unfixable

to the tempo of your uptight is the flicker of a streetlight

you know this moment, don’t you?

and time is strangely calm down cause everybody’s gone

it’s just you and your anger

but you should know that i died slow

running through the halls of your haunted home

and the toughest part is that we both know

what happened to you

why you’re on your own

***

      Холодно.       И Данте был прав — в самом своём конце ад ледяной.       Теперь Уилл это знает, потому что побывал там. Если честно, ему кажется, что пока он и не вернулся, а петляет между глыбами на дне бесконечной Атлантики, собирая неслушающимися руками крупицы своего сознания вперемешку с теряемой кровью. Но эта ступень осталась позади, и теперь он нашёл в себе силы, чтобы сесть, пошатываясь и ощущая пронзительную боль в каждой части тела, — уже не имеет значения, как они выбрались, где оказались и сколько прошло времени.       Сейчас важно исключительно серо-синее тело, отражающее лунный свет влажной кожей, которое троится у Уилла в глазах от головокружения, и он хватается за мокрый свитер онемевшими пальцами, смотря так, будто собирается его поглотить — как это попытался сделать океан. Уилл даже не моргает, да и незачем; уже абсолютно без разницы, от чего именно глаза слезятся и требуют закрыть их насовсем, — от морской соли, слёз, песка, холодного воздуха. Просто следит за тем, как грудная клетка неравномерно поднимается и опускается куда слабее и реже, чем нужно, словно ястреб.       Ему нужно сделать что-то, придумать, как вытащить их отсюда, раз уж он ответственен за каждое новое последствие и — куда важнее — за Ганнибала в эту минуту, но он может только пялиться на спокойное лицо, не выражающее страха или боли. Ну конечно, он в отключке. Будет большим благословением, если он очнётся.       Черт, Уилл правда боится за жизнь Ганнибала Лектера больше, чем за что-либо ещё, очевидно, находясь в бегах как особо опасный преступник, хотя перестал считать собственные покушения на втором, — будь у него возможность усмехнуться, он бы так и сделал, но вместо этого получается только сплюнуть кровь на песок; своё не менее плачевное состояние его не волнует.       Вероятно, Уилл должен испытывать что-то ещё, кроме отчаяния, смешанного с мрачной радостью от медленно настигающего осознания того, что в конце концов этот человек принадлежит ему, а не Дракону, Чилтону, Алане, тому парню, ставшему валентинкой, или кучке расфуфыренных ублюдков из высшего общества.       Вероятно, ему должно быть адски стыдно и жаль, но… нет. Уилла можно назвать кем угодно, но не лгуном, поэтому нет, ему вовсе не жаль — разве что потраченное впустую время хочется обменять на неприкосновенную свободу Ганнибала, ведь любой намёк на спокойную и стабильную жизнь сопровождался горьким «здесь должна быть не она», а при каждой чистке зубов приходилось давить на щётку посильнее, чтобы почувствовать знакомый солёный привкус.       Уилл моргает. Чувствует, как на грани затуманенного разума щёлкает запылившийся механизм маятника.       Ганнибал — многоликий монстр, безудержная сила, всепоглощающая жажда и тяга к утолению собственного голода, деструктивная любовь; в него вложено достаточно терминов профессионалами и идиотами вроде Фредди Лаундс. Ганнибал, которого знает Уилл, лежащий сейчас на диком пляже с синими губами и дрожащими конечностями, замерзающий, и тот маленький неправильный мальчик, который остался один тёмной зимней ночью, потерявший всё, что имел, — это две кульминации какого-то сумасшедшего квантового развития, которые были вплетены в гобелен судьбы Ганнибала ещё до его появления на свет, и он не посмеет не пройти их обеих. Не теперь, когда ему есть что терять и когда его есть кому терять.       — Ты будешь последним уёбком, если откинешься здесь, ты понял? — Уилл хмурится и пытается представить, как Ганнибал — тот, что сидел бы в своей дурацкой клеточной тройке, закинув ногу на ногу, — дёргает верхней губой в ответ на грубый тон, чтобы не чувствовать себя одиноким психопатом. — Не вздумай даже, дорогой, я ведь тебя с того сраного света достану.       Нет, это полный бред. Тот Ганнибал, вокруг которого были возведены высокие каменные стены Литовского замка, заросшего плющом за прошедшие десятилетия, чтобы стать его собственным ночным кошмаром, чтобы сделать его тем, кем он является — тем, с кем он сам случился как причина и следствие, — попросту не может позволить себе совершить нечто настолько человеческое, как выдохнуть в последний раз, не отпустив с губ имени Грэма, и навсегда остаться брошенным грузом на берегу Атлантического океана. Не после того, как он буквально выгрызал у Красного Дракона своё величие и сладкие вздохи Уилла, потому что теперь — выбирая из самого меньшего, — Ганнибал задолжал Уиллу синяк под глазом и пару поцелуев на сдачу; а ещё новую жизнь, только с ним, только вдвоём и только навсегда, ту, ради которой Уилл и рванул на встречу с Джеком быстрее загнанного зайца, — если не учитывать то, что его последний шаг был сделан для того, чтобы любую их жизнь оборвать, и вовсе не фигурально, — чтобы после череды неопределённых судьбой или Богом событий класть его крепкие руки себе на талию по утрам на кухне, а не на краю ревущего обрыва.       