Пройти

Страшнее всего, если вы начинаете думать, что больше не можете сделать ничего, чтобы выбраться из болота собственных мыслей. Страшнее самого страшного, если вам кажется, что ситуация больше не изменится в лучшую сторону, и всё, что вы можете сделать — это принять и смириться со своим страданием. Девяносто процентов из вас проживают всю жизнь, смирившись с обстоятельствами, ведь ваше решение — закон для вас же, нарушив который вы не сможете избежать последствий. Но в остальных десяти процентах удача решает принять участие, и все ваши попытки спастись оказываются учтены в последний момент. Но, уже приняв решение, сможете ли вы принять перемены, которых раньше так долго ждали? Позволите ли вы вас спасти? Ждать перемен нелегко. Кто-то скажет, что перемен нужно добиваться, — и это тоже нелегко. Не все из нас имеют подобную возможность — защитить своё сердце, оправдать свою душу, донести остальным свою боль и заставить их не только понять, но и принять. Руи понимал, что он не может сказать о своей боли никому, потому что малейшее, пусть и надуманное  осуждение в глазах слушателя заставит его страдать сильнее, в миллионы раз сильнее, чем раньше; разрушит очередную, только что зародившуюся надежду. И так происходило четыре года.  Примерно половину этого времени он чувствовал, что никто его не поймёт. Вторую половину он чувствовал, что уже и сам себя понять не может. Но, умирая в четырех стенах, он пытался понять себя. Ему казалось, что это легче, чем заставить других понять его, но он ошибался. Потому что ничто не могло заполнить пустоту его собственной души: ни одна идея нового робота не казалась ему такой же гениальной, как раньше; ни один чертёж не сходился с картинкой в голове. А в один момент картинок в голове больше не возникало, и тогда он впервые почувствовал, что не может заполнить не только пустоту своей души, но и чистый лист бумаги перед собой. Что он уже не сможет сделать что-то новое.  Он всегда чувствовал, что талантлив. Не потому, что его поддерживали в его изобретениях, а потому, что ему самому они нравились. Он работал на результат, и даже если разочаровывался в нём, всегда мог это исправить и сделать даже лучше. Но именно в этот момент, именно в этой комнате, его силы словно поглотила пустота, — и тогда ему совершенно точно казалось, что это конец. Больше никаких роботов. Никакого творчества. Никакого таланта. Значит, больше никакой жизни. Он долго не сдавался, но бой был сложен тем, что был с самим собой. Тем, что его жгучая ненависть была направлена на себя самого. Он не понимал, что происходит в его голове, но он чувствовал себя плохо. Он чувствовал, что неизлечимо болен, что есть в нём что-то ненормальное, что-то, что не даёт ему права быть таким же, как и остальные. Что-то, что не даёт ему права быть счастливым. Он был зол на себя, и он нашёл способ себя наказать. Вся ярость от невозможности сделать что-либо, от непонимания ситуации, заставляла его наносить себе раны изо дня в день. Он думал о себе плохо, а потому и относился к себе подобающе, а потому его тело и было покрыто порезами, ожогами, укусами и синяками. Это было хуже зависимости от наркотиков. Во-первых потому, что это было доступнее, а во-вторых потому, что это каждый раз позволяло собственной совести спать спокойно. Он наказал себя за бессилие, — это единственное, что он смог сделать, но он хотя бы сделал что-то. И это принесло ему облегчение. А потом он начал переходить на красный свет. Он почти перестал есть. Он покупал сигареты по поддельным документам. Он перестал отвечать на звонки только что приобретенных друзей, которых у него за всю жизнь почти не было. Лишь бы он по счастливой случайности исчез — будь то автокатастрофа, смерть от истощения или от рака лёгких . Лишь бы после этого никто о нём не вспомнил. И в один момент он посмотрел на лезвие в своей руке как на орудие убийства. И это открытие стало поворотной точкой в его жизни. Он запомнил звук сирены и взволнованные голоса людей, но надеялся, что это сон, пока, не очнувшись в одиночной палате, не увидел сидящего у койки Цукасу.  