное обвинение: «Ты двинулся дальше. А я?» Дверь в гостевую комнату наверху закрылась. На первом этаже воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Логан медленно повернулся к Оскару. — Старый друг? — мягко спросил он. Оскар закрыл глаза. Внутри него все кричало. —Да, — прошептал он. — Друг детства. И он знал, что ничто в этом Рождестве уже не будет безопасным и предсказуемым, как ему хотелось. Ландо немного потерянно следовал за Николь на второй этаж, где располагалась гостевая. Она как раз напротив комнаты Оскара, и, если быть честным, то Норрис с закрытыми глазами мог найти дорогу туда, ведь он был не просто частым гостем, а практически пятым ребёнком в семье Пиастри. С тех пор, как они переехали в Лондон из-за работы его отца, и поселились по-соседству, Ландо и Оскар были неразлучны. У Ландо до тех пор не было никогда близких друзей, а Оскар, хоть и любил сестер, всегда молчаливо мечтал о мальчишке своего возраста, с кем можно играть в футбол или ходить на картинг. Они были словно родственные души на протяжении семи долгих лет. Поэтому чужой соседский дом был ему не менее родной, чем собственный. Норрис с большим энтузиазмом принял приглашение погостить на Рождество у любимых соседей, когда за ужином Циска, его мать, поделилась новостью о том, что она с его отцом едут в круиз. Предполагалось, что Оскар, как и предыдущие два года, будет в Австралии. Вот почему Ландо согласился, он не ожидал встретиться со своим бывшим лучшим другом и просто…бывшим. Комната была уютной, пахнувшей свежим бельем и старой древесиной. Та самая комната, где они с Оскаром когда-то строили форт из подушек во время летних гроз, или где Ландо ночевал, когда его родители уезжали в деловые поездки. Каждую деталь он помнил: выемку с трещиной в потолочной штукатурке, похожую на разбитое сердце, скрипучую половицу у окна, потертый узор на ковре. — Вот, милый, устраивайся поудобнее, — говорила Николь, поправляя и так идеальную складку на одеяле. Ее голос звучал слишком бодро, глаза слишком внимательно изучали его лицо. — В ванной свежие полотенца. Если что-то нужно — знаешь, где все лежит. — Спасибо, миссис Пиастри, — выдавил Ландо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы… очень добры. — Пустяки! Для тебя всегда место найдется, — она потрепала его по плечу, и этот материнский жест вызвал внезапный, болезненный ком в горле. Потом ее взгляд стал чуть серьезнее, мягче. — Оскар… он не знал, что ты приедешь. Я не сказала. Боялась, что он откажется приезжать. Или начнет нервничать. Он у меня такой, все в себе держит. «Пиздец. Просто пиздец» , — ядовито подумал Ландо. Он ведь уже согласился. Потому что в его голове была картина тихого, немного грустного Рождества в кругу второй семьи, тоска по прошлому, которое уже не вернуть, но которое можно было бы ненадолго ощутить в безопасности. А вместо этого он попал в адский адвент-календарь, где за каждой дверцей — новый сюрприз в виде счастливого Оскара с его новым, черт побери, парнем-американцем. — Я понимаю, — солгал он. — Все в порядке. Николь еще секунду постояла, словно хотела что-то сказать, но лишь вздохнула и вышла, притворив дверь. Дверь закрылась. Ландо откинулся на нее спиной, закрыл глаза и выдохнул — долгим, дрожащим, сбивчивым выдохом, который клокотал где-то глубоко в груди. Некогда родная комната теперь была наполнена призраками. Вот угловой шкаф, в который они с Оскаром, будучи подростками, прятались во время игр в прятки, тесно прижавшись друг к другу в темноте, стараясь не дышать и не засмеяться. Вот письменный стол, за которым они часами сидели, делая домашку, пока Ландо рисовал глупые карикатуры на полях учебников Оскара, а тот ворчал, но никогда не стирал их. Окно, через которое Ландо однажды попытался забраться ночью, чтобы устроить сюрприз на день рождения Оскара, и чуть не сломал себе шею. Оскар тогда был в ярости от беспокойства. — Как родной, — прошептал он в тишину, и слова обожгли. Он больше не был родным. Он был гостем. Чужим в пространстве, которое когда-то было его вторым домом. А Оскар… Оскар был внизу. С ним. Ландо с силой оттолкнулся от двери, подошел к чемодану, но не открывал его. Вместо этого он подошел к окну. Внизу, в саду, под слоем свежего пушистого снега, проступали очертания старой деревянной скамейки. На ее спинке все еще могли быть их инициалы, вырезанные перочинным ножом Оскара, когда