Оттепель

Проснувшись, Оскар почувствовал необычайный покой. Решение, принятое в тишине ночи под мерное дыхание Мэй, все еще было хрупким, как первый лед на луже, но оно было. Он не мог сейчас броситься в объятия к Ландо — слишком многое еще висело в воздухе, слишком свежи были раны. Но он мог сделать шаг. Шаг к жизни, к простым радостям, которые он так давно забыл. За завтраком он объявил: — Девочки, если мама не против, я сегодня отвезу вас на рождественскую ярмарку в центр. Покатаемся на каруселях, куплю вам подарки. Эди и Хэтти, обычно такие невозмутимые, просияли. Мэй завизжала от восторга и принялась скакать вокруг стола. Николь, увидев, как впервые за несколько дней лицо сына озарила настоящая, хоть и усталая, улыбка, поспешно кивнула. — Конечно, конечно, сынок. Отличная идея. Ландо, милый, ты, наверное, тоже хочешь? Оскар почувствовал, как все внутри него сжалось. Он не планировал этого. Ярмарка была его попыткой отдышаться, побыть просто старшим братом. Присутствие Ландо снова все усложнило бы. Но он увидел, как Ландо за столом напрягся, его взгляд мельком встретился с Оскаром — в нем читалась неуверенность и та же осторожная надежда, что и вчера вечером. — Если я не буду лишним, — тихо сказал Ландо, глядя не на Николь, а на Оскара. Как будто спрашивал разрешения. Оскар колебался секунду. Но тут Мэй вцепилась ему в руку: — Оззи, пожалуйста! Пусть Ландо тоже едет! Он умеет выигрывать огромных плюшевых мишек! Помнишь, в прошлый раз? В прошлый раз. Это было перед самым отъездом. До разрыва, до Австралии. Ландо действительно потратил тогда кучу денег, чтобы выбить кольцами для Мэй уродливого розового медведя, которого она обожала до сих пор. Оскар вздохнул. Он ни за что не откажет Мэй. И, возможно, это был еще один знак — не убегать от сложностей, а попытаться найти в них что-то простое. — Хорошо, — сказал он, обращаясь уже ко всем. — Едем все вместе. Центр Лондона был похож на рождественскую открытку, ожившую под низким серым небом. Повсюду мерцали гирлянды, пахло жареными каштанами, сладкой ватой и пряным глинтвейном. Народу было много, весело и шумно. Первое время было неловко. Оскар шел, держа за руку Мэй, Эди и Хэтти болтали чуть впереди, а Ландо плелся сзади, словно тень. Они обменивались короткими, дежурными фразами: «Мэй, не отпускай руку», «Хэтти, не отходи далеко», «Ландо, передай, пожалуйста, деньги за хот-доги». От напряжения сводило зубы. Но ярмарка делала свое дело. Атмосфера всеобщего праздника, восторженный визг Мэй на карусели, где Ландо, скривившись от страха, он терпеть не мог высоту, но все же сел с ней рядом, — все это медленно растопило лёд неловкости. Когда они стояли, грея руки о бумажные стаканчики с какао, и наблюдали, как Эди и Хэтти пытаются сбить кегли, Мэй вдруг дернула Оскара за руку: — Смотри, Оскар, там тир. Ландо, выиграй мне еще одного медведя. Пожааааалуйста. Ландо фыркнул, но в его глазах блеснул знакомый озорной огонек. — Я попробую, Мэй. Но если проиграю, вини своего брата — он меня отвлекает. Оскар не нашелся, что ответить, только покачал головой. Ландо подошел к стенду, заплатил и взял в руки игрушечное ружье. Он прицелился, и Оскар невольно задержал взгляд на его профиле — сосредоточенном, с легкой улыбкой в уголке губ. Он всегда так концентрировался, когда хотел что-то выиграть. Всегда. Выстрел. Провал. Мишень даже не дрогнула. — Видишь? Вини его, — Ландо бросил взгляд на Оскара, и в этот раз в его ухмылке витало только привычное баловство. — Давай ещё! — требовала Мэй. Ландо выстрелил