Перекресток

А вот и новое утро в тёплой, уютной кофейне «Перекрёсток». Жёлтые листья продолжали свой неторопливый вальс на перекрёстке двух улочек, купаясь в свете старомодных фонарей. Лёгким движением руки табличка «Закрыто» сменилась на «Открыто», и колокольчик, как верный страж, пропел свою утреннюю песню, сопровождая скрип открывающейся двери. Первым, как ни странно, пришёл Феликс. Он едва ли спал этой ночью, полностью поглощённый идеями, которые привезла вчерашняя поставка. Столько ингредиентов! Столько возможностей! Его голова шла кругом от восторга, и даже круглая, внушительная цифра в накладной как-то поблёкла и забылась. Ведь искусство, как он всегда восклицал, — бесценно. Тяжёлое, необъятное пальто рухнуло на вешалку, следом — чудаковатый красный шарф в белый горошек, и вот он уже несётся в подсобку, чтобы извлечь оттуда на свет коробки с новыми, волшебными сокровищами. Он видел в них не просто тыкву и корицу. Это была пыльца фей и загадочная чешуя дракона! Его новая рубашка с принтом из крошечных волшебных палочек только подчёркивала это видение: сегодня он был не просто владельцем, а главным магом и чародеем «Перекрёстка». И коробки распаковывались одна за другой, раскрывая свои тайны... Его знаменитые усы подрагивали в такт беззвучно шевелящимся губам — не от нервозности, а от того самого волнительного, щекочущего нутро предвкушения. Руки так и чесались начать творить. В этот день ни Лине, ни Элиану не пришлось бы возиться с настройкой оборудования — Феликс уже всё сделал сам. Для постороннего взгляда это могло показаться странным: владелец, лично копающийся в жерновах? Но для Феликса «Перекрёсток» был не бизнес-единицей, а скорее — статьёй душевных расходов. Его личной мастерской. Алхимической лабораторией, где рождалась кофейная магия. Его собственным, уютным Хогвартсом. Пространство уже было напоено новыми, диковинными ароматами. Блендер превратил тыкву в бархатистое, ярко-оранжевое пюре, от которого пахло детством и пряностями. Феликс, причмокивая, пробовал смесь на кончике ложки, то и дело подсыпая туда облачко коричного порошка. «Вкус осени в чистом виде», — решил он про себя, хотя и понимал, что молоко от такой кислоты может взбунтоваться. Зато какой ароматный чай или сироп выйдет! Палочки корицы уже заняли своё место в одной из огромных прозрачных банок на витрине, став одновременно экспонатом и стратегическим запасом. Рядом, в соседней банке, устроились звёздочки бадьяна, похожие на крошечные деревянные созвездия. И вот, в этот пряный хаос ворвался чистый звон колокольчика. Дверь открылась, впуская Элиана. Он на секунду замер на пороге, его нос непроизвольно сморщился, улавливая коктейль запахов. Всё в нём, от выражения лица до позы, кричало: «Я знал. Я так и знал». Но путь к отступлению был отрезан. Да и смысла спорить не было. — А вот и мой первый верный рыцарь! — прогремел Феликс, и его улыбка растянулась до ушей, а усы завились от восторга. — Скорее мой руки, облачайся в доспехи-фартук и примчись на поле творческой битвы! Нам предстоит совершить невозможное! — О, великие небеса... Да, мой повелитель, — выдохнул Элиан с театральной обречённостью, неохотно подыгрывая и закатывая глаза к потолку, хотя крохотная улыбка всё же дрогнула в уголке его губ. Как всегда, его потрёпанная джинсовка заняла своё место рядом с «медвежьим» пальто Феликса, а сам «рыцарь» проследовал в подсобку, чтобы облачиться в свои «доспехи» — простой чёрный фартук. Тем временем владелец кофейни носился по рабочей зоне, подобно урагану, одетому в клетчатый фартук. На нём он смотрелся на удивление естественно — будто вторую кожу не снимал. Нитриловые перчатки плотно облегали пальцы. Закатанные рукава рубашки с волшебными палочками обнажали предплечья, пока он с виртуозной скоростью отмывал блендер и уже загружал в него горсть рубиново-красной клюквы. — Итак, мой верный вассал! Первое испытание: битва тыквенного пюре с молоком! Испытаем, выдержит ли молочная преданность натиск осенней тыквы! — скомандовал Феликс, размахивая большой деревянной