Остановилось

      Будильник не прозвенел, отключённый впервые за год. В честь праздничных выходных. Да и отключал его не тот же самый человек, который ставил. Поэтому Цзян Си проснулся в смятении и негодовании. Почему нет привычного звона? Мозг, пропавший дольше привычного, слегка гудел. Ечень не только не понимал, сколько сейчас на самом деле времени, но и был совсем растерян. Неужели они проспали до обеда? Он проморгался, пытаясь оценить обстановку. Не помогло. Но спящая у кровати Сюань У намекнула, что ещё зима. И на том спасибо. Цзян Си фыркнул собственной догадливости.       Несмотря на то, что он открывал окно на ночь, в кровати было очень жарко. Ечень смахнул челку с глаз и повернулся на спину, параллельно спихивая с себя чужое тело. Из-за него и было так жарко, никаких сомнений. Несмотря на огромные размеры кровати, Мэй Ханьсюэ всегда во сне пытался залезть на Цзян Си… чуть ли не на голову. Отталкивая первое время чужие руки и ноги, Ечень в конце концов привык. Жарко может и было… но не выгонять же ему Мэй Ханьсюэ в другую комнату. Цзян Си сам хотел спать вместе. Пусть он и не сказал бы об этом напрямую… да и если бы спросили, не признался. Ечень не спешит встать. Тем более, что нагло отогнанный Мэй Ханьсюэ, сквозь сон, подвинулся обратно, прижимаясь к его руке, будто обиженный щенок. Телефон молчал — уведомления были полностью заблокированы на новогодние праздники. Часы даже не щёлкали — Мэй Ханьсюэ не мог уснуть от этого звука и Цзян Си поменял их. Тишина и благодать. Только чужое сопение под ухом. Чувствовал ли он себя когда-то настолько хорошо?       Странно, но в последнее время да. Каждый день Цзян Си просыпался, и ему было жарко, и Мэй Ханьсюэ укутывал его в одеяло, и в комнате пахло чем-то странным. Это потом Ечень понял, что вместо запаха антисептика в комнате поселился запах людей. Он смотрел на потолок, раздумывая о том, что зря он встал так поздно. Им же гостей встречать… от мыслей о гостях Цзян Си поморщился. Он не одобрял идею Мэй Ханьсюэ, но не мог отказать. Технически, он не обязан лишнего притворяться каким-то другим человеком. Но Ечень намного больше хотел бы провести день, вечер и ночь в объятиях Ханьсюэ. Хотя что-то подсказывало, что в этих объятиях он сегодня ещё останется. Но носить маску в такой вечер Цзян Си не хотелось. Наверное, Мэй Ханьсюэ рассчитывал, что он не станет. По его мнению это должно было что-то изменить.       Он попытался отцепить от себя Мэй Ханьсюэ, садясь на кровати. Как ни крути, надо хотя бы заказать доставку, проследить, чтобы дом был готов к этим самым гостям. Цзян Си всегда излишне ответственно относился к таким вещам. Поэтому у него почти не бывало гостей. По привычке, он рассчитывал тихо выползти из кровати, чтобы дать Ханьсюэ побольше времени на сон, и даже успел спустить ноги, прежде, чем был снова утянут в ловушку чужих рук. Запутавшись и в одежде, и в золоте волос своего партнёра, Цзян Си почувствовал себя совершенно потерянным. Горячие ладони Мэй Ханьсюэ скользнули под одежду и остановились на животе, отчего Ечень поежился. Почему у этого мальчишки холодные руки? Он замёрз, пока Цзян Си жарился всю ночь?       — Сегодня праздник, куда ты… — сонно промямлил Ханьсюэ, утыкаясь куда-то между плечом и шеей Цзян Си. Он явно ещё не собирался просыпаться, но слишком был заинтересован в том, чтобы не выпустить из кровати человека, о тело которого можно погреть руки. Ечень завозился, пытаясь выбраться из чужой хватки. Он не собирался сдаваться только потому, что Мэй Ханьсюэ вел себя мило. Цзян Си уже давно делал вид, что этим его не подкупить, не мог же он сдаться легко сегодня, — Останься…       Ечень закусил губу, пытаясь убедить себя, что Ханьсюэ намеренно использует такой жалостливые тон, чтобы получить своё. Этот