«Мир, где не всходит солнце»

Гараж Хиро всегда был слишком тесным для шестерых. Запах бензина мешался с ароматом свежей канифоли и лака. Под потолком гудела лампа, и этот звук впивался Санни в виски, как тонкая игла. — «Ближе». С сорок восьмого такта, — голос Мари был подобен лезвию. — И, Санни... постарайся не «плавать». Санни кивнул, не поднимая глаз. Скрипка казалась тяжелее обычного, будто она была сделана не из дерева, а из свинца. Он поднял смычок. Они начали. Мелодия была красивой — меланхоличной, тягучей. Но на переходе к кульминации пальцы Санни дрогнули. Старая мозоль на указательном пальце, под которой уже назревал новый ожог, отозвалась резкой болью. Скрипка издала короткий, жалкий вскрик — фальшивая нота повисла в воздухе, как грязное пятно на белой скатерти. Музыка оборвалась. Тишина в гараже была физически ощутимой. — Опять, — Мари вздохнула, и этот звук был хуже любого крика. — Санни, мы репетируем это две недели. Ты просто не слушаешь остальных. Ты в своем мире. — П-прос... — Санни попытался выдавить извинение, но язык прилип к нёбу. — Я... я-я... — Эй, расслабься, маэстро! — Кел с громким лязгом опустил гитару на стойку и широко улыбнулся. — Ты что, теперь заикаешься даже смычком? Это новый стиль такой? «За-за-заикающаяся скрипка»? Обри прыснула в кулак, поправляя розовую челку. Хиро негромко рассмеялся, похлопав Кела по плечу: — Ну, у него хотя бы есть чувство ритма, даже в заикании. Санни почувствовал, как к лицу приливает жар. Он выдавил из себя слабую, кривую улыбку. Это была его первая ложь за сегодня. Он улыбался, чтобы они не увидели, как у него темнеет в глазах от желания просто провалиться сквозь бетонный пол гаража. *** Дорога домой прошла как в тумане. Санни шел на шаг позади Мари, глядя на её ровную спину. Он чувствовал «грязь». Это было странное ощущение внутри — будто всё его тело покрыто слоем липкой, серой пыли, которую невозможно смыть. Каждое слово Кела, каждый вздох Мари осели на нем этим осадком. Придя домой, он сразу заперся в своей комнате. Тишина здесь была другой — не такой, как в гараже. Она была давящей. Санни сел за стол и достал из ящика маленький блокнот. Его рука дрожала. Он аккуратно вырвал листок и написал всего два слова: «Я — ЗАДЕРЖКА». Он достал коробок спичек. Чирк. Маленький огонек осветил его бледное лицо. Санни поднес спичку к углу листка. Пламя жадно вгрызлось в бумагу. Он не отпускал её. Он смотрел, как огонь пожирает буквы, как пепел осыпается на колени. Когда пламя коснулось кончиков его пальцев, Санни не вскрикнул. Он зажмурился. Острая, пульсирующая боль пронзила руку, и на секунду — всего на одну сладкую секунду — мысли в его голове замолчали. Эта боль была честной. Она была понятной. В отличие от музыки, она не требовала совершенства. Позже он стоял в ванной, глядя на свое отражение. Зрачки расширены, лицо бледное, как у мертвеца. Он открыл рот, пытаясь произнести свое имя. — С-с... С-са... — голос пропал. Горло просто сжалось, отказываясь выпускать звуки. С кухни донесся запах ужина. Мари звала его есть. Санни посмотрел на свои обожженные пальцы и решил: он не пойдет. Он не заслужил еду сегодня. Он подвел группу. Он испортил «Ближе». Голод в животе станет его вторым наказанием. Тем более еда - товара времени. Он и так всех задерживает, ещё и тратить лишнее время на что-то такое? Нет. Он не будет. Лучше отрепетировать лишний раз. Пусть с ожогами. Пусть стирая пальцы в кровь. Он заслужил. Он ошибся. *** Вечерняя прогулка была традицией. Все собрались в парке, когда небо уже стало фиолетово-черным. Группа шла по аллее, Кел снова что-то бурно рассказывал, размахивая руками. — ...и тогда я сказал учителю, что если Санни заговорит быстрее, чем я пробегу милю, то я съем свои кроссовки! — Кел захохотал, и остальные подхватили смех. Санни почувствовал, как мир вокруг него начинает вибрировать и терять четкость. Звуки стали ватными, свет фонарей — слишком ярким. Он шел, чувствуя, как внутри разверзается огромная, ледяная дыра. В какой-то момент он поймал на себе взгляд. Бэзил шел чуть сбоку. Он не смеялся вместе со всеми. Он смотрел прямо в глаза Санни, и в этом взгляде было не сочувствие — там была такая же зияющая, бездонная пустота. Бэзил видел его насквозь. Он видел пепел на его джинсах и ожоги под пластырями. Санни начал замедляться. Один шаг, другой. Друзья уходили вперед. Их силуэты становились всё меньше, а голоса — тише. Никто не обернулся. Никто не спросил, где он. Санни свернул в узкий технический переулок между старыми домами. Здесь пахло сыростью и старым металлом. Он медленно опустился на холодный, грязный бетон, прислонившись спиной к стене. Его трясло. Он вытянул руку и прижал обожженные пальцы к ледяной пыли на асфальте. Контраст боли и холода заставил его судорожно вздохнуть. Он был один. Наконец-то он был там, где ему и место — в тени, вне кадра, вне музыки. Шорох шагов по гравию заставил его вздрогнуть, но он не поднял головы. Рядом кто-то сел. Тишина в переулке стала густой и тяжелой. Санни почувствовал, как чья-то рука — тонкая, холодная и такая же дрожащая — осторожно накрыла его ладонь. Он поднял взгляд и увидел Бэзила. Они не сказали ни слова. Слова были не нужны им сейчас. Бэзил просто смотрел в стену напротив, и в его глазах отражался свет далекого уличного фонаря. «Он здесь просто из вежливости, — подумал Санни, чувствуя, как по щеке скатывается единственная слеза. — Ему сказали присматривать за мной». «Я тоже хочу исчезнуть», — думал Бэзил, сжимая руку друга так сильно, что их общие шрамы начали пульсировать в одном ритме. Где-то вдалеке, за углом, снова раздался взрыв смеха Кела. Громкий, жизнерадостный, абсолютно чужой. Этот смех пролетел над переулком и растворился в ночном небе. Для Санни этот звук стал приговором. Он окончательно понял: музыка будет продолжаться. Группа будет играть. Жизнь будет идти дальше. И им с Бэзилом в этой симфонии отведена лишь одна роль — роль тишины. Непонятной, густой тишины. Той тишины, которая есть, но никто не видит.