им было по четырнадцать. L + O. Навсегда. Наивные, чертовски наивные идиоты. Флешбек. Семнадцать лет. Декабрь. Было холодно, носы покраснели, а дыхание превращалось в облачка пара. Они сидели на холодных металлических скамьях, сбежав со школьного праздничного вечера. Музыка доносилась оттуда приглушенно, смешанная со смехом. — Скучно там, — буркнул Ландо, толкая Оскара плечом. — Угу, — согласился Оскар, не отодвигаясь. Их бедра соприкасались, и через слои одежды шел ток тепла. Ландо смотрел на звезды, которых в Лондоне почти не было видно, но сегодня небо было ясным. — Я поступлю в Лондонский колледж искусств, уже подал документы, — выпалил он. — А я… мне предложили рассмотреть вариант в Мельбурне, — тихо сказал Оскар. Голос его был напряженным. Наступила тяжелая пауза. План был другим. План был — вместе. Всегда вместе. Ландо почувствовал, как что-то холодное и острое сжалось у него в груди. Он повернулся к Оскару. В свете далекого фонаря его лицо было как будто высечено из мрамора — красивое, серьезное, недоступное. — Оск, — голос Ландо сорвался. Он не умел говорить об этом. Никогда не умел. Он действовал. Он наклонился и прикоснулся губами к его губам. Быстро, неуверенно, украдкой. Это был не поцелуй, а вопрос. Испуганный, отчаянный, детский вопрос. Оскар замер. А потом ответил. Его рука в грубой перчатке коснулась щеки Ландо, отогнала со лба прядь волос. Его поцелуй был мягче, увереннее, но в нем дрожала та же тревога и то же безумное, головокружительное счастье. Когда они разъединились, лбы все еще касались друг друга. — Но мы же вместе? — прошептал Ландо, и его сердце колотилось где-то в горле. — Да, вместе, — ответил Оскар, и в его глазах, таких обычно спокойных, горели целые галактики. Он резко отвернулся от окна. Его взгляд упал на дверь. Напротив точно такая же. Всего в нескольких шагах. Комната Оскара. Там сейчас, вероятно, висел чужой халат на крючке. Стояла чужая сумка. Там же будет лежать чужой парень на кровати, которая… Ландо сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была острой, ясной, почти желанной на фоне хаоса внутри. Зачем он здесь? Зачем он привез его сюда, в их место? Мысль билась, как пойманная птица. Он должен был остаться там, в своей солнечной Австралии, со своим новым, милым, парнем-инженером. А Ландо… он должен был прийти сюда, выпить глинтвейна с его родителями, вспомнить старые добрые времена и… и сойти с ума в одиночестве. По плану. Все должно было быть по чертову плану. Но в этот раз плана не было. Было только лезвие — острое, ледяное — воткнутое ему между ребер при виде того, как Оскар сидит за их общим семейным столом, а какой-то Логан кладет ему руку на колено. И самое ужасное — как его собственное тело отреагировало. Привычный импульс — подмигнуть Оскару через стол, бросить ему под ноги смятый бумажный шарик, увидеть, как уголки его губ дрогнут в сдерживаемой улыбке. Но вместо этого пришлось включать режим «ледяная вежливость», который он так ненавидел. Ландо провел рукой по лицу, сметая воображаемый снег и накопившуюся усталость. Он взглянул на свое отражение в темном окне: растрепанные кудри, слишком широко открытые глаза, юношеское лицо, на котором боль оставила свои первые, едва заметные следы. — Ну что ж, Ландо, — тихо сказал он своему отражению. — Похоже, Рождество будет весёлым. Просто охуительно весёлым. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и, с поддельной уверенностью, которую годами оттачивал как щит, направился к двери. Пора было спускаться. Пора было смотреть в глаза своему прошлому, своему настоящему и тому напыщенному, надежному будущему Оскара, которое сидело рядом с ним. Пора было сыграть роль вежливого гостя, старого друга семьи. Быть призраком прошлого на празднике живых. Даже если каждое слово будет резать ему горло, как битое стекло. Он подошел к двери, приоткрыл ее на миллиметр. Из комнаты напротив доносился низкий гул голосов. Оскар и Логан. Он не различал слов, но тон Логана был спокойным, вопрошающим. Тон Оскара — сдавленным, защищающимся. Ландо резко захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Сердце бешено колотилось, он не хотел быть свидетелем, а тем более — причиной чужой драмы. Ему хватало своей. Он приехал сюда за утешением. А нашел войну. И самого главного врага в этой войне он привез с собой — свое собственное, глупое, не желающее забывать сердце.