человек — манипулятор и хитрец, который постоянно играет, чтобы добиться своего. И, как будто, Цзян Си давно привык к этой особенности, но… но не мог он так. Вдруг он на самом деле обидит Мэй Ханьсюэ, если уйдет сейчас? Из-за особенного отношения, которое окружило фигуру этого наглеца в сознании Цзян Си, он иногда совершенно не знал, как вести себя. Привычка обижать людей, вести себя жестоко и отказывать, которой он на самом деле следовал первое время отношений, вдруг стала казаться неправильной. Почему-то Ечень стал бояться потерять Мэй Ханьсюэ. Это была проблема. Но она не подходила для новогодней ночи. В конце концов, нет никакой необходимости думать о плохом, когда горячие губы вдруг начинают ласкать шею игривыми поцелуями.       — Ханьсюэ, ты ещё даже глаз не раскрыл, — Цзян Си ворчит и пытается отодвинуться, но довольно вяло. Без энтузиазма, который мог бы проявить, если бы действительно ставил целью оттолкнуть навязчивого любовника. Он не хмурится, понимая, что Ханьсюэ всё равно не видит его лица. Значит можно действительно расслабиться и.. просто полежать вот так, — Ты позвал брата и.. и мы не можем валяться весь день       Наверняка, его глупая заминка не скрылась от чутких ушей Мэй Ханьсюэ. Совершенно логично, что это было не тем, что на самом деле хотел сказать Цзян Си, но это было неизбежно. Он вообще не представлял, что произойдет с его языком, если ему придется обратиться ко второму гостю. Еченю было неуютно. Возможно, немного стыдно… не то чтобы он по-настоящему провинился в сложившейся ситуации. Если быть откровенным, он тоже жертва. Только… хотел бы он сказать, что это тот, второй человек обвиняет его. Но это, наверное, была бы ложь. Единственный человек, который обвиняет Цзян Си, — он сам. Такая уж ситуация…       — Ты много думаешь, — палец Мэй Ханьсюэ, который когда-то успел выбраться из-под одежды, вдруг постучал Цзян Си по макушке. Замечание вполне можно было бы назвать справедливым. Он правда много думал для дня, когда должен был расслабиться. Ечень бы съязвил, что волей Мэй Ханьсюэ к ним в гости приходит его брат со своим глупым парнем, но промолчал. Как будто тот сам не знает…       Да и, в конце концов, они ведь ещё не пришли. Значит сейчас можно немного понежиться в кровати, уделить внимание любовнику и… просто отдохнуть. Этого иногда не хватает. Поэтому он не стал упорствовать. Но и хитрец Мэй Ханьсюэ не собирался засыпать.       — Ечень, обрати на меня внимание, — кажется, он о чем-то канючил, пытаясь добиться от Цзян Си какой-то ерунды. А он… задремал или провалился в свои мысли и даже не попытался вслушаться в речь Ханьсюэ. Слишком уж он легко успокаивался от спокойного и томного полушёпота, которым тот общался, когда они были вдвоём и рядом. Удивительным был голос Мэй Ханьсюэ. Как будто магический, он то звенел колокольчиками, заставляя Еченя испытывать неясное волнение, то тёк, будто мёд, запуская мурашки по спине, то журчал, подобно ручейку, и Цзян Си задерживал дыхание. Это точно было похоже на какую-то зависимость.       — Что? Ты же хотел поспать, — Ечень нахмурился и перевёл взгляд на чужое лицо. Зря. Мэй Ханьсюэ всё-таки раскрыл свои лазурные глаза и улыбался, словно сытый кот. Он прижимался к его плечу и смотрел таким сахарным взглядом, что у Цзян Си защипало в носу. Что за дурной человек… Он не попытался вынести собственного смущения, поэтому просто отвернулся. Ни к чему Ханьсюэ видеть это.       — А теперь я хочу твоего внимания, — Мэй Ханьсюэ откровенно издевался над ним: придвинулся ближе и, положил голову на грудь Цзян Си так, чтобы избавиться от него было совершенно невозможно. Ечень зарылся рукой в его волосы, не успев даже подумать о том, что делает. Существенно, его так привлекали кудри Мэй Ханьсюэ, что он ничего не мог с собой поделать. Иногда он задумывался о том, почему этот восхитительный человек, похожий на древнегреческого бога, нежился в его кровати. Не найдя ответа, Цзян Си со временем перестал пытаться.       