Оттепель

Утро встретило Оскара не светом зимнего солнца, а тусклым серым рассветом, просачивающимся сквозь плотные облака. Голова гудела мерзким, навязчивым гулом, будто кто-то запустил дрель прямо в его висках. Стыд и неловкость от ночного разговора на кухне смешались с физическим недомоганием в один тяжелый, давящий ком. Спускаясь вниз, он надеялся увидеть только родителей. Вместо этого он услышал голоса из столовой — тихие, вежливые и невыносимо напряжённые. Это не предвещало ничего хорошего. Его мама, Николь, встретила его в дверях, уже в пальто. — Оскар, дорогой! Ты как? Выглядишь бледным. — Просто мигрень, мам, — буркнул он, пытаясь проскользнуть мимо. — Мы с папой и девочками едем в город за последними покупками, — объявила она с привычным энтузиазмом, который в этот момент резал слух. — Еда в холодильнике, можете разогреть. Вечером вернемся! Ландо и Логан уже в столовой. Вы… разберётесь. Она произнесла это так, будто оставляла ему не двух взрослых людей, а двух непослушных щенков, которых нужно примирить. И прежде чем Оскар успел что-то возразить — а что он мог сказать? «Мам, я не могу оставаться с моим бывшим и моим нынешним парнем в одном доме, у меня голова взорвется» — она уже поцеловала его в щеку и скрылась за дверью вместе с шумной гурьбой сестер и отцом, который лишь бросил на сына полный сочувствия взгляд. Так он остался один, без союзников, лицом к лицу с проблемой. В доме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и приглушенными звуками из столовой. Оскар замер в коридоре, чувствуя, как приступ паники сжимает горло. Он был пойман. Зажат между двумя мирами, воплощенными в двух мужчинах, сидящих сейчас за одним столом. И он бы все отдал, чтобы оказаться подальше отсюда, например, в... Австралии. Наверное, стоило вообще остаться там и не приезжать, но уже невозможно откатить время вспять. Собрав всю волю в кулак, он вошел. За столом для завтрака царила сюрреалистическая картина. Логан, безупречно одетый в темные джинсы и свитер, спокойно читал что-то на планшете, попивая кофе. Прямо напротив него, по другую сторону стола, сидел Ландо. Он был в мешковатых спортивных штанах и старой футболке с выцветшей надписью какого-то картингового клуба. Оскар узнал ее — это была его собственная футболка, которую Ландо «одолжил» лет пять назад и так и не вернул. Честно говоря, он не ожидал такой сентиментальности от Норриса. Ландо не читал и не пил. Он просто сидел, уставившись в свою пустую тарелку, словно пытаясь прожечь в ней взглядом дырку. Воздух между ними был настолько густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Оба подняли голову, когда он вошел. Два взгляда — один спокойный, оценивающий — Логан, другой — мгновенно вспыхнувший, полный немого вопроса и боли — Ландо, — впились в него. — Доброе утро, — сказал Оскар, и его голос прозвучал хрипло. — Утро, — ответил Логан, отложив планшет. — Голова лучше, милый? — Кофе? — одновременно спросил Ландо, уже вполоборота к кофемашине, как будто на автопилоте. Затем он осознал, что перебил Логана, и его лицо исказила гримаса досады. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Извини. Не с той ноги встал. — Спасибо, я сам, — пробормотал Оскар, направляясь к кофемашине, чувствуя, как их взгляды буквально прожигают ему спину. Он налил себе черного кофе, без сахара, без молока, обычно он пил такой, когда был в стрессе. Это заметил Логан, и его брови чуть дрогнули. Это заметил и Ландо, и его губы сжались в тонкую белую полоску. Он-то помнил, как Оскар ненавидел горький кофе. Он, вообще, помнил о нем излишне много деталей. Тишина снова натянулась, как струна. — Итак, — наконец нарушил ее Логан своим размеренным тоном. — Планы на день? Твои родители сказали, что мы предоставлены сами себе. Ландо фыркнул. — Планы? У меня один план — не сломать случайно дорогую технику и не поджечь дом, пытаясь разогреть суп. С моими-то талантами. Не хочется расстраивать тетушку Николь. Поэтому, я просто посмотрю телевизор или займусь своей статьёй для универа. Хоть это была и шутка, в его голосе звучала нотка самобичевания, за которой слышалось искреннее напряжение. Оскар помнил, как однажды Ландо умудрился сжечь тосты до черноты, включив неправильную функцию в их старой духовке. Он действительно был угрозой для большинства электроприборов. — Я могу взять на себя готовку, — предложил