ложкой (появившейся словно из воздуха) как полководческим жезлом. Элиан снова закатил глаза, но уже без тени враждебности — скорее, с привычной, усталой снисходительностью. — Гарантированно свернётся, — проворчал он себе под нос, но руки уже действовали на автомате: молоко налилось в питчер, чайная ложка тыквенного «золота» погрузилась в белую гладь. Началось. И в этот самый момент, словно в идеально рассчитанной комедийной сцене, вновь прозвенел колокольчик. Дверь впустила в бурлящий котёл более маленькую и тихую фигуру Лины. Её зелёные, широко раскрытые глаза с детским любопытством скользнули по фигурам мужчин, а затем — по апокалиптическому хаосу из коробок, пюре и специй на баре. Паззл медленно, но верно сложился. Ага... Вот что Элиан вчера имел в виду под «скоро поймёшь» ... — Хах... Доброе утро всем... Скажите, а халапеньо... в планах нет? — робко пробормотала она, сматывая с шеи огромный клетчатый шарф, похожий на броню от предстоящих событий. Элиан тут же метнул в неё взгляд, который был красноречивее любой таблички: «ЗАМОЛЧИ СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ». — Точно! Перчик! Благословенна твоя память, юная леди! Скорее, занимайте позицию рядом с нашим доблестным рыцарем! — воскликнул Феликс, и в его глазах вспыхнули огоньки нового, ужасающе-прекрасного замысла. Он уже с головой нырнул в одну из коробок, будто археолог, ищущий редкий артефакт, в то время как блендер выл, превращая клюкву в рубиновую пасту, а Элиан мрачно взбивал молоко с тыквой, похожее теперь на жидкость для самого безнадёжного в мире латте. Лина тут же прикрыла рот ладошкой, осознав свою роковую оплошность, и посмотрела на Элиана с таким виноватым видом, словно только что случайно отправила в канализацию не кофе, а его любимые наушники. Тот в ответ лишь повержено вздохнул, взгляд его говорил: «Судьба. Неизбежность». Теперь на вешалке рядом с «медвежьим» пальто и тёмной джинсовкой своё место заняло кремовое стретч-пальто с клетчатым шарфом, похожим на капитулировавший флаг. Девушка напялила свой тёмно-зелёный фартук, заколола волосы карандашом отработанным движением и робко ступила на «поле битвы». В этот момент форсунка в руках Элиана жалобно завыла — пронзительно, как сирена корабля, идущего ко дну. И кричала она, надо признать, вполне справедливо. Как он и предрекал, молоко свернулось, а тыквенное пюре всплыло на поверхность в виде крупных, неаппетитных хлопьев, напоминающих то ли морскую пену, то ли результат неудачного химического опыта. Бариста метнул Феликсу красноречивый, вытянутый в линию взгляд: «Ну что, я же говорил?». — Экая незадача! Казус, одним словом! — театрально воскликнул Феликс, комично почесывая затылок рукоятью деревянной ложки. Но уже через секунду смущение сменилось на его лице неудержимым, сияющим оптимизмом, а ложка взметнулась к потолку, как шпага, указывающая путь к новым свершениям. — Что ж! Значит, судьба уготовила нам чай! И в него-то мы как раз и добавим щепоточку... красного перца для пикантности! — Красный... перец... в чай? — прошептала Лина, прижимая ладонь к груди, будто пытаясь унять учащённое сердцебиение. Её панический взгляд умоляюще устремился к Элиану. Тот в ответ лишь тихо, почти беззлобно усмехнулся, и уголок его рта дёрнулся в чём-то, что было одновременно и сочувствием, и предвосхищением: «Добро пожаловать в мой мир. Держись. Выживешь.» — Конечно, в чай! А куда же ещё, спрашивается! — почти нараспев провозгласил Феликс, наконец-то смилостивившись и выключив обессилевший блендер. — Так, хватай стакан, подари ему ложечку-другую нашего «золотого» пюре, палочку корицы для изящества, залей кипятком, прогрей на пару для полного слияния душ... И затем — венчай творение щепотью перца! Клянусь моими усами, это будет шедевр, перевернувший чайную вселенную! Командовал он, размахивая своей деревянной «шпагой» и уже вручая Лине зловещую, невесть откуда взявшуюся коробочку с красным порошком. Мысленно молясь всем известным и неизвестным божествам о пощаде, она кивнула, зафиксировав на лице натянутую, деревянную