Видимо, этого внимания Мэй Ханьсюэ было недостаточно. Наверное, поэтому он полез целоваться. Подобрался ближе, обхватывая талию Цзян Си мягким прикосновением, и прижался к его губам. Слишком настойчиво для утренних вялых поцелуев. Этот лис пользовался слабостями Еченя со всем опытом: оттянул нижнюю губу, прикусывая её зубами, широко махнул языком, чтобы углубить поцелуй. Это было так хорошо и соблазнительно, что Цзян Си не сдержал вздоха удовольствия. Да, это определенно то, что может помочь ему расслабиться. Поэтому он не сопротивляется и не ворчит — глубже зарывается в волосы Мэй Ханьсюэ, прижимая его ближе к себе, и активно отвечает, находя в слегка грубом поцелуе возможность выпустить нервозность.       — Вот так, иди ко мне, — зачем-то шепчет Ханьсюэ в поцелуй, выпутывая их обоих их из одеяла и совсем немного но заставляя Цзян Си почувствовать приятное волнение от близости. Он не заметил ни того, как чужие цепкие пальцы расстегнули ночную рубашку, ни того, как быстро они оба распалились, в откровенных жестах, прижимаясь друг к другу ближе. Ханьсюэ наконец-то согрелся, так что его пальцы вызывали мурашки не от холода, а от томительного удовольствия. Цзян Си не был фанатом утреннего секса, но с Мэй Ханьсюэ всё обретало какой-то удивительный флёр взаимного желания. Он не только плавился под чужими прикосновениями, но и сам стянул с любовника глупую растянутую футболку.       Они действительно долго целовались, одаривая друг друга грубой и мягкой лаской. Цзян Си не чувствовал времени, но понимал, что давно находится в теплых руках Мэй Ханьсюэ как безвольная кукла по тому, как расслабилась каждая мышца его тела, которое он раньше считал вовсе каменным. Всё напряжение, которое возникало при малейшей мысли о Сюэ Мэне, расплавилось под мягкостью чужих губ. Кроме того, Ечень уже ощущал своё возбуждение как мучительное. Несмотря на то, что он определенно точно получал удовольствие от одних только незамысловатых ласк, сейчас он находился где-то на границе. Ещё чуть-чуть и он начнёт ругаться на Мэй Ханьсюэ или просто возьмёт ситуацию в свои руки.       — Вот, теперь ты готов, — этот наглец рассмеялся, когда Цзян Си попытался надавить на его плечи, чтобы отстранить от себя и заставить приступить к делу. Так Мэй Ханьсюэ специально дразнил его! Ечень собирался начать ворчать, но ему сегодня точно не собирались давать права голоса — его снова поцеловали, не давая и шанса. Это превращалось в катастрофу, Цзян Си не собирался позволять Ханьсюэ превращать его в слабого человека, который млеет от ласки и попрошайничает о том, чтобы его как можно скорее и как можно нежнее отымели напряжённым утром. Но, по какой-то причине, Мэй Ханьсюэ всегда перешагивал через все “не буду” и “не собираюсь”, которые строил вокруг себя Ечень. Так что теперь он мог лишь приподнимать бедра, чтобы тот мог стянуть с него штаны вместе с бельём.       Ханьсюэ всё-таки отстранился: полез в тумбочку за лубрикантом, ворча, что ему приходится тратить на это время. Цзян Си получил ценную возможность — отдышаться. Ему стало ещё жарче от махинаций Мэй Ханьсюэ и близости его разгорячённого тела. Он смахнул челку с глаз, между делом отмечая для себя необходимость постричься. Наблюдать за любовником в такие моменты Еченю нравилось, хоть он считал это немного неловким. Что-то во всём состоянии Ханьсюэ, который согревает пальцами смазку, скользит по телу напротив хитростью лазурных глаз и облизывает губы, прежде чем склониться к Цзян Си, особенно возбуждало. Иногда Очень задумывался в том, что дело вообще не в том, что Мэй Ханьсюэ делает. Просто он весь был таким… до дрожи и странного покалывания всего тела.       — Развернешься? — он добродушно улыбнулся, словно они не сексом занимались, а обсуждали погоду или щеночков. Но Цзян Си, слегка насупившись, действительно задумался над предложением. Воспоминания о том, каким сладким было ощущение тяжести чужого тела, когда Ханьсюэ брал его сзади, вжимая в подушки и матрас, были очень живы. Ечень любил это ощущение, но…       — Хочу видеть тебя, — он покачал головой, впервые говоря о чем-то таком.. интимном. И дело было даже не в том, что они обсуждали секс. Цзян Си редко говорил о своих желаниях и чувствах напрямую. Чаще даже не говорил вовсе. Именно поэтому эти слова имели особенное значение. И особенный вес. Мэй Ханьсюэ принял их кивком и ласковым жестом, спрятанным в улыбке. Чувствуя хрупкость момента, он не стал задевать его.       Ечень, намеренно делая максимально отстранённое выражение лица, приглашающе раздвинул ноги, одну из них сразу заводя за талию Ханьсюэ. Он и так уже продемонстрировал слишком много ласки, такой странной и непривычной. Наверное, он просто не проснулся полностью… или слишком долго лежал в кровати и успел совершенно расслабиться. Ханьсюэ такой очевидный намек понял: его тонкие пальцы мягко проскользнули внутрь Цзян Си. Изобилие смазки и то, что в последний раз они занимались сексом не так давно, ускорили дело. Ечень раскрывался навстречу чужим медленным ласкам, пока Ханьсюэ растягивал его с удивительной лаской, погружая и вынимая пальцы, разводя их в стороны и вытягивая из партнёра жалобные вздохи. Он умел всё, о чём можно только задуматься в постели, поэтому и из долгого процесса растяжки делал приятный процесс, состоящий из ласк и удовольствия. Цзян Си как раз собирался сдержать что-то между всхлипом и стоном, когда Ханьсюэ наклонился и сцеловал этот звук с его приоткрытых губ. По комнате прокатилось мычание, вызванное таким жестом. Третий палец завершил мучительно долгий, вопреки привычке, процесс. Очень часто они занимались сексом быстро и настойчиво: Ечень был грубияном не только в повседневной жизни, он кусался и тянул Мэй Ханьсюэ за волосы, чтобы тот не медлил. Но что-то в последнее время менялось в их отношениях, и Цзян Си это казалось подозрительным. Он как будто… вдруг нашёл странное спокойствие.       Ечень не издал шумного стона, когда Мэй Ханьсюэ наконец вошёл. Он приоткрыл губы в немом звуке и раскрыл глаза, вместо того, чтобы зажмуриться. Принимая любовника с удивительной мягкостью и податливостью, несвойственной ни его телу, ни его характеру, Цзян Си лишь смял одной рукой простынь, слегка изгибая запястье. Мэй Ханьсюэ слегка сощурил свои большие глаза и наклонился к его руке, чтобы оставить на открытом участке поцелуй. Новый толчок, сопровождающий этот жест, вызвал у Цзян Си уже настоящий стон: но приглушённый чем-то таинственным, что поселилось в их комнате. Ечень не изменил традиции: почувствовав рядом с рукой волосы Мэй Ханьсюэ, он зарылся в них пальцами, сразу же потянув любовника ближе. Тот не ускорялся, растягивая каждое движение внутри на длинные секунды, заставляя их обоих смаковать удовольствие, которое текло, будто мёд.       Повернув голову, Цзян Си поймал губы Ханьсюэ, больше облизывая их, чем целуя по-настоящему. Он ещё слегка раздвинул ноги и приветственно повёл бёдрами, будто медленный темп смущал его, или казался недостаточным. Ханьсюэ, игриво посмеявшись в поцелуй, лишь на одно мгновение ускорился, откровенно издеваясь: прерывая медленное движение, он вошёл резко, но обратно снова было замедлился. Теперь Ечень терялся не только в мучительном удовольствии от постепенности каждого действия, но и в томительном ожидании нового изменения темпа. С его губ срывался то нервный шёпот, то тихие стоны, практически всхлипывания. Слишком легко его глаза намокали во время секса, будто в этом процессе было что-то жалобное.       