Оттепель

Флешбэк. Семнадцать лет. Апрель. Пахло дождем, мокрым асфальтом и чем-то сладким. Хотя аппараты со сладостями сто лет не работали. Просто у Ландо от волнения перехватывало дыхание, и в горле стоял приторно-сладкий ком. Это было не «свидание» в кавычках, не тайная встреча украдкой от всех. Это было Первое Свидание. С большой буквы. После того неловкого, взрывного поцелуя за школьным спортзалом, после недели панических сообщений и еще одной недели молчаливой договоренности «давай попробуем», они наконец-то выбрали время и место. Местом стал старый, нелепый крытый каток на окраине, который Оскар выбрал за его безлюдность, а Ландо — за абсурдность. — Идеально, — сказал тогда Ландо. — Если я сломаю ногу, ты сможешь меня отвезти в больницу, и у нас будет романтичная история для внуков. Оскар тогда только фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Ландо ждал его у входа, вертя в руках два билета. Он надел свою «самую хорошую» куртку и десять раз поправлял волосы, которые, как на зло, вились еще сильнее от весенней влаги. И вот он увидел Оскара, идущего к нему по лужам. Тот был в простой серой толстовке и темных джинсах, но для Ландо он выглядел, как кинозвезда. Сердце у Ландо заколотилось с такой силой, что он испугался, как бы оно не выпрыгнуло и не укатилось в ближайшую лужу. — Привет, — сказал Оскар, остановившись перед ним. Он не улыбался, но его глаза, такие обычно спокойные, светились сдержанным, теплым волнением. — Привет, — выдавил из себя Ландо и тут же, чтобы скрыть панику, сунул ему в руку билет. — Держи. На случай, если ты передумаешь и захочешь сбежать. Чтобы я не чувствовал себя потом идиотом с двумя билетами. Оскар взял билет, и его пальцы на миг коснулись ладони Ландо. От этого прикосновения по спине у Норриса пробежали мурашки. — Я не собираюсь сбегать, — тихо сказал Оскар. — Но спасибо за продуманный путь отступления. Каток действительно был почти пуст. Лишь пара пенсионеров размеренно скользила по краю под звуки потрескивающей колонки, игравшей какую-то забытую поп-песню. Ландо, заявивший о себе как о «прирожденном фигуристе», сразу же схватился за борт, чтобы не грохнуться. Оскар же, к его удивлению и легкому раздражению, держался уверенно, скользя легко и без усилий. — Ты врешь! Ты занимался фигурным катанием втайне от всех! — обвинил Ландо, цепляясь за поручень, в то время как Оскар сделал перед ним простенький пируэт. — Просто хорошее чувство равновесия, — с едва заметной ухмылкой ответил Оскар. — И отсутствие желания выглядеть клоуном. — Ну, у меня с этим как раз проблемы, — пробормотал Ландо и, решив, что гибнуть так с музыкой, оттолкнулся от борта. Он сделал два шатких шага, третий вышел слишком широким, и он поехал — не туда, куда хотел, а прямо на Оскара. Оскар не успел увернуться. Они столкнулись, переплелись руками, и Ландо, инстинктивно хватаясь за него, потащил за собой. Они рухнули на лед кучкой смеха, криков и спутанных конечностей. Лежа на холодном, мокром льду, Ландо обнаружил, что его руки обнимают Оскара за талию, а лицо Оскара находится в сантиметрах от его собственного. Смех стих. Зазвучала другая песня — медленная, с гитарным перебором, которая случайно полилась из колонок. Дождь застучал по стеклянной крыше катка. — Извини, — прошептал Ландо, не в силах оторвать взгляд от его губ. — Я все испортил. — Ничего не испортил, — так же тихо ответил Оскар. Его дыхание было теплым на лице Ландо. Он не пытался отодвинуться. Одна его рука все еще лежала на плече Ландо, как будто поддерживая, а на самом деле просто… держа рядом. И тогда Ландо перестал думать. Он наклонился и поцеловал его. Не так, как в тот первый раз — испуганно и быстро. А медленно, осторожно, оставив время передумать. Но Оскар не отстранился. Он ответил. Его губы были мягче, чем казалось, и теплее, чем лед под ними. Поцелуй пах сыростью, холодным воздухом и чем-то неуловимо сладким — кажется, конфетами, которые Оскар постоянно таскал у сестёр. Когда они