***

Пока его собственная мать ворковала над новоприбывшим гостем, Оскар едва мог осознать, с кем ему теперь придётся соседствовать как минимум ещё неделю до Рождества. Черт, ещё больше все усложняло присутствие Логана. Несмотря на то, что он был логичным от макушки до пят, и в чувствах разбирался с трудом, он весьма тонко уловил перемену в его настроении. И, не будучи дураком, он легко определил неизвестное в этом уравнении. И теперь он озадачивал Оскара этими вопросами, следуя за ним в спальню Пиастри. Комната Оскара была его крепостью, неизменной с детства. Полки с моделями машин, старый письменный стол с царапиной, которую оставил Ландо, пытаясь вскрыть заевший ящик отверткой (у него ничего не получилось, пришлось звать отца Оскара). Сейчас эти стены, вместо успокоения, давили на него. Он сел на кровать, сжимая ладони в кулаки, пытаясь остановить дрожь в пальцах. Дверь закрылась. Логан стоял посреди комнаты и смотрел на него с тихим, аналитическим интересом. Таким взглядом он обычно изучал сложную инженерную схему. — Так это и есть тот самый Ландо, — сказал он наконец. Не вопрос. Констатация простого факта. Его голос был ровным, без обвинений. Но буря нарастала. Оскар кивнул, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось. — Тот, с которым вы не разговаривали два года. Друг детства, — Логан сделал паузу. — И не только друг, если я правильно понимаю атмосферу в прихожей. Оскар поднял на него глаза. Взгляд Логана был проницательным, но не жестким. Он всегда был таким: терпеливым, стремящимся докопаться до сути. Сейчас эта черта резала как нож. — Мы… да. Были вместе. В старшей школе, — выдавил Оскар. Слова казались мелкими, ничтожными, чтобы описать то, что было между ним и Ландо. —Потом… разъехались. Разные континенты. Не сработало. — Разные континенты, — повторил Логан задумчиво. Он свел руки в замок, садясь на кресло и упираясь локтями в колени. Действие было медленным, обдуманным. — А боль осталась? И обида, очевидно, тоже. Я видел это у тебя на лице. И у него. —Логан, — начал Оскар, но не знал, что сказать. Извини? Это неловко? Я сам в шоке? Все это было правдой, и все это было не то. — Твоя мама сделала это специально? — спросил Логан, протягивая руку к Оскару. Тот сел рядом, но не касаясь его. Логан не пытался подвинуться ближе, уважая его пространство. Всегда уважая. — Не сказала, что он будет здесь? — Похоже на то, — прошептал Оскар. Он чувствовал себя предателем. Предавал Логана своей паникой. Предавал… что? Прошлое? Настоящее? Самого себя? — Она думала, что делает как лучше. Для… для нас обоих. Мама всегда переживала, что мы перестали дружить. — Для вас обоих, — Логан кивнул. На его лице промелькнула тень чего-то похожего на печаль, но он быстро взял себя в руки. — Оск, родной. Я не требую объяснений. Не сейчас. Но я здесь. С тобой. И я вижу, что ты… не здесь. Ты там, в прошлом, с ним. Эти слова, сказанные так тихо и точно, вонзились в самое сердце. Оскар закрыл глаза. Он хотел возразить. Сказать, что нет, что все кончено, что он с Логаном, что он счастлив. Но ложь застряла бы у него в горле комом. Он не мог врать Логану. И не мог врать себе. — Это тяжело, — признался он наконец, и голос его дрогнул. — Прошло два года. Я думал… я был уверен, что все позади. А он просто появился на пороге, и все… все ещё больно. — Я понимаю, малыш, — мягко поддержал его Логан. — Вернулись больные чувства. Старые раны. Но два года прошли. Ты изменился. Он изменился. У тебя теперь есть я. Оскар посмотрел на него. На его спокойное, уверенное лицо. Логан был якорем. Тихим портом после бури. С ним было безопасно. Просто. Но в его