еще раз. И снова мимо. Оскар наблюдал, как он щурится, и внезапно старый инстинкт взял верх. — Ты заваливаешь ствол влево в последний момент, — сказал он, не думая. — Всегда так делал. Поправь приклад плечом. Ландо замер, затем медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Как будто Оскар только что напомнил ему пароль от забытого замка. Не говоря ни слова, Ландо кивнул, снова прицелился, сделав микроскопическую поправку. Выстрел. Дзынь! Центральная мишень упала. Это сработало. Мэй завизжала от восторга. Ландо выиграл ей маленького, но очень мохнатого белого медвежонка. Он взял его и… протянул не Мэй, а Оскару. — Вот. За подсказку, — сказал он, улыбаясь. Оскар взял игрушку. Мех был мягким и немного липким от сладкой ваты. Он смотрел на медвежонка, потом на Ландо, который уже отвернулся, чтобы расплатиться за еще одну попытку для Мэй. Этот простой, почти неловкий жест значил больше, чем любые слова. Это был мостик. Шаг назад к их старой динамике, но уже с новым взглядом. Остаток дня прошел легче. Они ели жареные каштаны, смеялись над неуклюжими попытками Хэтти покататься на коньках на маленьком катке, грелись у огромной чаши с пуншем. Оскар ловил на себе взгляды Ландо — задумчивые, изучающие. И сам иногда заставал себя на том, что смотрит на него, отмечая, как смех преображает его лицо, как снежинки тают в его темных кудрях. Когда стемнело и гирлянды зажглись по-настоящему, озаряя все волшебным светом, они пошли к машине. Девочки, уставшие и счастливые, болтали на заднем сиденье, разглядывая свои трофеи. Оскар вел машину. Ландо сидел рядом, глядя в окно на мелькающие огни. — Спасибо, — тихо сказал Ландо, не оборачиваясь. — За сегодня. Это было весело. Оскар кивнул, хотя тот, возможно, не видел. — Да. Было. Он чувствовал это. Было хорошо. Не идеально, не как в старые времена. Но был прогресс. Возможность быть рядом, не разрываясь на части. Когда они вернулись домой и девочки разбежались по комнатам, утомленные прогулкой, они с Ландо остались в прихожей, снимая куртки. Наступила та самая неловкая пауза, когда не знаешь, как закончить день. — Оскар, — начал Ландо, запинаясь. — Насчет вчера… — Не надо, — мягко прервал его Оскар. — Не сейчас. Давай просто оставим сегодня как оно есть. Хороший день. Ландо посмотрел на него, и в его глазах была благодарность. Он кивнул. — Хороший день, — согласился он. Оскар поднялся в свою комнату. В руках он все ещё держал потрепанного медвеженка. Он смотрел на него так, словно игрушка должна была дать ему ответы на все вопросы. Но в глазах-бусинка не было ответов. Не было решений. Это был просто маленький, мохнатый знак того, что мосты, пусть и шаткие, все еще можно построить. И что иногда путь к сложным решениям лежит через простые, светлые дни на рождественской ярмарке, где пахнет какао и надеждой. Сегодня они были ближе с Ландо, чем за все каникулы. И Оскар мечтал о том, чтобы таких дней было больше. Поздним вечером, уже после того как дом погрузился в тишину, а по коридору второго этажа только изредка пробивался свет из-под двери ванной, Оскар решил спуститься за стаканом воды. Голова была переполнена впечатлениями дня — смехом сестер, огнями гирлянд, взглядами Ландо и невесомым грузом того плюшевого медвеженка, что остался на его комоде. На кухне, к его удивлению, горел свет. За столом, попивая ромашковый чай, сидела его мама. Она смотрела на него с тем особым маминым выражением, которое означало: «Мы должны поговорить». — Не спится, сынок? — спросила она мягко. — Что-то вроде того, — буркнул