разъединились, они все еще лежали на льду. Ландо прижал лоб к плечу Оскара, пытаясь скрыть дурацкую, счастливую улыбку, которая рвалась наружу. — Значит, внукам есть что рассказывать? — пробормотал он в его толстовку. Оскар тихо рассмеялся, и смех его вибрировал у Ландо в груди. — Только если ты не умрешь от гипотермии. Вставай, идиот. Ты весь промок. Он помог Ландо подняться. Руки их не разъединялись, даже когда они, пошатываясь, дошли до скамейки. Они сидели там, плечом к плечу, отогреваясь чаем из автомата, который был на вкус как подкрашенная горячая вода. И говорили. Говорили о глупостях. О том, как Ландо в детстве боялся клоуна из рекламы йогурта. О том, как Оскар втайне коллекционировал странные камни. Смеялись. Много смеялись. Такие юные и беззаботные. Потом, когда они вышли на улицу, дождь уже почти закончился, и между туч пробивалось робкое вечернее солнце, окрашивая лужи в золото. Ландо остановился и взял Оскара за руку, не скрываясь. — Это было лучше, чем я представлял, — сказал он, и голос его был серьезным, без обычной шутовской нотки. — И страшнее. Оскар смотрел на их сплетенные пальцы, потом поднял взгляд на него. — Мне тоже было страшно, — признался он. — Но с тобой так хорошо. Они так и шли до дома, держась за руки, не обращая внимания на редких прохожих. И Ландо знал, что с этого момента все изменится. Мир стал ярче, острее, страшнее и невероятно, головокружительно красивее. Потому что в нем теперь был Оскар. Его Оскар. Не просто лучший друг, а его человек. И этот холодный, нелепый каток на окраине Лондона навсегда остался в его памяти как место, где началось все самое важное. И как место, где он понял, что ради ощущения этой руки в своей он готов на любые безумства, на любые трудности, на любые расстояния. Пока еще не зная, что некоторые расстояния окажутся непреодолимыми. Последний день в году выдался хрустально-ясным и морозным. Солнце, бледное и зимнее, искрилось на тысячах ледяных лучиков, покрывших деревья и крыши. В доме царила привычная суматоха — Николь и девочки разбирали подарки, Крис что-то готовил к ужину, а Оскар стоял у окна в гостиной, сжимая в руке телефон. Он уже успел совершить один важный звонок. Решение созрело внезапно, как первый снег, и так же необратимо. После ярмарки, после разговора с матерью, после всей этой карусели боли, надежды и сомнений, он понял одно: он устал реагировать. Пора действовать. Пора выбирать. Ландо стоил того, чтобы его выбрали. И теперь Пиастри был готов продемонстрировать свою решительность любимому человеку. Он нашел Ландо в саду. Тот, в старой, поношенной куртке, сбивал снег с веток яблони, чтобы они не сломались под тяжестью наста. Его движения были резкими, почти яростными, будто он вымещал на снегу все свои тревоги. Оскар постоял, глядя на него, потом открыл дверь и вышел на холодный воздух. — Ландо, — уверенно окликнул Оскар. Ландо обернулся. Щеки его горели румянцем, дыхание клубилось паром. Увидев Оскара, он насторожился, но не сказал ни слова. — Брось это, — сказал Оскар, подходя ближе. — Пойдем со мной. Ландо опустил палку, которую использовал как импровизированный инструмент. — Куда? Разве твоя мама не планировала семейный просмотр фильмов? — Я знаю. Но это подождет. — Оскар сделал паузу, собираясь с мыслями. Слова, которые он репетировал в голове, вдруг показались слишком пафосными. Он решил начать с простого. — Помнишь тот крытый каток? Где ты свалился на меня? На лице Ландо промелькнуло что-то похожее на удивление, а потом — медленное, осторожное понимание. Глаза его немного расширились. — Заброшенный «Северный полюс»? Он, наверное, уже давно снесен. — Нет, — Оскар покачал головой. — Я проверял. Его отремонтировали. Он теперь… почти приличный. И открыт. Пойдем? — Он запнулся. — На свидание. Теперь я приглашаю. Последние слова прозвучали тихо, но в морозной тишине сада они прозвучали, как выстрел. Ландо замер, смотря на него. В его глазах плескалась буря — недоверие, надежда, страх, и та