Логан. — Если, конечно, никто не против. У меня есть пара проверенных рецептов. — Отличная идея, — быстро согласился Оскар, чувствуя, как это хоть как-то структурирует хаос. — Может, приготовим что-то к ужину? Родители вернутся уставшими. — Можно приготовить пасту с соусом песто и курицей, — сказал Логан. — Это быстро, сытно и… сложно испортить. Последнюю фразу он добавил без какого-либо вызова, просто как констатацию, но Ландо все равно вздрогнул, как от щелчка по носу. — Значит, я буду на подхвате, — пробурчал Ландо, вставая и подходя к окну. — Или просто постараюсь не мешать. У меня это хорошо получается. Оскар видел, как его плечи напряжены. Он знал эту позу — Ландо замыкался в себе, когда чувствовал себя лишним, некомпетентным. Особенно рядом с кем-то вроде Логана — уверенным, умелым, взрослым. — Ты можешь… накрыть на стол, когда будем готовы, — осторожно предложил Оскар. — Или… — Или что, Оск? — резко обернулся Ландо. Его глаза блестели. — Или сходить в магазин? Я могу, конечно. Только вот что купить? И не заблужусь ли я по дороге? Или, может, я могу просто… сидеть тихо в углу и не портить тебе идиллию с мистером Совершенство? — Ландо! — Оскар ахнул, а Логан медленно поднял взгляд от планшета. Они снова возвращались в водоворот хаоса. — Ландо, — произнес Логан спокойно, но в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я понимаю, что ситуация неловкая. Для всех нас. Но я здесь не для того, чтобы с тобой соревноваться или демонстрировать превосходство. Я здесь, потому что я с Оскаром. И если мы все застряли здесь на день, я предлагаю просто… пережить его. Без лишних драм. Слова были разумными. И от них Ландо будто сдулся. Вся его напускная агрессия ушла, оставив только усталую, по-щенячьи растерянную уязвимость. — Хорошая идея, — глухо произнес он, снова отворачиваясь к окну. Оскар стоял посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Он хотел подойти к Ландо, коснуться его плеча, как делал раньше, чтобы успокоить. Но теперь между ними стоял Логан. И его собственное обещание. И целых два года молчания. — Я пойду, приму душ, — сказал он, отступая. — А потом… потом посмотрим. Он почти бегом выскочил из столовой, оставив двух мужчин в комнате, где тиканье часов звучало теперь как отсчет времени до следующего взрыва. Логан вздохнул и снова взялся за планшет, но уже не читал, а просто смотрел в экран. Ландо же стоял у окна, глядя, как первые снежинки нового дня кружатся в сером небе, и думал, что чувствует себя точно так же — брошенным в безвоздушное пространство, без вектора, без цели, с единственной мыслью, которая жгла мозг: Он выбрал его. Он должен был выбрать его. Почему это болит так чертовски сильно? Флешбэк. Семнадцать лет. Лето. Пахло паленым асфальтом, маслом и адреналином. Ландо, смеясь как сумасшедший, вылезал из разбитого карта, с лицом, залитым кровью из пореза на брови. — Блять, Оск, она что, глубокая? Я ослепну? — Заткнись и не дрыгайся, — сквозь стиснутые зубы говорил Оскар, промокая рану куском своей футболки. Его руки дрожали не от страха, а от бешенства — на Ландо, за его беспечность, и на себя, за то, что позволил ему гнать так быстро. Да, картинг подразумевает скорость и травмы, но Оскар ведь переживает. Дома, в ванной, при свете яркой лампы, Оскар с невероятной для его лет сосредоточенностью накладывал шов. Он научился этому примерно в пятнадцать, на внеклассных занятиях по первой помощи, привыкший, что Норрис вечно травмируется. Хотел уметь оказывать ему помощь. Ландо сидел на краю ванны, бледный, но не издававший ни звука, уставившись в пряжку на поясе Оскара. — Готово, — наконец выдохнул Оскар. — Идиот. Полный идиот. Я чуть не сдох там от ужаса. — Да ладно, круто было, — слабо ухмыльнулся Ландо, и его пальцы ухватились за окровавленный и рваный подол футболки Оскара. — Мне жарко. И противно. Дай что-нибудь. Оскар, вздыхая, достал ему чистую футболку и помог натянуть её на Ландо, бережно проводя пальцами над свежим швом. — Не смей больше так пугать меня. Ландо уткнулся лицом в ткань на груди Оскара, там, где еще оставался его запах. — Обещаю, — прошептал он, и это было одно из немногих обещаний, которое он сдержал. До некоторых пор. Теплая память о том лете, о доверии в дрожащих руках и запахе собственной футболки на Ландо, той самой, в которой он сидел на кухне за завтраком, обожгла