словах не было страсти, той безумной, болезненной интенсивности, которая вспыхнула сегодня в прихожей при одном взгляде на Ландо. С Логаном не было этой химии, которая взрывала разум и заставляла сердце колотиться как бешеное. — Я знаю, — тихо сказал Оскар. Не «Я люблю тебя». И это была правда. Он знал. Но это знание не успокаивало, а лишь усугубляло чувство вины. Логан вздохнул и осторожно положил руку ему на плечо. Прикосновение было теплым, утешительным. Но Оскар, к своему ужасу, чуть не вздрогнул. Его тело, помнящее другое прикосновение — порывистое, дерзкое, всегда ищущее контакта — на миг отвергло эту ласку. Он весь похолодел от ужаса. Ландо не мог на него влиять так, тем более спустя два года. — Давай просто… переживем этот ужин, — предложил Логан, убирая руку. Если он заметил реакцию Оскара, то не подал виду. — Один шаг за раз, хорошо? Оскар кивнул, благодарный за эту передышку, за отсутствие давления. Но когда Логан вышел в ванную умыться, Оскар остался сидеть на кровати, глядя на дверь. За ней, через коридор, в гостевой комнате, был Ландо. Тот, кто знал каждую его смешную привычку, каждую тайную мечту. Тот, чей смех когда-то был для него самым родным звуком на свете. Тот, с кем он разговаривал по видеосвязи, пока их голоса не сорвались в крик от боли и отчаяния. Оскар сжал веки так сильно, что перед глазами поплыли круги. Он чувствовал, как старая трещина в его душе, та, что он так тщательно латал два года, с гулким треском расходится по всем швам. И из нее, обжигающей и живой, хлынуло все, что он пытался забыть. Что к ужину действительно пришлось вернуться. Ландо предусмотрительно усадили на противоположную сторону стола, и теперь они как воюющие были по разные стороны баррикад. Стол в столовой Пиастри был длинным, дубовым, видавшим десятки праздничных обедов. Сегодня он ломился от еды и был уставлен свечами в рождественских венках. Но вместо уютной атмосферы, в воздухе висело натянутое молчание, нарушаемое лишь звоном приборов. Оскар сидел между Логаном и Хэтти. Прямо напротив, по другую сторону стола, возле Николь, устроился Ландо. Создавалось ощущение, что стол разделил не просто комнату, а целые миры. — Ну что ж, кажется, все в сборе! — с чрезмерной бодростью начала Николь. — Ландо, милый, попробуй ростбиф, он по твоему любимому рецепту. Помнишь, как ты в пятнадцать лет съел половину целого куска? — Как можно забыть, миссис Пиастри? Я потом три дня не мог смотреть на мясо, — ответил Ландо с натянутой улыбкой. Его голос звучал слишком громко в тишине. Он взял блюдо с ростбифом, но, передавая его через стол, его пальцы дрогнули, и соусная ложка со звоном упала на скатерть, оставив алое пятно. — Ой, черт… извините, — пробормотал он, отпрянув, лицо залила краска. — Ничего страшного! — поспешила Николь, но в ее голосе прозвучала легкая нотка паники. Ужин рисковал обернуться, катастрофой. Оскар машинально потянулся к салфетке, его рука замерла на полпути. Старая привычка — убирать за Ландо, вытирать, подхватывать. Он увидел, как Логан смотрит на его застывшую руку, и медленно опустил ее на колени. — Вот, Логан, попробуйте йоркширский пудинг, — сказал Крис, передавая корзинку. — Семейный рецепт. — Спасибо, сэр, — вежливо ответил Логан, беря пудинг. — Оскар много рассказывал о ваших семейных воскресных обедах. — Рассказывал? — Ландо не удержался. Он не смотрел ни на кого, ковыряя вилкой картошку. — Интересно, что именно. Что Оскар всегда ворчал, что мы едим слишком медленно, потому что я вечно отвлекался на что-нибудь? Или что он всегда оставлял брюссельскую капусту под столом для собаки, пока не появилась Мэй, и собаку не отдали