И тогда, после неудачной попытки самоубийства, ему вдруг стало спокойнее. Теперь он точно знал, что ненормальный. Потому что об этом знали  и говорили все. Ему больше не нужно быть талантливым, придумывать роботов, строить карьеру и заводить друзей. Ему больше не нужно бороться с собой. Но даже после этого люди, словно надоедливые мухи, кружили над ним и жужжали что-то про выздоровление, про лечение, про возвращение к нормальной жизни и поддержку.  -Когда ты поправишься, мы обязательно создадим самое грандиозное шоу за всю историю существования WxS! — каждый раз говорил Цукаса, и у Руи не было сил с ним спорить. Он лишь мягко улыбался в надежде, что его оставят в покое. -Ну что, ты уже чувствуешь себя лучше? – каждый раз спрашивал Цукаса, и у Руи не было сил с ним говорить. Он лишь кивал в надежде, что его оставят в покое. Цукаса не позволял ему отгородиться от жизни за пределами больницы, как бы Руи этого не хотел. Он вечно рассказывал о репетициях, о школе, о Нэнэ и о Саки, и Руи не показывал того, что не хочет этого слышать в надежде, что его оставят в покое. Но когда он понял, что в этой ситуации решает не он, спокойствие покинуло его, не оставив после себя ни-че-го. Дозу лекарств увеличивали с каждой его истерикой, купировали с другими медикаментами с каждым случайно пророненным словом в кабинете психиатра, снова увеличивали дозу с каждой попыткой навредить себе. Он даже не крал ложки или стаканы, чтобы разбить их и порезаться, он просто избивал себя, если на это были силы, кусал запястья и расцарапывал шею. Но это было в разы хуже, потому что в таких ситуациях его связывали по рукам и ногам, и это убеждало его в том, что он потерял рассудок. В то время он не говорил ни с кем, молчал на сеансах и игнорировал вопросы родителей, Цукасы. Ему стало безразлично всё, он был поглощён отчаянием, потому что не хотел существовать, а все его заставляли. Он смотрел на людей как на врагов. -Руи-кун… я не требую, чтобы ты поговорил со мной, но я бы хотел помочь тебе чем-то, и организовать разговор по душам — это единственное, что я могу сейчас сделать, — говорил Цукаса, но Руи всё ещё хотел, чтобы его оставили в покое. — Тебе не станет лучше, если ты будешь молчать. Знаешь, все спрашивают у меня, что с тобой, но я говорю, что у тебя просто проблемы со здоровьем. Они, мы все очень ждём, когда ты поправишься, — Руи не может больше молчать, потому что злость на всех, включая себя, доходит до предела. -А вы у меня спросили? — он шипит сквозь зубы. -Что? — Камиширо никогда не смотрит в лицо Цукасе, но представляет, что сейчас у того глаза выкатились. И ему становится так смешно, что он тихо смеётся, поворачивает голову и сам не замечает, что совершает ошибку. Что сейчас всё, что он копил все эти годы, выльется на Тенму. -А что удивительного, Цукаса-кун? Думаешь, если я хотел убить себя, то буду мечтать о возвращении к жизни?Думаешь, у меня есть желание каждый раз слушать ваши тирады о выздоровлении? Я выбрал умереть, а не мучить себя, но мой выбор не уважает никто из вас! Вы только и делаете, что мечетесь передо мной, словно мухи, повторяющие один и тот же набор звуков: «Руи, мы так ждём, когда ты вернёшься!», «Руи, ты обязательно поправишься!» и бла-бла-бла! Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое! Я — ненормальный, хватит уже за мной бегать! — Он не замечает, как начинаются его неконтролируемые рыдания ровно до того момента, пока не чувствует мягких, словно материнских объятий. И тогда слёзы льются ещё быстрее. Цукаса просит рассказать ему всё, но он не может, потому что буквально захлёбывается. И ему становится стыдно и страшно, ведь безразличие было его панцирем всё это время, а сейчас он чувствует, что отказываться от своих эмоций ещё долго не сможет. Цукаса остаётся рядом, когда Руи выписывают. Он начал приходить в себя ещё после их разговора в клинике, и благодаря Цукасе его выписали быстрее, чем должны были. Побочные действия от лекарств иногда были невыносимыми: он не спал несколько суток, он