Оскара изнутри, как только он вошел в ванную. Здесь он и зашивал лоб своего бывшего парня. Он включил воду и дал ей литься, пока пар не заполнил пространство, пряча обрывки прошлого, а зеркало не запотело, скрывая его отражение — отражение человека, который только что снова оставил Ландо раненным. На этот раз не физически, но, возможно, еще больнее. Пока он стоял под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя чувство вины и головную боль, внизу разворачивалась своя тихая драма. Логан, оставшись один в столовой с планшетом, который давно перестал быть хоть каким-то отвлечением, закрыл его. Он смотрел на спину Ландо, все еще стоявшего у окна. Плечи того были напряжены, будто он ждал удара. — Ландо, — произнес Логан, и его голос, лишенный теперь необходимости быть вежливым перед Оскаром, звучал иначе. Не враждебно, но устало. По-взрослому устало, как если бы родитель пытался вразумить непослушного ребёнка. Ландо медленно обернулся, ожидая очередной разумной, сокрушающей лекции. Но Логан просто смотрел на него. — Я не хочу с тобой враждовать, — сказал он просто. — Это бессмысленно и изматывает всех, особенно его. Ландо фыркнул, но без прежней злости. — Легко сказать, когда ты держишь все карты. — Какие карты? — Логан покачал головой. — Карту «надежный парень, который не бросает при первых трудностях»? — Он заметил, как Ландо вздрогнул. — Да, он мне рассказал. Рассказал многое. Про водонапорную башню. Про сожженные тосты. Про то, как вы прятались от дождя под одним худи. Про расставание в скайпе. Ландо замер. Его защитная стена дала трещину. — Зачем он тебе это рассказывал? — Потому что ты — часть его жизни, — ответил Логан. Его лицо было серьезным. — Большая часть. И я это принимал. Пока ты был воспоминанием. Призраком из прошлого, с которым он, как он говорил, давно разобрался. — А теперь призрак материализовался и испортил все тщательно выстроенные планы, — горько заключил Ландо. — Не испортил, — поправил Логан. — Осложнил. Потому что вижу, как он на тебя смотрит. И как ты смотришь на него, — он вздохнул, потер переносицу. — Я не слепой, Ландо. И не дурак. Я вижу химию. Черт, она почти физически ощутима в этой комнате. Признание, прозвучавшее из уст Логана, было оглушительным. Ландо молчал, не в силах найти слов. — Я его люблю, — продолжил Логан, и в его голосе впервые прозвучала простая, не украшенная вежливостью боль. — И я думал, что могу сделать его счастливым. Дать ему стабильность, понимание… всё, чего, как мне казалось, не хватало в его жизни с тобой. — А чего не хватает сейчас? — вырвалось у Ландо. Логан посмотрел на него, и в его глазах читалась горькая ясность. — Страсти. Этого безумного огня. Риска. Того, из-за чего сердце колотится не только от любви, но и от страха потерять. У нас с ним этого нет. У нас есть уважение, привязанность, общие интересы. Это хорошо. Это… безопасно. И, Оскар обманывает себя, говоря, что этого ему достаточно. Он произнес это так, словно это был приговор. Приговор их отношениям. — Ты думаешь, что ему больше этого недостаточно? — спросил Ландо, его сердце бешено забилось. — Я думаю, что да, — тихо ответил Логан. — Сейчас, видя его рядом с тобой, я не уверен. Он выглядит живым. Напуганным, потерянным, но таким живым. Со мной он спокоен. С тобой — он горит. Ландо отшатнулся от окна, будто слова Логана были физическим ударом. Он не ожидал такой честности. Такой… щедрости в боли. — Зачем ты мне это говоришь? — прошептал он. — Потому что я устал, — откровенно признался Логан. — Устал наблюдать за этой пыткой. Устал видеть, как он разрывается. Это началось не вчера. Уже некоторое время я понимаю, что теряю его. И потому что я уважаю то, что было между вами. Это не какая-то детская шалость. Это было настоящее. И, судя по всему, оно никуда не делось. Он встал, подошел к кофемашине, налил себе еще кофе. — Я не отступлю просто так, Ландо. Я буду бороться за него, если решу, что это того стоит. И если он выберет меня, ты уйдешь. Навсегда. Без сцен, без попыток вернуться. Потому что я не позволю тебе снова его ранить. Ландо кивнул, с трудом сглатывая ком в горле. — Это честно. — Но прежде чем я буду бороться, — продолжил Логан, глядя на него поверх кружки, — мне нужно понять, за что именно я борюсь. За него? Или за иллюзию, которую я себе создал? И ему нужно понять, чего он хочет. По-настоящему. Без