бабушке Оскара? За столом стало тихо. Эди закашлялась. Хэтти уткнулась в тарелку. Маленькая Мэй, не понимая напряжения, радостно сказала: «Я тоже люблю брюссельскую капусту, как Бонго». Оскар почувствовал, как его шея и уши горят. Это была мелочь. Глупая, детская мелочь, которую знал только Ландо. И он вытащил ее сейчас, как нож, чтобы показать: «Я знаю его лучше. Я был здесь. Где был ты?» — Нет, — холодно ответил Оскар, глядя на свою тарелку. — Я рассказывал о том, как мы всей семьей готовили, о том, как у папы всегда подгорал соус, а мама его спасала. Логан мягко улыбнулся, положив руку Оскару на запястье. Успокаивающий жест. — Звучит уютно. В моей семье главным на кухне всегда был отец, и он терпеть не мог помощников. Ландо наблюдал за этим прикосновением. Его глаза сузились. Он взял свой бокал с водой и сделал большой глоток, будто пытаясь смыть с языка горький привкус. — Ландо, как твоя учеба? — спросил Крис, пытаясь сменить тему. — Все еще фотографируешь? — Да, сэр, — оживился Ландо, но его энтузиазм казался немного вымученным. — Сейчас работаю над серией о заброшенных лондонских станциях метро. Игра со светом, тенью… это захватывающе. — Заброшенные станции? — переспросил Логан с искренним интересом. — Это должно быть технически сложно для съемки. Освещение, доступ. Ландо посмотрел на него, как бы впервые заметив. — Да, есть нюансы. Но это часть веселья. Нужно найти способ, проявить изобретательность, — он на секунду встретился взглядом с Оскаром. — Мы с Оскаром в детстве любили лазить в запрещенные места. Помнишь, старую водонапорную башню за парком? Оскар почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он помнил. Помнил, как Ландо, смеясь, залез на ржавую лестницу первым, а он стоял внизу, сердце колотилось от страха не за себя, а за него. — Помню, — коротко бросил он. — Звучит опасно, — мягко заметил Логан. — Так и есть, — согласился Ландо, и его взгляд снова ускользнул к Оскару. — Но иногда оно того стоит. Чтобы увидеть что-то… настоящее. Это слово повисло в воздухе. Настоящее. Что было настоящим? Эта тщательно сервированная трапеза, напоминающая минное поле? Этот парень рядом? Или то бесшабашное, опасное прошлое, которое дышало ему в затылок с противоположной стороны стола? Оскар больше не мог есть. Он отодвинул тарелку. — Извините. Я… я не очень голоден. Николь встревожилась. —Оскар, дорогой, ты в порядке? Может, ты простудился в дороге? — Нет, мам, все в порядке. Просто устал с дороги. У меня мигрень. — Да, — вдруг сказал Ландо, его голос прозвучал странно глухо. — Дальние перелеты выматывают. Особенно когда летишь… домой, — он сделал паузу, посмотрел прямо на Оскара. — Особенно когда не знаешь, что тебя здесь ждет. В комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивают свечи. Даже Мэй притихла, чувствуя напряжение. Крис откашлялся. — Ну что ж… тогда, может, десерт? Ландо принес замечательный пирог! Все взоры устремились на помятую картонную коробку. Ландо встал, чтобы принести его, и, проходя мимо стула Оскара, его рука на миг легла на спинку. Не прикоснувшись к нему, но так близко, что Оскар почувствовал исходящее от него тепло и знакомый, едва уловимый запах его геля для душа, смешанный с зимним воздухом. Тот самый запах, который сводил его с ума в семнадцать. Оскар замер. Его дыхание перехватило. Он увидел, как мышцы на спине Ландо напряглись под тонкой футболкой, когда тот прошел мимо. Это было мимолетное мгновение, но в нем было столько невысказанного, что у Оскара закружилась голова. Логан, сидевший рядом, все видел. Он видел застывшую спину Оскара, видел этот несостоявшийся контакт. Он медленно