самая старая, знакомая нежность. — Свидание, — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — После всего, что было? После Логана, после наших ссор? — Из-за всего, что было, — поправил его Оскар с тёплой улыбкой. Он шагнул еще ближе, сокращая расстояние. — Я не хочу больше ждать, пока жизнь или моя мама решат за меня. Я не хочу, чтобы наше «что-то» начиналось в машине или разговоров в темных комнатах украдкой. Я хочу… я хочу начать заново. С чистого листа. Или не совсем чистого, но с тобой. Если ты… если ты еще хочешь меня. Ландо долго смотрел на него, и Оскар видел, как в его глазах тает неуверенность, сменяясь чем-то твердым и решительным. — Ты уверен? — спросил Ландо. Его голос был хриплым. — Потому что если мы сейчас пойдем туда, Оскар, для меня это не будет просто прогулкой по воспоминаниям. Это будет всё. Билет в один конец. Я не смогу снова отступить. Не после этого. Оскар почувствовал, как его сердце делает сальто в груди. Страшно? Безумно страшно. Но в этом страхе была и свобода. Свобода выбора. — Я тоже не смогу, — сказал он просто. — Я устал отступать. Так что, пойдем? Ландо бросил палку в снег. Уголки его губ дрогнули в той самой, знакомой, немного дерзкой улыбке. — Только если ты обещаешь не смеяться, когда я опять упаду. Или смеяться, но потом снова поцелуешь. — Обещаю, — Оскар позволил себе улыбнуться в ответ, и это было легко, как никогда за последние дни. — Идем. Пока мама не придумала для нас новую миссию по спасению всеобщего рождественского настроения. Оскар решил не заходить в дом, чтобы не попадаться матери на глаза, а Ландо быстро заскочил переодеться. Они пошли к машине, не взявшись за руки, но плечи их почти соприкасались. Между ними больше не было этой невидимой стены. Было пространство, которое они оба были готовы преодолеть. Пока Оскар заводил двигатель, чтобы прогреть салон, Ландо сидел на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой. — Оскар? — тихо сказал он. — Спасибо. За то, что первый сделал шаг. Я, уже собирался уехать. Сегодня, после ужина. Оскар посмотрел на него, на его профиль, освещенный зимним солнцем. — Я бы тебя не отпустил, — ответил он просто, и тронулся с места, направляясь к тому самому катку, где когда-то началась их история. «Северный полюс», как и обещал Оскар, не просто выжил — он преобразился. Стеклянные стены были целы и сияли в солнечном свете, внутри горели гирлянды, превращая лед в мерцающую гладь. Вместо потрескивающей колонки играла приятная, ненавязчивая рождественская музыка. Из прежнего —было почти пусто, лишь пара детей с родителями и пожилая пара, размеренно скользившая рука об руку. Немногие нашли в себе силы на активный отдых в предновогодний день, но парням это было только на руку. Получив коньки, они вышли на лёд. Первые минуты были неловкими. Не физически — Оскар все так же держался уверенно, а Ландо, к своему удивлению, не сразу поехал кувырком. Неловкость была в другом. В осознании, что они здесь. Вместе. На свидании. После всего. Ландо скользил рядом, стараясь держаться на безопасном расстоянии, его взгляд блуждал где-то между собственными ногами и фигурками детей на другом конце катка. — Так, — сказал он наконец, прерывая тягостное молчание. — Новые правила. Раз уж ты их так любишь. На этом свидании запрещено: упоминать прошлые обиды и говорить о Логане. Согласен? Оскар покачал головой, но улыбка тронула его губы. — Не согласен. Потому что никаких правил. Помнишь? И я тут с тобой, прошлое и Логан... сейчас это не важно. Ландо посмотрел на него, и его напряженные плечи слегка опустились. — Не важно, — повторил он, как бы проверяя. — Ладно. Это очень ново для нас. — Да, я тоже чувствую это, — серьезно ответил Оскар, и в его глазах вспыхнула та самая искорка, которую Ландо так давно не видел. Искра полного взаимопонимания. И тогда что-то щелкнуло. Ландо расслабился. По-настоящему. Он оттолкнулся и сделал несколько широких, небрежных шагов, набирая скорость. — Смотри-ка, Оск, не так уж