давления. Без чувства вины передо мной. И без твоих эмоциональных взрывов. — Я не взрываюсь! — автоматически возразил Ландо, но тут же смолк, понимая, что только что именно это и сделал. Логан позволил себе слабую, усталую улыбку. — Как скажешь. Просто, дай ему дышать, Ландо. И дай себе тоже. А я буду наблюдать. И решать, что делать дальше. Он взял свой планшет и направился к двери. На пороге обернулся. — И насчёт обеда, кстати, спасибо за предложение помочь. Но, думаю, я справлюсь сам. Можешь… не знаю. Послушать музыку. Или подышать воздухом. Просто будь здесь. И он вышел, оставив Ландо одного в тишине, которая теперь была наполнена не враждой, а пугающим пониманием. Его главный соперник оказался не злодеем, а хорошим, слишком хорошим человеком. И от этого осознания выбор Оскара становился еще невыносимее. Потому что как можно выбирать между «хорошо» и… тем огнем, который жил у него в груди и который снова разгорелся при виде Оскара? Огонь мог обжечь, мог спалить дотла. Но он был живым. И Ландо, глядя в окно на падающий снег, знал, что никогда по-настоящему не гас. Оскар чувствовал себя так, словно он уже заживо пылал на поминальном костре своей спокойной жизни. Он разрывался между тем, чтобы найти Ландо и продолжить этот разговор, который словно прорвавшийся гнойник, сочился болью и ядом, или все-таки пойти к Логану. Здравомыслие победило, и он направился на поиски Сарджента, который нашелся на заднем дворе. Логан занимался нетипичным для себя занятием — колол дрова. Оскар не знает, был ли у него такой опыт ранее, или все компенсировать энтузиазм, подпитываемый злостью, но кучка дров стремительно росла. Логан, всегда такой аккуратный и сдержанный, стоял без куртки над колодой. В его руках был тяжелый топор. Он поднял его, мышцы спины напряглись под тонкой тканью свитера, и с коротким, резким выдохом опустил вниз. Полено с громким треском раскололось на две идеальные половины. Он делал это с методичной, почти механической точностью, но в каждом движении чувствовалась сдерживаемая сила, редкая для него ярость. Куча аккуратно расколотых дров увеличилась. Он уже наколол, пожалуй, на всю предстоящую зиму. — Логан, — позвал Оскар тихо. Тот замер, топор застыл в воздухе. Плечи напряглись еще сильнее. Он медленно опустил инструмент, повернулся. Его лицо было серьезным, лоб покрыт легкой испариной, несмотря на декабрьский холод. В глазах не было обычного спокойствия — там бушевала внутренняя буря, которую он пытался выпустить физическим трудом. — Он ушёл? — спросил Логан. Голос был низким, слегка хриплым от напряжения. — Наверное, я не искал его. Логан кивнул, бросил взгляд на свою работу, словно оценивая ее. Потом положил топор на колоду и вытер ладони о брюки. — Хорошо. Значит, мы можем поговорить. Оскар почувствовал, как подкатывает тошнота. Он подошел ближе, но не знал, как начать. Как объяснить этот ураган, который обрушился на них из ниоткуда? — Логан, я… — Оскар, не надо, — Логан поднял руку. Он не кричал, но в его тоне была такая твердость, что Оскар замолчал. — Давай без оправданий. Без «это сложно» или «ты ничего не понимаешь». Я все понимаю. Может, даже лучше тебя. Оскар смотрел на него, застыв. Холодный воздух обжигал легкие. — Я вижу, что происходит, — продолжил Логан, его взгляд был пронзительным, как скальпель. — Я вижу взгляды. Напряжение. Боль. Я не слепой. И я не дурак. Вы не просто «старые друзья». Вы… вы были всем друг для друга. И это не закончилось. Оно просто было похоронено заживо. А сейчас его откопали. А я вынужденный свидетель эксгумации ваших чувств. Слова были настолько точными, что Оскар не нашелся, что ответить. Он мог только молча кивнуть, опустив глаза. — Я пытался, — тихо сказал Логан, и в его голосе впервые прозвучала боль. Не злость, а именно боль. — Там, в Австралии. И здесь тоже. Я думал, что совместные каникулы пойдут на пользу. Знакомство с семьёй — это все должно было только укрепить наши отношения. И последние сутки я пытался быть твоей опорой. Твоей… безопасной гаванью. Но я чувствую, что тебя нет со мной. Ты там, с ним. В прошлом. В этой драме. — Это не драма, — слабо возразил Оскар. — Это реальность. — Какая реальность, Оскар? — Логан сделал шаг вперед, и Оскар невольно отступил. — Реальность, в которой ты завтракаешь с твоим бывшим, который носит твою старую одежду и смотрит на тебя так, будто