отпил из бокала, и его лицо, обычно такое открытое, стало замкнутым и задумчивым. — Кто хочет пирог? — голос Ландо снова звучал нарочито бодро, когда он резал десерт. Но его руки слегка дрожали. Он положил первый кусок на тарелку и протянул через стол… Оскару. Их пальцы почти соприкоснулись на фарфоре. Вспышка памяти: шестнадцать лет, они делят кусок черствого пирога в парке, пальцы в сахарной пудре, смех, и первый, неловкий поцелуй, от которого на губах остался сладкий привкус. Оскар взял тарелку. — Спасибо, — прошептал он. — Всегда пожалуйста, — так же тихо ответил Ландо, и в его глазах мелькнуло что-то беззащитное и ранимое, прежде чем он снова натянул маску шутника. Ужин продолжался, но Оскар уже не слышал слов. Он чувствовал взгляд Ландо на себе, как физическое прикосновение. Чувствовал напряженное молчание Логана рядом. И понимал, что дом, в который он вернулся, чтобы найти покой, превратился в минное поле. И самая опасная мина тихо сидела напротив, с вилкой в руке и болью в зелёных глазах, съедая кусок пирога, который, как он знал, мама Ландо испекла специально для этого вечера. Для них. Для прошлого, которое отказывалось умирать. Ландо встал из-за стола первым, как только позволила вежливость. — Спасибо за ужин, миссис Пиастри. Он был, как всегда, великолепен. Я… я немного устал с дороги. Пойду, пожалуй. Всем спокойной ночи. Он не смотрел больше ни на кого. Просто развернулся и ушел, его шаги тихо затихли на лестнице. Плечи его были напряжены, спина — прямая, как чугунная плита. Оскар невольно проводил его взглядом, и только когда дверь в гостевую комнату притворилась с тихим щелчком, он смог выдохнуть. Вечер тянулся мучительно. Логан помогал Николь убрать со стола, спокойно и методично. Оскар пытался влиться, но его движения были деревянными. Он ловил на себе понимающий, немного печальный взгляд отца. Крис ничего не сказал, но его рука на мгновение легла Оскару на плечо, сжимая его. Молчаливая поддержка, от которой ком в горле стал только больше. Его папа видел и понимал гораздо больше, чем озвучивал. Наконец, они поднялись наверх. В коридоре второго этажа горел только ночник. Дверь в комнату Ландо была закрыта, из-под нее не пробивалось ни щели света. Она выглядела как вход в другую вселенную. Враждебную и невыносимо притягательную. Логан остановился у двери своей комнаты. Он повернулся к Оскару. — Может, мне остаться… — он не договорил, кивнув в сторону комнаты Оскара. Оскар почувствовал, как его охватывает паника. Он не мог сейчас лежать рядом с Логаном. Не с этим хаосом в голове, не с этим чувством, что Ландо рядом. — Я думаю, мне нужно побыть одному. Голова раскалывается, — сказал он, и это не было ложью. Голова действительно гудела. Логан смотрел на него долго. Потом медленно кивнул. В его глазах читалось принятие, но и новая, глубокая грусть. — Хорошо. Спокойной ночи, Оскар. Он вошел в свою комнату и тихо закрыл дверь. Оскар остался один в тихом коридоре. Он прошел в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней. Тишина была оглушительной. Но сквозь нее он, казалось, слышал каждое движение за стеной. Шорох ткани. Глубокий вздох. Стук собственного сердца, который эхом отдавался в пустоте. Оскар погасил свет и лег в кровать, уставившись в потолок, словно там должны быть все ответы на вопросы, что роились в его тяжёлой голове. Сегодня он вернулся домой. Но впервые в жизни он чувствовал себя здесь абсолютно, совершенно потерянным. И самым страшным было осознание, что якорь, который всегда держал его на плаву в этом доме, теперь был по ту сторону стены. И держался за свой собственный, такой же разбитый, якорь.