Но, в конце концов, они оба не были вечными. Цзян Си требовал поцелуев, пряча в губах Мэй Ханьсюэ своё смущение и стоны, а тот в свою очередь, с каждым новым толчком внутри податливого тепла любовника, невольно ускорялся. В итоге желание Ханьсюэ поиграться с чувствительностью партнёра заставила его самого шипеть от желания и кусать его губы, пытаясь оставить всю страсть в поцелуях. Цзян Си, собираясь смотреть на любовника, просто целовался с ним, то открывая, то закрывая свои глаза, не задумываясь о важности картины перед собой. Он мог бы с таким же успехом лежать на Мэй Ханьсюэ и целоваться, лишь слегка покачиваясь на его члене. Может быть, поэтому к нему всё-таки вернулось привычное жгучее желание. Каждый новый толчок отдавался во всём его теле словно удар током.       Распаляя друг друга и медлительностью, и страстностью, они в конце концов сорвались на что-то более прерывистое и настойчивое. Мэй Ханьсюэ наконец выпутался из объятий Цзян Си и отстранился, чтобы взглянуть на своего любовника. К тому же, в таком положении он мог делать более широкие толчки. Ечень, словно вспомнив о своей изначальной цели, поднял на Ханьсюэ свой замыленный взгляд. Это действие для Цзян Си возымело достаточный эффект: он увидел то, что так хотел. И теперь выглядел как торжествующий победитель. Правда, недолго. Очень скоро новый, более резкий толчок выбил из него вымученный стон, а выражение горделивой радости сменилось на выражение покорного блаженства, которое так редко можно было увидеть на хмуром его лице. Ханьсюэ на это лишь улыбнулся: он уже привык к тому, что лучшим средством для борьбы с характером Цзян Си является либо ласка, либо страсть, высказанный тогда, когда тот их не ожидает.       — Ах, подлец… — Ечень выругался, как будто Мэй Ханьсюэ в действительности оскорбил его этим движением и изменением в темпе, последовавшим дальше. В действительности он просто сам уже так разомлел, что пытался скрыть за этими словами свою открытость и взаимную страсть. Цзян Си приветственно изгибал поясницу, насаживаясь таким образом глубже на член возлюбленного, и подгоняя его темп. Но отвлечь внимание Мэй Ханьсюэ от этих движений на сбивчивое оскорбление у Цзян Си не вышло. В конце концов, они оба были предсказуемы друг для друга.       Именно поэтому момент, когда они оба на смогли сдерживать желание, кипящее в крови, наступил своевременно. Когда Ханьсюэ сжимал талию партнёра слишком крепко, оставляя новые синяки на бедной коже, а Цзян Си кусал губы, сдерживая всё более откровенные стоны, они сливались в одинаковой страсти, которая прежде выливалась нежностью. Такая желанная разрядка настигла их одновременно, почти также, как и всегда, захватывая два сознания, что находились в горячем единении своей любви. Мэй Ханьсюэ свалился обратно в кровать и потянул к себе возлюбленного, завлекая в влажный, но ленивый поцелуй, прежде,чем Цзян Си захотел бы начать ворчать из-за того, что они развели грязь в кровати, хотя он только вчера сменил белье.       — Если по твоей воле я не успею привести дом в порядок к вечеру, я выгоню твоих гостей, — бурчал Ечень через полчаса, когда Мэй Ханьсюэ всё-таки выпустил его из кровати и позволил одеться. Цзян Си выглядел спокойнее и расслабленнее после заботливой поддержки возлюбленного, который умел найти подход к любым тревогам. Но это вовсе не отменяло тревожного вечернего визита, который требовал от него многих усилий.       — Это наши гости! — также заботливо напомнил Мэй Ханьсюэ, за что и удостоился чести — брошенной в лицо ночной рубашки Цзян Си. Несмотря на меткое приземление, она вызвала только смех у несчастной жертвы.