ты предал его, продав душу дьяволу? А я — этот дьявол? Это хреновая реальность. — Нет! Логан, нет, ты… — Тогда кто я? — голос Логана сорвался, но он тут же взял себя в руки, сжав челюсти. — Кто я в этой истории? Надежный, скучный парень, который просто оказался не в том месте и не в то время? Переходный этап? Оскар почувствовал, как его сердце разрывается на части. От боли в глазах Логана, от правды в его словах, от собственного смятения. — Я не хотел тебя ранить. Я… я ценил то, что у нас было. Есть. — Ценил. Было, — Логан горько усмехнулся. — Знаешь, в этом и разница. С ним ты чувствуешь. А со мной — ценишь. Это разные вещи, Оскар. Глубоко разные. Оскар не мог отрицать этого. Это была правда, ужасная и неудобная. С Логаном было спокойно, надежно, комфортно. Но не было этого безумия, этой всепоглощающей силы, которая снова и снова тянула его к Ландо, как магнит. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Оскар, и его голос прозвучал беспомощно. Логан долго смотрел на него. Потом его взгляд смягчился, в нем появилась взрослая, печальная мудрость, которая иногда в нем проскальзывала. — Я хочу, чтобы ты был честен. В первую очередь с самим собой. А потом уже со мной. Я не буду держать тебя, если твое сердце принадлежит другому. Я заслуживаю большего, чем быть утешительным призом. И ты заслуживаешь быть с тем, кто заставляет тебя чувствовать себя живым, даже если это больно. Оскар стоял, не в силах пошевелиться. Он ожидал ссоры, обвинений, ревности. Но не этого. Самоотверженное благородство Сарджента убивало его. — Я не знаю, — пробормотал он. — Вот именно. Ты не знаешь, — мягко закончил за него Логан. Он вздохнул, и его плечи опустились, как будто с них свалилась огромная тяжесть. — И пока ты не разберешься, будет только хуже. Для всех троих. Так что, сделай выбор, Оскар. Но сделай его сам. А я буду здесь. Некоторое время. Но не вечно. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился. — И скажи ему…скажи Норрису, что он идиот, если думает, что может просто явиться и все исправить, не пройдя через этот же ад сомнений. Вы оба идиоты. Просто, постарайтесь не сломать друг друга окончательно. И с этими словами Логан ушел обратно в дом, оставив Оскара одного среди запаха свежего дерева и ледяного воздуха. Оскар смотрел на аккуратную кучу дров, наколотых с такой яростной точностью. Это был памятник. Памятник спокойной, предсказуемой любви, которая, как он теперь понимал, никогда не была той страстью, что бушевала в его груди. И которая, возможно, подходила к концу. Ему хотелось кричать, как ребёнку, брошенному посреди торгового центра. Он тоже ощущал себя потерянным и жалким. — Ты такой понимающий, что аж тошно, Логан. Ты даже не попытаешься бороться за меня? Он отчаянно преследует своего парня, толкая его к стене. — Поцелуй меня, ударь, встряхни… заставь забыть его, — он измученно шепчет в чужие губы. Логан замер, ощутив давление Оскара, его отчаянную хватку. В глазах Оскара бушевала настоящая буря — паника, ярость на самого себя, мольба о спасении от самого себя. Этот поцелуй был не любовью, не желанием мира. Это была попытка бегства. Попытка стереть с губ призрак другого поцелуя, другого человека. И Логан… Логан ответил. Но не так, как хотел Оскар. Не с той же яростью, не с огнем, который мог бы затмить тот, другой. Его поцелуй был медленным, глубоким, невероятно печальным. В нем была нежность, сожаление и прощание. Он держал Оскара за лицо, большие пальцы проводили по его скулам, и в этом прикосновении не было ничего, кроме горькой ласки. Когда они разъединились, лбы соприкоснулись. Дыхание Оскара было сбивчивым, в его глазах читалось недоумение — он не получил того взрыва, которого искал. — Оскар, — тихо сказал Логан, его голос был хриплым. — Я не могу заставить тебя забыть его. И я не буду пытаться. Оскар отшатнулся, как от удара. Его руки безвольно опустились. — Я не оружие в твоей войне с самим собой. И не анестезия, которая поможет разлюбить его, — продолжил Логан, и в его глазах стояла невыносимая ясность. — Я не ударю тебя. Я не встряхну. Потому что это не решит ничего. Ты просто будешь ненавидеть меня потом за то, что я воспользовался твоей слабостью. И будешь ненавидеть себя еще сильнее. — Тогда что мне делать? — вырвался у Оскара шепот, полный отчаяния. — Я не могу так больше. Я разрываюсь пополам. — Именно