***

Три часа ночи. Лондон за окном погрузился в зимнюю, снежную мглу, нарушаемую лишь редкими огнями уличных фонарей. Оскар ворочался на кровати уже который час. Каждое движение Логана в соседней комнате, который, судя по всему, тоже не спал, отзывалось в нем острым чувством вины. А тишина за стеной, где был Ландо, давила хуже любого шума. Он не мог так больше. Воздух в комнате стал густым и невыносимым. Оскар тихо встал, натянув на пижаму старый потрепанный худи. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, он вышел в темный коридор. Плана у него не было. Просто выйти. Вдохнуть. Очнуться. Но его ноги, словно обладая собственной памятью, понесли его вниз, на кухню. Туда, где всегда можно было найти покой, как в детстве: чашка какао, приготовленная мамой, или тайный ночной перекус с Ландо, пока все спали. Кухня была освещена лишь тусклым светом уличного фонаря, падавшим через большое окно. И он был не один. У плиты, спиной к нему, стоял Ландо. Он был в одних шортах и простой футболке, босиком. В его руках дымилась кружка. Он не двигался, просто смотрел в темноту за окном, на падающий снег. Его фигура в полумраке казалась хрупкой и одновременно невероятно одинокой. Оскар замер в дверном проеме. Сердце заколотилось так громко, что ему показалось, Ландо его услышит. Он хотел развернуться и уйти, но не смог. Его приковала к месту эта картина: Ландо, такой открытый, такой беззащитный, без своих насмешливых масок. Он сделал неосторожный шаг, и половица громко скрипнула. Ландо вздрогнул и резко обернулся. В тусклом свете его глаза были огромными, темными, полными того же невысказанного ужаса, что и у Оскара. Он сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели. — Блять, Оск, — выдохнул он, и это было не имя, а обвинение, мольба и признание в кучу. —Не мог спать, джетлаг, — глухо произнес Оскар, входя на кухню. Он держался на почтительном расстоянии, упираясь спиной в кухонный остров. — Тебе тоже не спится? — Что дало тебе эту идею? — отозвался Ландо, и в его голосе снова зазвучал знакомый сарказм, но он был хрупким, как тонкий лед. Он повернулся к плите, поставил чайник. — Чай? Или какао? Помнишь, мы всегда… Он оборвал себя на полуслове, резко дернув плечом. — Чай. Пожалуйста, — сказал Оскар. Его голос дрогнул. «Помнишь» — это было опасное слово. Ландо молча достал две кружки. Действия его были автоматическими, выверенными годами практики на этой самой кухне. Он насыпал заварки в ситечко, налил кипяток. И вот тут его рука на миг замерла над сахарницей. Он посмотрел на Оскара. Их взгляды встретились в полутьме. И затем, без единого слова, Ландо взял ложку и положил в кружку Оскара две ровные, аккуратные порции сахара. Две ложки. Всегда две. Даже спустя два года молчания, даже с болью и обидой, разрывающими его изнутри, его тело помнило. Оно помнило все. Оскар почувствовал, как что-то в груди надрывается. Он сглотнул ком, подступивший к горлу. Ландо протянул ему кружку. Их пальцы соприкоснулись. Прикосновение было мимолетным, но от него по руке Оскара пробежала волна жара, ударив прямо в сердце. Ландо тут же отдернул руку, будто обжегся. — Спасибо, — прошептал Оскар. — Не за что, — пробормотал Ландо, отворачиваясь к своему чаю. Он пил его черным, без всего, как всегда, когда был взвинчен или расстроен. Они стояли в тишине, разделенные метром холодного кафельного пола, слушая, как воет ветер за окном. Это пространство между ними казалось непреодолимой пропастью и в то же время — ничтожно малым. — Зачем ты приехал, Ландо? — наконец сорвалось у Оскара. Он не планировал спрашивать. Вопрос вырвался сам, грубый, полный боли. Ландо фыркнул, но в звуке не было веселья. — А ты думаешь, я знал, что ты будешь здесь? Твоя мама позвонила, сказала, что ты, как всегда, будешь в своем Мельбурне до самого Нового года. Что я буду один. Что она не может этого допустить. Я думал…, — его голос дрогнул, и он с силой поставил кружку на стол. — Я думал, что будет просто. Ностальгия. Скучный, тихий праздник с твоими родителями и сестрами, которые тоже мне не чужие. Я люблю их. А вместо этого… — Вместо этого здесь я, — закончил за него Оскар. — С Логаном. Имя прозвучало в тишине кухни как выстрел. Ландо сжал кулаки. — Да. С Логаном, — он произнес это слово с каким-то горьким отвращением. — Он… он выглядит любящим. Надежным. Не тем, кто все ломает и вечно попадает в дурацкие ситуации. — Он и есть такой, — тихо сказал Оскар. Защищая? Констатируя? Он