я и плох! — крикнул он через плечо. — Может, во мне таился потенциал олимпийского чемпиона, а ты все эти годы его подавлял! Оскар фыркнул и легко догнал его, скользя рядом. — Потенциал торнадо, вот, на что это похоже. Сносишь все на своем пути. — Вот именно! — Ландо развернулся, скользя задом наперед, чтобы смотреть на Оскара. Его глаза сияли. — Я неудержим. И он, конечно же, не рассчитал скорость. Пятка его конька зацепилась за выбоину во льду, или за его второй конёк, Ландо не разобрался, и он поехал, замахав руками, пытаясь удержать равновесие. Оскар, не задумываясь, протянул руку. Ландо ухватился за нее, и Оскар, сделав резкое движение, стабилизировал их обоих, не дав упасть. Они замерли, лицом к лицу, дыша навстречу друг другу облачками пара. Ладони были сплетены, цепко и надежно. Музыка сменилась на другую песню — не медленную, но с четким, узнаваемым гитарным риффом. Оба испытали мощное дежавю. Это та самая песня. Ландо застыл, его взгляд стал остекленевшим. — Черт, — прошептал он. — Они что, специально? Это была их песня. Которая играла тогда, семнадцатилетним, когда они лежали на льду после первого падения и первого по-настоящему осознанного поцелуя. Оскар не отпускал его руку. Он смотрел в его глаза, и в его собственном взгляде было столько любви и тихой решимости. — Наверное, судьба, — сказал он. — Ненавижу это слово, — пробормотал Ландо, но не отводил взгляда. — Обычно за ним следует какая-нибудь катастрофа. — Или второй шанс, — предложил Оскар. Ландо медленно кивнул. Его пальцы сжали руку Оскара чуть сильнее. — Знаешь что? — он сделал шаг ближе, так что между ними почти не оставалось пространства. — Я устал бояться. Устал ходить по кругу. Если это второй шанс, то я не упущу его. Оскар не ответил словами. Он смотрел на Ландо, на его знакомые губы, на шрам над бровью, на зелёные глаза, в которых отражались гирлянды и он сам. И он подался вперёд. Поцелуй был не таким, как тогда. Не осторожным, не исследующим. Он был уверенным. Глубоким и тягучим, как патока. Полным всего, что они не смогли сказать за эти два года: тоски, прощения, боли и той безумной, неистребимой надежды, что жила где-то в самых потаенных уголках их сердец. В нем был вкус старой памяти и свежего, нового решения. Оскар чувствовал, как Ландо дрожит, но не от холода. Его руки обвились вокруг шеи Оскара, вцепившись в волосы на затылке, притягивая ближе, как будто боялся, что его снова оттолкнут. Когда они наконец разъединились, дыхание было сбивчивым, лбы соприкасались. Вокруг них продолжал кружиться мир — музыка, смех детей, скрип коньков по льду. Но для них это был просто фон. — Вот так, — прошептал Ландо, его голос был хриплым. — Гораздо лучше. —Да, — согласился Оскар. Он не отпускал его талию. — Нам, наверное, пора идти. Ты весь ледяной. —Подожди, пожалуйста, — Ландо прижался лбом к его плечу. — Еще пять минут. Просто постоим так. Пока я не поверю, что это не сон. Оскар позволил себе обнять его крепче, стараясь, чтобы его тепло передалось Ландо сквозь слои одежды. Он смотрел на гирлянды, отражающиеся на глади льда, и думал, что, возможно, Логан был прав в своем жестоком, взрослом благородстве. Иногда нужно все потерять, чтобы понять, что было настоящим. Иногда нужно пройти через ад сомнений, чтобы ценность обретенного вновь света была безмерной. Они простояли так дольше пяти минут. Пока музыка не сменилась снова, пока лед под их коньками не начал чуть прихватывать лезвия. И когда они наконец, не спеша, двинулись к выходу, их руки снова нашли друг друга. Уже не как случайная опора, а в искреннем желании держаться друг за друга. Пальцы переплелись так же естественно, как будто никогда и не расцеплялись. Дорога домой была тихой, даже уютной. Ландо смотрел в окно, а Оскар вел машину, и время от времени их взгляды встречались, и в них не было больше ни боли, ни вопроса. Они безмолвно обещали друг другу быть рядом, несмотря ни на что. Они вернулись домой как раз к началу вечернего хаоса. В гостиной