плохо контролировал своё тело, его челюсть была напряжена настолько, что он не мог говорить, а его зубы стирались. Нужные препараты и дозировку пришлось подбирать очень долго, но как только это свершилось, Руи перестал носиться по дому с бесконечным запасом энергии и его состояние стабилизировалось, он понял, что все, что с ним произошло — это лучший исход событий. Как бы иронично это не звучало, но попытка самоубийства буквально спасла ему жизнь. Впервые за эти четыре года он почувствовал в себе силы делать то, что ему нравится и, в отличие от прошлого себя, теперь он снова получал от этого удовольствие. Он полюбил людей и понял как сильно ценит Цукасу-куна. Это была совершенно новая жизнь, в которой он чувствовал себя действительно счастливым и здоровым, творил и изобретал что-то новое. Жизнь, в которой они с Цукасой любили друг друга. Жизнь, в которой Руи пытался забыть весь пережитый ужас. *** В начале было трудно поверить, что всё закончилось. Он даже пытался вернуться к чувству всепоглощающей грусти, но, к своему удивлению, не смог этого сделать. Он до сих пор не понимал, что произошло тогда, и его новая версия отказывалась принимать, что именно он сделал с собой всё это. Ему хотелось бы верить, что всё это был лишь страшный сон, но шрамы по всему телу, диагноз в его медицинской карточке и ежемесячные проверки в психиатрическом диспансере говорили об обратном. Он был зол, потому что все вокруг напоминали ему о прошлом: постоянная обеспокоенность Цукасы, Нэнэ и родителей, постоянные вопросы знакомых о том, куда он пропал на два месяца, регулярные сеансы у психиатра по настоянию Тенмы, и, помимо этого, ежемесячная диспансеризация. Ему хотелось сказать всем: «Хватит! Это всё сделал не я!», но тогда его бы точно приняли за сумасшедшего, потому что всё это сделал как раз-таки он, и он это знал, но не мог осознать. Но время шло, ему удалось убедить всех в том, что сейчас всё нормально, что он не грустит и не думает о самоубийстве. Он больше не ходил на сеансы, в которых в принципе не было никакого смысла, потому что на них Руи только шутил и убеждал врача, что всё прошло. Цукаса всегда был рядом, и стоило Руи отключиться на несколько часов после учёбы, светловолосый приходил к его дому, чтобы понять, почему тот не отвечает на звонки и убедиться в том, что всё в порядке. Несмотря на то, что Цукаса безостановочно показывал свою бескрайнюю любовь к Руи, последний всё чаще думал о том, что им не стоит быть вместе. Он не делал из этого драму, хоть и любил Цукасу больше жизни, но ему было неудобно и даже как-то стыдно быть парнем такого яркого, доброго и нормального человека как Тенма. Руи чувствовал себя так, будто блондин взял на себя заботу об инвалиде, потому что Руи самому становилось страшно, когда он вспоминал себя во времена болезни. Он искренне не понимал, почему, выслушав его тогда, в клинике, Цукаса не унёс ноги, попутно читая молитву. Камиширо был очевидно не в себе. Он был настолько не в себе, что это должно было вселить страх в любого нормального человека, это должно было заставить всех его близких отвернуться от него. Но Цукаса этого не сделал. Цукаса понял и принял. Мало того, ещё и полюбил. Руи полюбил также сильно. Это чувство было для него чем-то новым и оттого казалось ещё более невероятным. Любовь буквально вскружила ему голову. Куда бы он не пошёл, он думал о Цукасе. Что бы он не делал, он думал о Цукасе. С кем бы он не был, он был рядом с Цукасой. Его разрывало от чувств к этому парню, и, вернувшись на полгода назад, он бы в жизни не поверил, что может так влюбиться, да ещё и в Цукасу, которого буквально ненавидел с его желаем вернуть Руи к жизни. Однако он чувствовал, что всё именно так как и должно быть. И это дарило ему чувство уверенности в своей жизни. Он и представить не смог бы, что Цукаса исчезнет. Он полностью уверен, что их чувства друг к другу одинаково сильны, но он также уверен и в том, что Цукаса-кун заслуживает лучшего, а Руи лучшим не является. У Руи проблемы с головой и шрамы по всему телу, жёлтая карточка