Оскар, направляясь к холодильнику. — Оскар, сядь, пожалуйста. На минутку. Оскар почувствовал знакомый холодок предчувствия. Он налил воды и неохотно опустился на стул напротив. Николь обхватила руками кружку, собираясь с мыслями. — Я видела, как вы сегодня вернулись. Девочки были счастливы. И ты… ты выглядел живее. И Ландо тоже. Оскар промолчал, делая глоток воды. Куда она клонит? — Я знаю, что ситуация сложная, — продолжила она. — И я, наверное, совершила ошибку, пригласив Ландо, не предупредив тебя. Но я вижу, что происходит. Между вами. И я вижу, что Логан уехал. Оскар напрягся. — Мам, пожалуйста… — Нет, дай мне договорить, — Николь положила руку поверх его руки. — Я твоя мать, и я хочу, чтобы ты был счастлив. Но я также не хочу, чтобы под моей крышей кто-то страдал, особенно в Рождество. Логан, он хороший парень, Оскар. И то, как он ушел, это неправильно. Он не заслуживает быть в одиночестве в отеле в канун Рождества. Оскар почувствовал, как его сердце упало. Он знал, к чему она ведет. — Мама, я не могу его пригласить. Это будет неправильно. Нечестно. Мы все обсудили, и я не хочу давать ему никаких надежд. — Почему? — настаивала Николь. — Потому что ты боишься, что это испортит твои налаживающиеся отношения с Ландо? Оскар вздрогнул. Она сказала это вслух. То, о чем он сам боялся думать. — Это не так просто, — пробормотал он, опуская глаза. — Я знаю, что не просто, милый, — вздохнула Николь. — Но Рождество — время для семьи. Для прощения. Для того, чтобы все были вместе. Логан был твоим парнем почти два года. Он часть твоей жизни. И я не могу допустить, чтобы он сидел один в номере. Это против всех моих принципов. Так что если ты не позвонишь ему и не пригласишь… я сделаю это сама. Оскар поднял на нее взгляд, полный ужаса. — Мама, нет! Ты не понимаешь! Если он приедет, это все разрушит. Это будет кошмар! Прямо на Рождество. — Что разрушит, Оскар? — ее голос стал тверже. — Твое хрупкое перемирие с Ландо? Возможно. Но, может быть, это и к лучшему. Может быть, это заставит вас всех, наконец, посмотреть правде в глаза и принять решения, а не прятаться за неловкими улыбками и поездками на ярмарки! Ее слова были как удар под дых. Она видела все. Видела их попытки избежать главного. Оскар весь сжался, ненавидя это разговор. — Я не хочу причинять ему еще больше боли, — тихо сказал Оскар, и в его голосе звучало отчаяние. — А разве его нынешнее одиночество — не боль? — мягко спросила Николь. — Оскар, иногда лучше честная, пусть и трудная встреча, чем вежливое забвение. Пригласи его. Как друга семьи. Только для праздника. А там посмотрим, что будет. Оскар понял, что не переубедит ее. Его мама, с ее старомодными представлениями о долге и гостеприимстве, уже приняла решение. Он мог либо сделать это сам, сохранив хоть какую-то видимость контроля, либо позволить ей, и тогда все выйдет еще более неловко и патетично. — Хорошо, — сдался он, чувствуя, как усталость наваливается на него с новой силой. — Я подумаю. Может, завтра позвоню. Николь посмотрела на него с любовью и печалью. — Сделай это, дорогой. Ради него. И ради себя. Но «завтра» наступило, а Оскар так и не набрался смелости. Он метался весь день, ловя настороженные взгляды Ландо, который, казалось, чувствовал, что что-то назревает, и избегая матери. К вечеру, когда он сидел в гостиной и безуспешно пытался читать, в комнату вошла Николь с телефоном в руке. Ее лицо было светлым. — Я только что говорила с Логаном! — объявила она так, чтобы слышали все, включая Ландо, который как раз