поэтому ты должен сделать выбор, — сказал Логан, отпуская его. Он выпрямился, и его фигура снова обрела привычную сдержанность, но теперь в ней чувствовалась непоколебимая решимость. — Но не здесь и не сейчас, в истерике. Ты должен разобраться в своих чувствах. Наедине с собой. А для этого тебе нужно поговорить с ним. По-настоящему. Не на кухне ночью, украдкой. Выяснить все. Разрушить прошлое или построить из его обломков что-то новое. Оскар смотрел на него, и в его глазах читался ужас. — А ты? Ты уйдешь? Логан вздохнул. Он посмотрел на дом, на стол, за которым они сидели всей компанией вчера. Ему тут было не место. — Я вернусь в город. В отель. Даю тебе время до Рождества. Если к тому моменту ты поймешь, что твое место со мной… позвонишь. Но, Оскар, — его взгляд стал твердым. — Если ты позвонишь, это должен быть окончательный выбор. Без оглядки. Без присутствия Ландо в твоей жизни. Иначе… иначе это будет нечестно по отношению ко всем нам. Включая тебя. Он взял Оскара за руку, не как влюбленный, а как друг. Сжал её так крепко. — Ты сильнее, чем думаешь. Просто перестань убегать. И от него. И от меня. И от себя. С этими словами Логан отпустил его руку, развернулся и направился на второй этаж — собирать вещи. Его походка была прямой, скованной. В нем не было слабости, было достоинство человека, который знает свою цену и не позволит себе быть вторым лучшим выбором. Оскар остался стоять посреди столовой, глядя ему вслед. Чувство вины и потери душило его, но сквозь них пробивалось другое, ужасающее чувство — облегчение. Освобождение от необходимости притворяться. От необходимости выбирать безопасность, когда все его существо рвалось к риску. Он медленно поднял голову и посмотрел на потолок. За ним, он знал, был Ландо. Тот, кто всегда заставлял его чувствовать все слишком остро, слишком сильно. Тот, с кем не было легко. Зато было по-настоящему. Теперь путь был ясен. Страшен, мучителен, но ясен. Логан, своим уходом, расчистил для него поле битвы. Но сражаться предстояло не с ним. А с призраками прошлого, с обидами, с болью и… с самим собой. Он пошел к лестнице. Его ноги были тяжелыми, но решимость, хрупкая и новая, уже начинала пускать корни в душе, разрываемой сомнениями. Он поднялся на второй этаж. Остановился перед дверью в гостевую комнату. За ней было его прошлое, его боль и, возможно, его будущее. Оскар поднял руку. Замер. Его сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всему дому. Оно звало Ландо. И он постучал. Тишина за дверью была абсолютной. Настолько, что Оскар уже подумал, что Ландо не услышал или не хочет открывать. Но через несколько тяжелых секунд послышались шаркающие шаги, щелчок замка, и дверь приоткрылась. Ландо стоял на пороге. Он выглядел так, будто его недавно вытащили из-под обломков. Темные кудри беспорядочно торчали в разные стороны, глаза были красноватыми, но широко открытыми и настороженными. На нем по-прежнему была та самая футболка Оскара. Он сжал полы руками, как будто пытаясь спрятаться. — Оскар? — произнес он без интонации, просто констатируя факт. — Можно мне войти? — спросил Оскар. Его голос прозвучал неуверенно, не так, как он планировал. Ландо молча отступил, пропуская его. Комната была в полумраке, шторы плотно задернуты. На кровати в беспорядке лежали вещи из чемодана, а на столе у окна стояла нетронутая чашка чая. Оскар невольно заметил на комоде знакомую рамку — старую их совместную фотографию, где они, шестнадцатилетние, корчили рожи на фоне ёлки. Его сердце болезненно сжалось. Он и забыл, что она тут стояла. — Я не хочу говорить о прошлом, — начал Оскар, отворачиваясь от фотографии. Он уперся взглядом в задернутые шторы. — Это все слишком запутано. — Согласен, — глухо отозвался Ландо, оставаясь стоять у закрытой двери, как будто готовый в любой момент сделать рывок к выходу. — Но мы застряли здесь. Все вместе. И я не хочу, чтобы каждый день был полем битвы, — продолжил Оскар, собираясь с мыслями. Он повернулся к нему, стараясь говорить максимально нейтрально, почти деловито. — Давай установим правила. Ради всех нас. Ради спокойствия моих родителей. Ландо медленно кивнул, его взгляд скользнул по лицу Оскара, выискивая подвох. — Какие правила? — Во-первых, никаких выяснений отношений при всех. Особенно при Логане и сестрах. — Он уходит, — внезапно сказал Ландо. Это не был вопрос. Очевидно, он