шёл ожесточенной спор, что же смотреть в первую очередь. И когда они, снимая куртки в прихожей, снова невольно оказались рядом, их плечи коснулись. И на этот раз никто не отпрянул. Ландо повернул голову и посмотрел на Оскара. И Оскар посмотрел на него. Две счастливые улыбки озарили пространство. Новогодняя ночь была другой. Логана не было. Была только семья, Ландо и предвкушение чего-то нового, чистого. Гостиная была уютно освещена огнями гирлянд на елке и десятками свечей. Стол ломился от остатков праздничных яств и новых закусок. В воздухе витал запах мандаринов, корицы и обещания. Ландо, казалось, оттаял окончательно. Он не был тем ершистым, защищающимся парнем с первых дней. Он был собой. Тем Ландо, которого обожала эта семья. Он возился с Мэй, помогая ей построить башню из конструктора, которая немедленно рухнула, вызвав взрыв смеха. Он терпеливо слушал Эди, жалующуюся на университет, и давал абсурдные, но почему-то работающие советы. Он спорил с Хэтти о современной музыке, и их спор быстро перерос в соревнование, кто громче споет припев из какой-то дурацкой песни. Оскар наблюдал за ним, прислонившись к косяку, с бокалом игристого в руке. И в его груди распускалось теплое, спокойное чувство, которого он не испытывал, кажется, никогда. Это было не безумное счастье влюбленности, а глубокая, прочная радость от того, что все на своих местах. Что тот, кто был частью этого дома, снова в нем. Что границы стерлись, и Ландо снова был не гостем, а своим. Николь, проходя мимо с подносом, наклонилась к Оскару. — Видишь? Я же говорила. Он как родной, — прошептала она, и в ее глазах сияло удовлетворение человека, который уверен, что все устроил к лучшему, несмотря ни на что. Оскар только улыбнулся в ответ. Мама, в своем упрямом желании всех примирить и согреть, в этот раз, возможно, была права. Пусть и окольными, мучительными путями. Ближе к полуночи все собрались у большого окна, выходившего в сад. На улице начался легкий снегопад — крупные, пушистые хлопья кружились в свете фонаря, как живое конфетти. Телевизор тихо бормотал репортаж с Трафальгарской площади. — Десять! Девять! Восемь! — начали отсчет Эди и Хэтти, подпрыгивая на месте. Мэй вцепилась в руки Оскара и Ландо, стоявших рядом. Ландо встретился взглядом с Оскаром. В его глазах отражались огоньки гирлянд и что-то безмерно нежное и серьезное одновременно. — Семь! Шесть! Пять! Ландо тихо, так, чтобы слышал только Оскар, сказал: — Спасибо. За второй шанс. — Четыре! Три! Оскар не успел ответить. Он просто крепче сжал его руку. Этого было достаточно. — Два! Один! С Новым годом! Раздался взрыв смеха, криков, звон бокалов. Крис обнял Николь, сестры бросились обнимать друг друга и родителей. Фейерверки начали рваться в небеса над соседними домами, окрашивая снег в зеленые, красные и золотые вспышки. И в этот момент, среди всеобщего хаотичного веселья, Ландо повернулся к Оскару. Он не сказал ни слова. Просто положил руку ему на щеку, большим пальцем проведя по скуле, и поцеловал. Это был не страстный поцелуй с катка, а что-то более значимое — печать, обет, обращенный в будущее. Их не видели — все были заняты друг другом и фейерверками за окном. Или делали вид, что не видят. Но в этом и была магия момента — это было их. Тихое, личное начало нового года и новой, старой-новой жизни. Когда они разъединились, лбы еще касались друг друга. Ландо улыбнулся той самой, немного виноватой, но сияющей улыбкой. — С Новым годом, Оскар. — С Новым годом, Ландо, — прошептал Оскар в ответ. — Я люблю тебя. Фраза вырвалась сама собой, но она была абсолютно правдивой. Ландо замер, и его глаза внезапно блеснули влагой. Он кивнул, слишком переполненный, чтобы говорить, и просто притянул Оскара к себе в крепкое, долгое объятие. В объятие, в котором растворились все обиды, все расстояния, все «что если». Остались только чувства. И это было тепло и навсегда. А за окном парил снег, гася в своем белом, чистом покрывале старые раны и обещая новое начало.