улыбку, и стала, к своему удивлению, чётко следовать инструкциям, пока Элиан рядом тщательно отмывал питчер от последствий «тыквенного апокалипсиса». Чай, надо отдать должное, пах на удивление сносно — корица и тыква, казалось, действительно заключили в кипятке нерушимый союз. И вот, с замиранием сердца, она всыпала в стакан щепоть рокового порошка и перевела взгляд, полный немого ужаса, на своего «предводителя». — Замечательно! Браво! Аромат — бальзам для души! — восторженно кричал Феликс, исполняя вокруг стойки какой-то победный шаманский танец с ложкой вместо бубна. И тогда он изрёк то, чего она боялась больше всего: — Ну, а теперь — дегустация! Право первого глотка, как творцу сего напитка, оставляю вам, миледи! Это ваша звёздная минута! Взгляд Лины метнулся к Элиану в поисках спасения. Тот лишь пожал плечами, сложив на груди руки в красноречивом жесте: «Ты сама этого хотела, Зин. Принимай лавры». С выражением человека, идущего к эшафоту, она медленно опустила взгляд на свой «шедевр». Мысленно она уже написала завещание, попрощалась с родителями, мысленно увидела, как её картины выставляют в галереях посмертно... Пальцы дрожали, когда она поднесла стакан к губам. Одно она твёрдо запомнила со вчерашнего дня — только маленькими глотками. Крепко зажмурившись, она издала громкий, решительный «сюрп», втянув в себя жидкость, которая обещала быть чистейшим адом. Сначала — ничего. Только тепло. Она даже слегка расслабилась. И тогда на неё обрушилось пламя. Огненная волна красного перца пронеслась по языку, заставив её зажмуриться так сильно, что в глазах пошли звёзды. Но затем... чудо. Пламя отхлынуло так же быстро, как и накатило, оставив после себя тёплое, бархатистое послевкусие корицы и сладковатое, уютное чувство тыквы. Она опасливо приоткрыла один глаз, словно проверяя, не на том ли она свете. Затем — второй. Выражение предсмертного ужаса медленно сменилось чистым, детским удивлением. — Ничего себе... Я думала, всё кончено, но... это... вполне... сносно, — выдохнула она, и Феликс воссиял, будто ему лично вручили Нобелевскую премию по чаепитию. Не теряя ни секунды, он ловко извлёк стакан из её ослабевших пальцев и сделал собственный, победный глоток, громко и смачно причмокивая. — Это гениально! Совершенство в стакане! В честь его создательницы нарекаю его... «Пламенная Длань Прекрасной Леди»! — возвестил он, уже суя стакан в руки Элиана с немым, но непререкаемым приказом: Оцени. Немедленно. — Длинновато, босс, — тихо усмехнулся тот, принимая эстафету. Он сделал небольшой, но решительный глоток, задержал вкус на секунду и кивнул. — Чёрт возьми. А ведь и правда... неплохо.

***

Гости заведения сменяли друг друга, как кадры в немом кино за окном. Капучино, латте, американо, раф... Напитки рождались и уходили в руки, пока Феликс продолжал свою алхимию в тылу. Клюквенный латте. Раф с брусникой и рябиной. Тыквенный чай с перцем он включил в меню немедленно, украсив его название на меловой доске звёздочкой, как орденом за смелость. В какой-то момент он умудрился добавить в раф крупинки горгонзолы. К священному изумлению Лины и Элиана, результат оказался не смертельным, а даже... пикантно-интересным. Карандаш покачивался в её пучке, как маятник, пока она аккуратно раскладывала в тепловую витрину свежую выпечку — золотистые слоёные слойки, рассыпчатые круассаны, румяные булочки с глазурью. Каждая испускала в пространство дурманящий сигнал: пахло запечённым маслом, корицей, тёплым сахаром. И в этот ароматный хор вплелся чистый звон колокольчика. К стойке, словно тень, подошёл молодой парень — явно студент, сгорбленный под невидимой тяжестью знаний (или просто тяжёлого рюкзака). Тёмно-русые волосы спадали на лицо, почти полностью скрывая его и большие, усталые глаза с фиолетовыми полумесяцами под ними — будто он пытался спрятаться в собственной шевелюре. — З-здравствуйте... — выдавил он, заикаясь на первом же звуке, и смущённо прокашлялся в кулак. — М-можно, пожалуйста, латте... С сиропом... ванильным... Он бормотал так тихо, что Лина