спускался по лестнице. — Он такой милый, сразу согласился! Он приедет как раз к праздничному ужину! Будет как раньше, полный дом! Оскар почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он увидел, как Ландо замер на полпути, его лицо стало каменным. Их взгляды встретились через всю комнату. В глазах Ландо было сначала недоумение, потом — вспышка боли и горького разочарования, а затем — та самая ледяная стена, которую Оскар так боялся увидеть снова. — Как… здорово, — выдавил из себя Оскар, чувствуя себя предателем в квадрате. — Да, — сухо сказал Ландо, не сводя с него ледяного взгляда. — Просто замечательно. Не терпится снова увидеться. И он развернулся и ушел обратно наверх, его шаги были тяжелыми и громкими. Николь, казалось, на секунду осознала, что натворила, но тут же махнула рукой. — Он привыкнет. Все будет хорошо. Это же Рождество! Но Оскар знал, что ничего хорошего не будет. Тот хрупкий мостик доверия и тепла, который они с Ландо начали строить вчера, только что рухнул под тяжестью материнского вмешательства и его собственной нерешительности. И за праздничным столом им предстоит пережить самый неловкий и мучительный ужин в их жизни. С новым гостем, который был воплощением всего, от чего они пытались убежать, и всего, в чем они боялись признаться. Затишье перед бурей было мучительно тихим. Весь следующий день, канун Рождества, в доме Пиастри царила неестественная, натянутая суета. Николь и девочки украшали гостиную, развешивали последние гирлянды, устанавливали под елку гору подарков. Оскар пытался помочь, но его движения были механическими, мысли — где-то далеко. Он ловил себя на том, что постоянно смотрит на лестницу, ожидая, что появится Ландо. Но Ландо не появлялся. Словно испарился. Оскар знал, где он. Знание это сидело у него в груди холодным камнем. Он поднялся наверх. Дверь в гостевую комнату была закрыта. Оскар постоял перед ней, слушая тишину. Не было ни звука. Он постучал. Сначала тихо, потом настойчивее. — Ландо? Ничего. — Ландо, открой. Мы должны поговорить. — Нет, не должны, — донесся из-за двери глухой, ровный голос. — Все и так ясно. Играем дальше в вежливых незнакомцев. Только теперь с полным составом актеров. Удачи на репетиции. Оскар прислонился лбом к прохладному дереву двери. — Это была мама.Я не звал его. — Но и не остановил.— Пауза. — Ты никогда не останавливаешь то, что причиняет боль, Оскар. Ты просто позволяешь этому случиться. Так удобнее. Слова были безжалостны и, увы, правдивы. Оскар не нашел, что возразить. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он в полный голос, чувствуя бессилие. «Хочу? — за дверью раздался короткий, сухой смешок. — Я хотел, чтобы ты выбрал. Но ты уже выбрал. Ты выбрал комфорт. Хоть какой. Ты не хочешь никого ранить, а в итоге ранишь всех. Включая себя. Так что просто уйди, Оскар. После этого Ландо замолчал. Оскар понимал, что вытащить его из комнаты силой или уговорами не получится. Он медленно спустился вниз, чувствуя себя побежденным. Логан прибыл ровно в четыре. Он вышел из такси с небольшим чемоданом и аккуратно упакованными подарками для семьи. Он выглядел собранным. Спокойным. Но в его глазах, когда он встретился взглядом с Оскаром на пороге, была тень усталой печали. Он не особенно хотел быть здесь. — Привет, Оскар. — Привет, Логан. Заходи. Оскар помог ему с вещами. Прикосновения были осторожными, как будто они боялись обжечься друг о друга. В прихожей пахло хвоей и корицей, и от этого контраст с ледяным настроением в доме был еще болезненнее. Николь, конечно, встретила