на всю жизнь и таблетки, бросив которые он может уйти в депрессию моментально. Руи болен, и он не уверен, что это лечится. *** Цукаса не мог избавиться от ощущения, что Руи что-то беспокоит. А если Цукаса чувствует, что Руи что-то беспокоит, он начинает сходить с ума. Он не лезет к нему с постоянными расспросами, потому что знает, что если Руи один раз ответил, что всё в порядке, то его ответ не изменится. Но именно это заставляет его нервничать ещё больше. На ночевках он молча следит за тем, пьёт ли Руи лекарства; прячет острые предметы и старается приходить к нему чаще. Это не было проблемой, потому что родители Руи достаточно быстро решили, что он поправился, и снова уехали. Не сказать, что они сильно переживали за сына, поэтому ещё с первой его фразы «всё в порядке», они собрали чемоданы и покинули дом. Цукасу возмущал этот факт, ведь оставлять собственного ребёнка одного дома после попытки суицида — абсолютно безрассудно и неправильно со стороны родителей. Первое время они действительно переживали за Руи, но они были слишком легкомысленны и в жизни бы не подумали, что с ним может что-то случиться — он же сказал, что всё хорошо. Однако поведение Руи практически не меняется, и Цукаса не понимает, в чём дело. За исключением редкой излишней задумчивости, в Руи не меняется ничего. Первая мысль — наверное, это нормально, он же на лекарствах. Вторая мысль — он дурак, который накручивает себя. Быть в отношениях с парнем, пытавшимся убить себя — непросто, потому что ты никогда не можешь быть уверен в том, что этого не повторится. Ты постоянно чувствуешь, что рискуешь потерять близкого человека. И как бы не хотелось забыть о прошлом, довериться и расслабиться, Цукаса не может. Не может терять бдительность. Он знает, что некоторые антидепрессанты в индивидуальных некоторых случаях могут вызывать или усиливать мысли о суициде. Он знал, что часто казалось бы подходящие таблетки перестают помогать. И он боялся что-то не заметить, упустить. Руи выглядел счастливым, таким же, как и в первые дни его вступления в W&S. Он выглядел здоровым и полным сил.  И от этого Цукаса ещё сильнее пытался убедить себя в том, что всё нормально. Ему слишком хотелось доверять Руи. *** Впреди напряжённая неделя, как минимум потому, что в пятницу у них выступление в парке, в среду важная контрольная по истории, во вторник и четверг репетиции до вечера, а в понедельник у Руи ежемесячная встреча с дураком в халате, по поводу которого он уже несколько дней высказывал своё недовольство Цукасе. Он всегда нервничал перед приёмами, потому что они напоминали ему о том, что он хотел забыть. Но в этот раз даже таблетки не помешали его паническому страху, потому что в этот раз у него было то, о чём он беспокоился, и он был полностью уверен: одно лишнее слово или жест — они всё поймут, и он вновь окажется в клинике, признанный психически нестабильным. Он стал более нервным, а когда он нервничает, то создаёт вокруг себя хаос: ему всегда нужно чем-то заниматься. В воскресенье вечером он засиживается за декорациями и вносит незначительные поправки в необходимые для выступления механизмы. Он слушает музыку слишком громко, его голову посещают самые абсурдные идеи для новых изобретений, на краю стола лежит открытая тетрадь по истории, на ней стоит кружка из-под выпитого кофе, а по всему гаражу раскидан мусор, большая часть которого — фантики от конфет и упаковки от печенья. Он однозначно перестарался с попытками отвлечь своё внимание, потому что когда время перевалило за десять часов вечера, и к нему буквально ворвался Цукаса, он искренне не понимал, что случилось.  -Руи-кун! Ты про существование телефона вообще помнишь?! — он пытался перекричать музыку, но Руи вздрогнул и выключил её. -О, Цукаса-кун! Ты чего здесь? В чём дело? — он снял защитные очки, встал со стула и, практически спотыкаясь о свой творческий беспорядок, подошёл к запыхавшемуся Цукасе. Тот успокоился при виде живого Руи и, выдохнув, мягко обнял его. -Ты не отвечал на звонки слишком долго… Извини, я немного переволновался. — В сердце Руи что-то укололо, и он вспомнил то, от чего пытался отвлечься. Он всегда будет вредить Цукасе, сам того не осознавая. Потому что Цукаса — нормальный, а он нет. Эти отношения обречены на провал. Он медленно смыкает руки на спине Тенмы, и утыкается носом в его шею, словно пытается надышаться перед тем, как его покинут. Он чувствует, что сейчас ему нужно чуть дольше побыть в этих объятиях.  -Извини, я немного потерялся во времени… Мне жаль, что я заставил тебя беспокоиться. — ему хочется утонуть в этих объятиях без чувств, потеряться в них, исчезнуть.  Руи вздрагивает.  Стоп, что? Исчезнуть? -Руи? — Цукаса отстраняется, и его потерянный взгляд направлен на испуганное лицо Камиширо. Прежде чем он успевает что-то спросить, Руи приходит в себя. -А, да, точно, я тут… — он бегает глазами по комнате, — готовился к нашему выступлению и к контрольной по истории… то есть, пил кофе, эм, я имел в виду, мне нужно кое-что закончить, — через мгновение он сам шлёпнул себя по лбу, потому что понял, что несёт какой-то бред.  -Думаю, тебе стоит лечь сегодня пораньше, — Цукаса хихикнул, лучезарно улыбнулся и положил руки Руи на плечи, — остаться с тобой сегодня? — Камиширо мгновенно расслабляется. -А тебе очень хочется поспать со мной в обнимку? — он ухмыляется и с удовольствием наблюдает за покрасневшими щеками собеседника. -Ну, знаешь ли… Это было бы очень даже… Здорово… — он смущенно отводит взгляд, только сейчас замечая беспорядок в гараже, — раз уж ты согласен, давай сначала немного приберемся здесь, — Руи обводит глазами комнату и обречённо вздыхает. *** Присутствие Цукасы помогло Руи отвлечься лучше, чем механизмы и история. В этот раз они не говорили слишком долго, потому что оба вымотались и ждали тяжёлого дня. Руи вообще забыл про дурака в халате на какое-то время, но ему хватило нескольких минут после отбоя, чтобы об этом вспомнить. А он почти что уснул спокойно… Он старался просто не думать и расслабиться, но у него никак не выходило, потому что мозг решил прокрутить перед глазами все самые неприятные моменты, пережитые в клинике. Его сердце начало биться слишком быстро, и адреналин заставил его почти подскочить с кровати, совершенно забывая о том, что Цукаса сейчас рядом. У Руи была проблема поважнее — не задохнуться от нахлынувшей паники. Цукаса забеспокоился ещё днём, когда Руи не отвечал на сообщения, но он пытался убедить себя в том, что зря беспокоится. Наверняка Камиширо просто уснул после учёбы. Но через несколько часов он всё же позвонил, и Руи не взял трубку. Да, он мог отключить звук. Мог вообще выключить телефон. Но он всегда старался оставаться на связи с Цукасой, чтобы тот не переживал, и вряд ли сделал бы это. Эти мысли подвели Цукасу к умозаключению о том, что что-то произошло. И он молился, чтобы Руи ничего с собой не сделал. Неужели вся его жизнерадостность — напускная? Не мог же он врать Цукасе о своём состоянии? Тенма встряхнул головой, отмахиваясь от этих мыслей, и практически выбежал из дома. Когда он увидел Руи за активной работой над чем-то, сначала обрадовался. Но позже в его голове возник шторм сомнений, потому что он вспомнил состояние Руи, когда ему прописали слишком большую дозу таблеток: он сутками чем-то занимался и был полон энергии. Не может же быть, что он пытался наглотаться таблеток? Но Тенма вгляделся в лицо Руи, который снял защитные очки, и понял, что ничего надуманного тот не сделал. Что он в порядке. Почти… Почему он так внезапно с головой ушёл в работу? Его беспокоит завтрашний приём или что-то ещё? Но почему он так нервничает в этот раз? Оставаясь этой ночью у Руи, Цукаса всё ещё надеялся поговорить с ним и потому особенно внимательно следил за ним. Поэтому Цукаса очень напрягся, когда почувствовал, как Руи буквально подскочил на кровати. -Эй, ты чего? — Руи будто не слышал, что к нему обращаются. Все звуки перекрывал стук его собственного сердца. Он с трудом делал небольшие вдохи, потому что его лёгкие словно сжались от напряжения вместе с его телом. Он буквально замер, и не мог пошевелить даже