слышал, как Сарджент собирал вещи. Оскар сглотнул. — Да. Он… едет в город. На время. На лице Ландо промелькнула целая гамма чувств: шок, облегчение, а потом — новая волна вины и тревоги. — Из-за меня. — Из-за ситуации, — поправил его Оскар. — Не делай из себя центр вселенной, Норрис. Фраза вырвалась сама собой, старая, привычная, с легкой долей раздражения, которое когда-то было окрашено нежностью. Уголок рта Ландо дрогнул в подобии улыбки, но тут же погас. — Понял. Никаких сцен. Что еще? — Во-вторых, — Оскар почувствовал, как ему становится немного легче говорить, когда это сводится к пунктам, к логике, — мы помогаем по дому наравне. Без нытья, но ты все ещё не трогаешь плиту. — Значит, мне запрещено подходить к плите и духовке? Понял, принял, — Ландо скрестил руки на груди, но в его тоне не было прежней колкости, скорее усталая покорность. — Я серьезно, Ландо. — Я тоже серьезно. Я не хочу сжечь дом твоих родителей. Буду мыть посуду. Или пылесосить. Или… не знаю, чистить снег. Что угодно, только не готовить. — Хорошо, — согласился Оскар. — И в-третьих…, — Он запнулся. Это было самое сложное. — В-третьих, мы общаемся. Как взрослые люди. Без этих странных взглядов. Без намеков. Без попыток выяснить что-то украдкой. Если что-то нужно сказать — говорим прямо. Но без перехода на личности. Ландо слушал его, и его лицо постепенно становилось все более каменным. Он оторвался от двери, подошел к окну, дернул ткань, чтобы немного раздвинуть шторы. Свет зимнего дня, тусклый и холодный, упал на его профиль. — Значит, ты хочешь, чтобы мы притворялись, что мы никто. Что мы просто старые знакомые, которых случайно столкнули в одном доме. — Я хочу, чтобы мы пережили эту неделю, не сведя друг друга с ума, — сказал Оскар, чувствуя, как его собственное спокойствие трещит по швам. — Это все, что я сейчас могу предложить. Ландо обернулся. В его глазах снова вспыхнула та самая боль, которую Оскар видел ночью на кухне. — Пережить.Хорошее слово. Просто пережить. А что будет после? После Рождества? Мы снова разъедемся по разным континентам и будем делать вид, что ничего не было? Что эти твои «правила» были всего лишь временным перемирием? Оскар не ответил. Он не знал ответа. Все его «правила» были попыткой построить хлипкий мостик через пропасть сегодняшнего дня. Он не смел смотреть дальше. — Хорошо, — вдруг сказал Ландо, и его голос стал плоским, безжизненным. — Правила приняты. Никаких сцен. Помощь по дому. Общаемся как взрослые, вежливые незнакомцы. Я могу это делать. Он произнес это так, словно подписывал себе смертный приговор. И, возможно, так оно и было — приговор надежде на что-то большее. — Спасибо, — тихо сказал Оскар. — Не за что, — ответил Ландо, снова отворачиваясь к окну. — Если это все, можешь идти. Я должен распаковать вещи. Это было откровенное указание на дверь. Оскар постоял еще мгновение, глядя на его спину, такую знакомую и такую далекую. Он хотел сказать что-то еще. Что-то, что могло бы смягчить этот лед. Но слова застряли в горле, скованные его же собственными правилами. Он просто кивнул, хотя Ландо этого не видел, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Оскар прислонился к косяку в коридоре, закрыв глаза. Он добился своего. Он установил границы, которые должны были принести покой. Так почему же у него такое чувство, будто он только что похоронил что-то хрупкое и драгоценное, едва успев это рассмотреть? Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук эхом отозвался в пустой комнате. Ландо не двигался, стоя спиной к двери, к Оскару, ко всему этому нелепому, жестокому миру, который они только что создали своими «правилами». И тогда волна накрыла его. Не постепенно, а одним сокрушительным ударом. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь удержать хоть какую-то опору в этом шторме. Но боль была не физической. Она была глубже. Она была в груди — тупая, разрывающая, как будто кто-то вырывал из него что-то живое, корень за корнем. «Как взрослые. Как вежливые незнакомцы». Слова Оскара висели в воздухе, холодные и острые, как ледяные осколки. Каждое вонзалось в него, пригвождая к месту. Он попытался вдохнуть, но воздух не шел. Горло сжалось спазмом. Он наклонился вперед, упершись руками в подоконник, и почувствовал, как по его щекам — предательски, беззвучно — текут слезы. Горячие, соленые, унизительные. Он не плакал с того дня, как пришло письмо о стипендии в Австралии и Оскар, бледный, сказал: «Это шанс. Я должен его использовать». Не плакал, когда их последний звонок по видео оборвался на полуслове, и они оба поняли, что это конец. Он зарыл все это глубоко, под слоями сарказма, новых фальшивых увлечений, и бесконечных попыток убедить себя, что так лучше. А теперь это все вырвалось наружу. И не в объятиях, не в страстном примирении, а в этой дурацкой, деловой договоренности о «перемирии». Он сам на это согласился. Сказал «хорошо». И от этого было в тысячу раз больнее. Его взгляд упал на ту самую фотографию на комоде. Они оба, шестнадцатилетние, с размытыми от смеха лицами, прижатые друг к другу. Ландо за кадром держал Оскара за руку, просто потому что не мог не прикасаться к нему. А теперь… чужие люди. Он схватил рамку. Пальцы дрожали. Ему хотелось швырнуть ее в стену, разбить вдребезги, уничтожить это доказательство того, что было, и больше не будет. Но он не смог. Он просто прижал холодное стекло ко лбу, чувствуя, как слезы капают на него, оставляя мутные следы. Он хрипло рассмеялся, звук был горьким и сдавленным. — Вот и все, Ландо, — прошептал он в тишину комнаты. — Ты получил то, чего хотел? Ты вернулся. Ты его увидел. И он… он установил тебе правила. Как дрессированной собаке, которая мешает спокойной жизни. Он опустился на край кровати, все еще сжимая в руках фотографию. Боль пульсировала в висках, в груди, во всем теле. Это была не просто душевная мука. Это было физическое страдание, от которого хотелось кричать. Но он стиснул зубы. Он не мог. Правило номер один: никаких сцен. Он лежал, уставившись в потолок, пока спазм не начал понемногу отпускать, оставляя после себя леденящую, истощающую пустоту. Оскар был прав. Так действительно было проще. Без надежды не будет и боли. Без попыток не будет и провалов. Они будут просто двумя людьми, переживающими неловкие праздники в одном доме. Но почему тогда эта «простота» чувствовалась как самая страшная пытка? Ландо медленно сел. Он вытер лицо подолом футболки — Оскаровой, блять, футболки, которая, казалось, все еще пахла им, смешавшись теперь с запахом его собственных слез. Он подошел к чемодану и начал механически, почти бездумно, вешать одежду в шкаф, складывать носки в ящик комода. Каждое движение было точным, почти военным. Он строил свою крепость. Крепость одиночества и соблюдения правил. Когда он закончил, комната выглядела почти обжитой. Порядок был наведен. Беспорядок остался только внутри, но его никто не должен был видеть. Он подошел к окну и распахнул его настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, выжигая следы слез на щеках, заставляя дышать глубже. Он стоял так, позволяя холоду пронизывать его насквозь, пока дрожь не стала неконтролируемой. Пока физический холод не начал хоть как-то заглушать внутренний лед. Захлопнув окно, он почувствовал себя… не лучше. Но тверже. Пустым, но собранным. Он посмотрел на свое отражение в темном стекле: заплаканные глаза, бледное лицо, знакомые черты, которые Оскар когда-то целовал и которые теперь должны были быть для него просто чертами «старого знакомого». — Хорошо, Оззи, — тихо сказал он своему отражению, и голос его звучал чужим, плоским. — Играем по твоим правилам. Вежливые незнакомцы. Я могу это сделать. Я переживу это. Он повернулся и направился к двери. Пора было спускаться. Помогать по дому. Мыть посуду. Делать все, что угодно, чтобы занять себя, чтобы не думать, не чувствовать, не надеяться. Он вышел в коридор, тщательно закрыв за собой дверь. Его лицо было пустым. Только легкая припухлость вокруг глаз могла выдать недавнюю бурю, но кто будет всматриваться? Он спустился вниз. Оскар, услышав шаги на лестнице, выглянул из гостиной. Их взгляды встретились на секунду. Ландо увидел в глазах Оскара тревогу, вопрос. Он ответил на него легким, ничего не значащим кивком и направился на кухню — мыть тарелки от завтрака. Он включил воду, взял губку. Горячая вода обжигала пальцы, но он этого почти не чувствовал. Он просто выполнял задачу. Соблюдал ебаные правила. Он был вежливым незнакомцем в доме человека, которого любил. И это, как он теперь понимал, было самым страшным наказанием из всех возможных — находиться так близко и быть навсегда отдаленным этими невидимыми, но непроницаемыми стенами, которые они сами же и возвели.