Логана с распростертыми объятиями, пытаясь создать видимость праздника. Сестры поздоровались вежливо, но сдержанно — они чувствовали напряжение. И все ждали одного: когда же появится Ландо. Он появился только к самому ужину. Когда все уже собрались в столовой, он бесшумно спустился по лестнице. Он был одет в темные джинсы и простую черную водолазку, и эта монохромность резко контрастировала с праздничным убранством комнаты. Его лицо было гладкой, холодной маской. Он кивнул общему собранию, избегая смотреть на Оскара, и занял свое место в самом конце стола, подальше от всех. — Ландо, милый, как хорошо, что ты спустился, — попыталась Николь. — Не хотел портить праздник своим отсутствием, — ровно ответил Ландо, наливая себе воду. Логан, сидевший напротив Оскара, наблюдал за этой сценой с тем же аналитическим спокойствием, что и в первый день. Он обменялся с Ландо коротким, кивком — не враждебным, но и не дружеским. Просто признание присутствия другого солдата на поле битвы, которая уже была проиграна для них обоих. Ужин начался. Он был прекрасен внешне — индейка, клюквенный соус, все традиционные блюда. Но каждое слово, каждый звон прибора отдавался в ушах Оскара оглушительным грохотом. Он сидел между двух молчаливых мужчин, чувствуя себя на скамье подсудимых. Разговор поддерживала в основном Николь, с помощью отца и девочек. Они говорили о пустяках, о погоде, о планах на каникулы. Любая попытка затронуть тему, связанную с будущим, учебой или отношениями, повисала в воздухе и тихо умирала. В какой-то момент Мэй, сидевшая рядом с Ландо, тихо спросила: — Лани, а почему ты не ешь пудинг? Он же твой любимый? Ландо посмотрел на тарелку с традиционным рождественским пудингом, который он когда-то обожал. — Я, кажется, разлюбил его, Мэй, — мягко сказал он. — Вкусы меняются. Оскар почувствовал, как эти слова режут его по живому. Он видел, как Логан бросил на Ландо быстрый взгляд — не злой, а… понимающий. После десерта, когда Николь начала собирать тарелки, Логан встал. — Позвольте мне помочь, миссис Пиастри. —О, нет-нет, ты гость, дорогой. — Пожалуйста. Мне нужно… размяться. Оскар понял, что это предлог. Логану нужно было вырваться из этой удушающей атмосферы. Он тоже встал. — Я помогу. Они оказались на кухне вдвоем, среди горы грязной посуды и остатков праздничного пира. Звуки веселья из гостиной доносились приглушенно. — Ну что, — тихо сказал Логан, включая воду. — Поздравляю. Ты идеально воплотил «Кошмар на Рождество». Оскар вздрогнул от прямолинейности. — Мне жаль. — Не извиняйся, — Логан вытирал тарелку, не глядя на него. — Это был мой выбор — приехать. Твоя мама позвонила из лучших побуждений. А ты просто плывешь по течению, как всегда. Но я хочу сказать одну вещь, Оскар. Он положил тарелку и повернулся к Оскару. Его лицо было серьезным. — Я вижу, как он на тебя смотрит. Даже сейчас, сквозь всю эту злость и боль. И я вижу, как ты смотришь на него, когда думаешь, что никто не видит. Это не закончилось, Оскар. И не закончится, пока вы оба не разберетесь с этим раз и навсегда. А эта пародия на праздник только усугубляет все. — Что мне делать? — вырвалось у Оскара, и в его голосе снова зазвучало то детское отчаяние. — Я уже говорил. Перестань быть пассивным. Выбери. Но на этот раз выбери честно. Не ради того, чтобы никого не обидеть. Ради себя. И будь готов к последствиям. А я… — Логан вздохнул, — я завтра уезжаю. Утром. Не провожай. Просто будь счастлив. С кем бы ты ни был. Оскар стоял, не в силах вымолвить ни слова. Логан снова