пальцем. Его руки лишь опирались на край кровати и сжимали матрас слишком сильно. Только потом он почувствует как ноют его кисти. В таком состоянии ты будто теряешь связь с миром, потому что голова полностью отдаётся в плен чувству тревоги. Но в такие моменты связь с миром как раз-таки важно поддерживать и Руи почти никогда не мог справиться с этим. Тем более сейчас, когда он подобные случаи не происходили уже давно. Через мгновение Цукаса оказывается у него перед лицом. Он смотрит ему в глаза и Руи немного отпускает. Он понимает, что все это время не дышал. -Я… — попытка начать говорить заканчивается кашлем, и он всё ещё слышит, как сильно бьётся его сердце. Ему вдруг кажется, что вот-вот оно не выдержит такого темпа и остановится, и он снова впадает в панику, но чувствует как Цукаса прижимает его к себе, и снова начинает дышать. -Пожалуйста, расскажи мне, что с тобой происходит. Я не могу понять, я просто теряюсь… — Он почти шепчет, ласково и с сожалением. И Руи чувствует влагу на своём лице. Это не было истерикой, не было какой-то бурной реакцией — это было вылившееся эмоциональное напряжение, и он тихо шмыгал носом, утыкаясь Цукасе куда-то в ключицу. Никто из них не решается говорить, и они сидят в тишине, прерывающейся тихим шмыганьем. Тенма поглаживает Камиширо по спине, будто пытаясь прочувствовать его, понять его. Будь его воля, он бы побыл Руи сейчас, чтобы разобраться, но он не может. Он не может сделать буквально ничего, если Руи не начнёт говорить. Но Руи не начинает. -Прости, что разбудил. — тихо шепчет Руи, и Цукасе кажется, что попытки его разговорить снова провалились.  -Поговори со мной, — он почти что скулит, сжимая футболку Руи на спине. И Камиширо понимает, что не может так мучить этого человека. Что ради него он должен отбросить все страхи и открыться. Полный решимости, он выползает из объятий, чтобы снова посмотреть ему в лицо. Но горло снова сковывает страх. Он чувствует себя самым ужасным человеком на планете, и Цукаса читает этот взгляд как строки книги. — Почему ты так боишься? — И этот вопрос становится толчком для Руи. Если Цукаса понял, что он боится, значит, поймёт и остальное, так? Если и не поймёт, то попытается. Он был рядом даже после его попытки умереть, неужели он не примет мысли и чувства Руи теперь? -Прости меня, Цукаса-кун. Я за столько вещей должен перед тобой извиниться. — он замолчал, собираясь с мыслями, потому что Руи всегда старался доносить свои мысли Цукасе правильно. Ведь для Цукасы важно понимать его. — Ты знаешь, я иногда чувствую себя самым ужасным человеком на Земле. Я чувствую, что не должен быть с тобой, потому что ты слишком хороший для меня. Я не хочу обременять тебя своими… тараканами в голове, понимаешь? Я уверен, что мы любим друг друга одинаково сильно, но ты отдаёшь мне всё, а я чувствую, что не могу дать тебе ничего хорошего взамен. И, если честно… Я до сих пор не понимаю почему, когда у меня поехала крыша в клинике, ты не сбежал, читая молитву, — он попытался разбавить ситуацию, но Тенма лишь грустно, слабо улыбнулся. Было видно, что он уже знает, что ответить. -Потому что я люблю тебя, Руи. Ты знаешь, любовь и не такие вещи с людьми делает, — он вывел пальцем сердце на ладони Камиширо, — а ещё любовь не требует ничего взамен. Быть с тобой — это уже счастье для меня. Ты чувствуешь, что ты ужасен, и я могу понять, потому что знаю, что такое ненависть к себе. Но для меня ты прекрасен во всём, даже с твоими… «тараканами». Но это не значит, что только из-за твоих проблем со здоровьем я буду уносить ноги, читая молитву. Я люблю тебя, поэтому я, наоборот, хочу остаться здесь и понять. Хочу дать тебе поддержку, в которой ты нуждаешься. Хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо, — он взял обе руки Руи, и тот почти что вцепился в них. Потому что Цукаса ответил на все его вопросы. Развеял все его страхи. Обычными словами. -Я люблю тебя больше жизни, — теперь Руи сжимал его в объятьях. -Мне стоит беспокоиться об этой фразе? — Смех только что плачущего Руи разнёсся по комнате.