и сам не знал. — Поздравляю, — бросил Ландо, и его голос стал ледяным. — Ты всегда был помешан на порядке и предсказуемости. Должно быть, очень счастлив. — Не делай так, Ландо, — Оскар почувствовал, как в нем закипает гнев. Гнев, который был легче, чем эта давящая тоска. — Не делать? Ты уехал. Ты решил, что карьера, стипендия, твое будущее важнее… важнее нас. У тебя не было выбора? Не нашлось института в Англии? — У меня был выбор между мечтой и… и тобой! — ощетинился Пиастри. Его глаза горели в полумраке. — И я выбрал мечту! Потому что ты… ты всегда учил меня этому. Ты прав, я помешан на контроле и привычках. И впервые мне захотелось что-то поменять. Я боялся, что если останусь, как мы планировали, я стану просто… приложением. Тенью. Я должен был доказать, себе в первую очередь, что я тоже могу быть решительным. Это было откровение, которое обрушилось на Норриса с неожиданной силой. Он всегда думал, что Оскар был тем, кто легко отпустил. Что его увлекла новая жизнь, новые люди. А оказалось… — Что ж, ты весьма решительно послал меня на хуй, — вырвалось у Ландо, и голос его предательски задрожал. Ландо замер. Вся злость, вся защита с него спала, обнажив голую, незажившую рану. Он смотрел на Оскара, и в его взгляде была такая первобытная боль, что Оскар сделал шаг вперед, не в силах сдержаться. — Оскар. Я… я все эти два года пытался. Пытался ходить на свидания, пытался заинтересоваться кем-то. Но это все было… пусто. Как смотреть на черно-белую фотографию, когда ты знаешь, какими должны быть цвета. Когда все краски ты увёз с собой. Оскар не дышал. Он стоял в шаге от него. Он чувствовал исходящее от Ландо тепло, слышал его прерывистое дыхание. Вся комната, весь мир сузились до этого промежутка между ними, наполненного невысказанным «что если» и ядовитым «слишком поздно». — У меня есть Логан, — еще раз сказал Оскар, но на этот раз это прозвучало не как утверждение, а как вопрос. Как крик о помощи, взывающий к остаткам благоразумия. Ландо медленно кивнул. Его взгляд упал на губы Оскара, потом снова поднялся к глазам. В них была решимость, от которой у Оскара перехватило дыхание. — Я знаю.И он… он, наверное, хороший парень. И ты должен быть с ним, если это делает тебя счастливым. Если это то, чего ты на самом деле хочешь. Он сделал паузу, и тишина снова сгустилась, стала густой, как патока. — Но, блять, Оскар, — его голос сорвался на шепот, полный отчаяния. — Скажи мне, что ты счастлив. Скажи мне, что когда ты смотришь на него, твое сердце бьется так же, как сейчас. И я уйду. Я закрою, нахуй, эту дверь и больше никогда не побеспокою тебя. Скажи мне. Оскар открыл рот. Он хотел сказать «да». Он должен был сказать «да». Это было бы правильно. Честно по отношению к Логану. Безопасно для него самого. Но слова застряли. Потому что когда он смотрел на Ландо, на его знакомое, любимое, измученное лицо, на его губы, которые он целовал тысячу раз, он не мог лгать. Не ему. Не сейчас. Он не сказал ничего. Просто стоял, безмолвный, побежденный правдой, которая была сильнее его. Ландо прочел ответ в его глазах. Что-то в его собственном взгляде погасло, но не боль, а последняя надежда на легкий выход. Он кивнул. — Вот и все, — просто сказал он. Он взял свою кружку и двинулся к выходу. И когда он проходил мимо, Оскар не выдержал. Его рука сама потянулась вперед, схватив Ландо за запястье. Прикосновение было обжигающим. Ландо замер, не оборачиваясь. Его мышцы напряглись под пальцами Оскара. — Ландо… — начал Оскар, но не знал, что сказать дальше. Останься. Уйди. Возьми меня назад. Прогони меня. Прости меня. Ландо медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд был невыносимо близко. — Не делай этого, Оскар, — его шепот был хриплым, почти не своим. — Не трогай меня, если не готов ко всему остальному. Потому что я… я не сильнее тебя. Я сломаюсь. И он осторожно, но неумолимо высвободил свою руку из захвата Оскара. Его прикосновение исчезло, оставив на коже холодную пустоту. Оскар остался стоять один посреди темной кухни, слушая, как его шаги затихают в коридоре, как скрипит ступенька на лестнице, как щелкает дверь гостевой комнаты. Он опустился на ближайший стул и уткнулся лицом в ладони. Запах чая с двумя ложками сахара все еще витал в воздухе, смешиваясь с горьковатым ароматом его собственных слез, которые он наконец позволил себе пролить в тишине опустевшей кухни. Он был дома. И никогда еще он не чувствовал себя таким потерянным.