оказался прав во всем. Он уходил, оставляя ему поле битвы, но на этот раз без возможности спрятаться за ним. Вернувшись в гостиную, Оскар увидел, что Ландо исчез. На вопросы матери он буркнул что-то про головную боль и ушел в свою комнату. Логан вежливо поблагодарил за ужин и тоже удалился — не в комнату Оскара, а в гостевую на первом этаже, которую ему приготовили. Оскар остался один среди блеска огней и пустых праздничных стульев. Он подошел к елке, под которой лежали подарки. Среди них был один, маленький, в простой синей бумаге. На бирке было написано: «Ландо. от Оскара». Он взял его в руки. Норрис даже подарок не забрал, это ещё больше удручало. Он не стал ждать утра. Он поднялся наверх, прошел мимо своей комнаты и остановился перед знакомой дверью. На этот раз он не стучал. Он просто нажал на ручку. Дверь не была заперта. Ландо стоял у окна, спиной к комнате. Он не обернулся, услышав, как дверь открывается. — Я сказал, нам не о чем говорить. — Я не для разговора, — тихо сказал Оскар. Он вошел и закрыл дверь. — Я принес подарок. Ландо медленно повернулся. Его глаза были красными, но сухими. Он увидел маленькую коробку в руках Оскара. — Открывай. Или не открывай. Как хочешь. Ландо взял коробку. Его пальцы слегка дрожали. Он разорвал бумагу. Внутри, на мягкой вате, лежал старый, потертый свисток на шнурке. Тот самый, с картинговой трассы, где он разбился в семнадцать. Оскар подобрал его тогда, в суматохе, и хранил все эти годы. Ландо поднял на него взгляд. В его глазах плескалась буря. — Что это? Напоминание о том, каким я был идиотом? — Напоминание о том, что я был с тобой, даже когда ты был идиотом, — сказал Оскар. Его голос был твердым, впервые за долгое время. — И буду. Даже если это будет больно. Даже если мы снова все испортим. Потому что без тебя… без тебя просто не имеет смысла пытаться быть кем-то другим. Я так скучаю. Ландо сжал свисток в кулаке так сильно, что костяшки побелели. — А Логан? — Логан уезжает. Он достоин большего, чем быть моим убежищем. А я устал прятаться. Они стояли друг напротив друга в тишине, нарушаемой только их дыханием. Прошлое, настоящее, Логан, обиды, страх — все это витало в воздухе, но наконец-то отступило на второй план, уступив место единственно важному: двум людям в одной комнате. — Я не обещаю, что у меня получится быть тем, кого ты хочешь, — хрипло сказал Ландо. — Я все тот же. Все ломаю. Все порчу. — Я знаю, — Оскар сделал шаг вперед. — А я все тот же — зануда, который все чинит. Может, в этом и есть смысл? Ландо смотрел на него, и лед в его глазах начал таять, обнажая ту самую уязвимость, ту самую надежду, которую он пытался задавить. — Это будет чертовски сложно. — Знаю. — И мы, наверное, снова друг друга раним. — Вероятно. — Но ты все равно хочешь попробовать? Оскар не ответил словами. Он сократил оставшееся расстояние между ними и обхватил лицо Ландо ладонями, заставив того смотреть ему в глаза. — Да, — сказал он просто. — Я хочу попробовать. Я выбираю попробовать. Тебя. Нас. И тогда Ландо, наконец, сломался. Он обхватил Оскара руками, прижал к себе так крепко, как будто боялся, что тот опять передумает, и спрятал лицо у него на шее. Его плечи слегка тряслись. Оскар держал его, гладя по спине, и чувствовал, как что-то внутри него, что было перекошено и разбито два долгих года, наконец встало на место. Это не было счастливым финалом, но это стало началом долгой, трудной, болезненной работы. И в эту рождественскую ночь, под тихий стук снежинок о стекло, этого было более чем достаточно.