Вот же блядь. Он ведь правда сделал это, не задумываясь. Просто положил свои руки, измазанные в крови — их и Долархайда, — на кисти Ганнибала и нахально передвинул их прямо на свою талию, заставляя прижаться ещё ближе, а затем заключил его в крепкие объятия, глуша в них боль, и сбросил их со скалистого обрыва к чёртовой матери в бестолковой надежде на иной финал.       Но всё ещё — при всех неудобных обстоятельствах и событиях, которые были эпицентром его жизни из-за Лектера и собственной мании к избавлению от него, при стольких открытых ранах и непростительных ошибок, при Ганнибале, находившемся внутри него на протяжении всего времени, его тронуло только то, как легко Ганнибал перестал бояться потери своей свободы, за которую когда-то пролил немало крови, но не смог побороть мелочный страх показать, насколько велико его желание прикоснуться к Уиллу в самой человеческой манере — так открыто, а Уилл… ну, он уже давно перешагнул все возможные черты и границы, поэтому для пущего ужаса ему не хватило разве что назвать Ганнибала «малышом» и подмигнуть, хватая за задницу.       Уилл чувствует, как головокружение усиливается и падает на спину так, чтобы уложить голову на чужую грудь и слушать тихое дыхание, перебиваемое шумом ветра. Одежда липнет к горящей в лихорадке коже, отчего мурашки пробегают по позвоночнику. Жутко холодно.       Теперь он, наоборот, молится всем существующим богам о том, чтобы Ганнибал не пришёл в себя здесь — впервые за все моменты, когда он желал ему смерти и в ярчайших красках представлял её, — вовсе не потому, что хотел и имел это в виду, а потому что боль и мучения, поджидающие Ганнибала в этом мире, были бы невыносимыми даже эмпатической волной для Уилла, не говоря уже о состоянии самого Ганнибала. Уилл давно понял, что предпочтёт забрать всё плохое себе, чем позволит чему-либо причинить вред этому человеку; исключительно его привилегия.       В ответ на цепочку бессмысленных рассуждений где-то за мозжечком над Уиллом усмехается Рэндел Тир, оставленный на полу прихожей Балтиморского дома — мариноваться перед великим будущим для его трупа, пока хозяин пристанища слишком занят чужими кистями в своих.       И только теперь Уилл осознаёт, что до этого момента в его голове было тихо. Он имеет в виду тишину внутри своего черепа. Абсолютную.       Всё время, начиная от первой поездки в больницу для душевнобольных преступников к Ганнибалу и заканчивая финальными ударами в битве с Красным Драконом, он не слышал ни-че-го. Зеркальный разум, порой барахлящий даже в компании сосен, собак и молчаливого сына, впитывающий в себя любую фразу в её контексте, был чист. Так забавно и отвратительно в то же время — за всю жизнь для этого ему понадобилось лишь выехать из дома; своего дома, который был куплен им же для своей семьи, чтобы мчать в город на превышенной скорости с пониманием того, что он едет увидеть Ганнибала. Не во снах, не на фотографиях в новой газете, не за бронированным стеклом или не во время пряток по итальянским капеллам. Даже не в галлюцинации, где его снова выпотрошит любимая рука! Просто… увидеть. Так как раньше. Так, как видел сотни раз в, казалось, совершенно другой, прошлой жизни, стоя рядом с ним в его кабинете или доме под треск камина. Так, как видел в последний раз, прежде чем потерять на годы и впоследствие стараться вытравить эти образы из головы новыми людьми, самоизоляцией и алкоголем. Просто услышать ровное дыхание, почувствовать цепкий взгляд, почувствовать знакомый запах, который трудно не узнать даже за шлейфом пыли на тюремной одежде.       Он так отчаянно нуждался в подобном тогда, и так же нуждается в нём сейчас — в живом и здравомыслящем, дающем надежду на хороший исход. Что ж. Без труда не выловишь рыбку из пруда? Бред. Уилл замечательный рыбак.       И, вероятно, Ганнибал бы откусил ему правую руку, если бы узнал, каким уязвимым и нежным видится Уиллу, но встреть Уилл мальчика среди сугробов в рваной рубашке — он бы не задумался о сохранности чужого эго и своих рук. Он бы убил каждого, кто причастен к его страданиям, и спрятал бы его так далеко, как только смог. Поэтому Уилл улыбается, подкладывая руку под холодную шею, и делает рывок, чтобы поднять их обоих на ноги. По крайней мере, Ганнибал стоит того времени, что уже потрачено, и что будет проведено в дороге до какого-то безопасного места. К тому же, в его весёлом взгляде — когда он действительно веселится и не сдерживает тихий смех — мерцают крапинки золотого, которые наверняка появились до всяких замков и случайностей.