инстинктивно склонилась к нему, как к пугливому зверьку. Её улыбка стала ещё теплее, почти излучающей тишину и понимание. Она кивнула, не говоря лишних слов, и пробила заказ. — Конечно! Что-нибудь из выпечки? Всё прямо из печи, буквально минуту назад, — сказала она, сама того не замечая, понизив голос до доверительного шёпота и слегка склонив голову набок. — Выпечку... Н-нет, спасибо... — он потупил взгляд, затем робко поднял его. — А... печенье... то самое, с шоколадной крошкой, у вас... есть? Лина засияла и кивнула, добавляя в заказ легендарное печенье тётушки Агаты. — Обязательно! Скоро всё будет готово. Вы пока устраивайтесь поудобнее, я сама всё принесу, — мягко, но уверенно сказала она, назвав сумму. Студент замялся, в его глазах мелькнуло желание возразить («Я сам!»), но он лишь густо зарделся, кивнул и, неловко шаркая ногами, побрёл к дальнему столику, где мог раствориться в интерьере. — Отлично. Молоко для латте нашего скромняги будешь взбивать сама. Помнишь основы? — спокойно, но без тени сомнения в том, что она справится, сказал Элиан. Он скрестил руки на груди, облокотившись о кофемашину, и его поза говорила: «Я здесь. Я наблюдаю. Но ты — ведущая». Она в ответ испуганно икнула, но где-то внутри уже согласилась: рано или поздно этот момент должен был настать. Сделав глубокий, как перед прыжком в воду, вдох, она повернулась к нему и решительно кивнула — так, что карандаш в волосах снова качнулся. Он слегка усмехнулся, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Легким жестом, будто представляя почётного гостя, он указал на форсунку — того самого блестящего, шипящего «зверя», с которым ей ещё только предстояло заключить мир. — Как мы отрабатывали: сначала — молоко по мернику. Потом — короткий продув патрубка. Погружаешь носик в молоко и держишь питчер под углом. Помнишь про 45 градусов? Если начинает кричать — не дёргайся, просто медленно меняешь наклон, — тихо, терпеливо, почти как заклинание, повторял он инструкцию, наблюдая, как она с опаской наливает молоко и приближается к машине, будто к краю обрыва. — Будешь так на неё пялиться, она решит, что ты её боишься, и сама испугается. Оставишь нашего студента без кофе. Жестоко. Элиан не был бы Элианом, если бы не ввернул колкость. Но к его чести, на сей раз в его сухом тоне сквозила не ирония, а попытка — неуклюжая, как и всё, что касалось прямых эмоций, — разрядить обстановку и помочь ей перестать видеть в технике врага. К своему удивлению, она тихо фыркнула. Непонятно было — от нервного смешка или потому что его сухая шутка таки пробилась сквозь её страх, но она кивнула, набравшись чуть больше смелости. Ещё один шаг. Короткий, резкий продув форсунки заставил её вздрогнуть, будто от внезапного хлопка. Но она не отпрянула. Аккуратно, почти с благоговением, она погрузила носик в молоко, стараясь удержать пресловутые 45 градусов. Её глаза снова метнулись к нему — искали одобрения, якоря в этих сосредоточенных янтарных глубинах. Элиан ответил едва заметным, но твёрдым кивком: «Спокойно. Ты на правильном пути». Её рука опустила рычаг. И первая же «нота», которую выдала форсунка, была чудовищной — пронзительный, скрежещущий визг, от которого у них обоих непроизвольно сморщились лица, будто они услышали, как царапают стекло. Вопль обиженной механической души. Его рука легла на её локоть, мягко, но уверенно скорректировала угол — и почти мгновенно скрежет сменился низким, ровным, почти бархатным шипением, похожим на звук далёкого прибоя. — Вот так... Теперь медленно опускай питчер, следя за тем, как молоко поднимается... Так формируется основа, помнишь? Как мыльная пена в ванне, — терпеливо, почти гипнотически бормотал он, не сводя глаз с её рук. Успокоенная правильным, почти музыкальным гулом, она кивнула, полностью погрузившись в процесс, следя за тем, как белая жидкость начинает волшебным образом вздыматься и густеть. — Хорошо... Теперь держи, пока стенка не станет слишком горячей для пальцев, и выключай. Идеально. — И не забудь протереть патрубок и сделать контрольный пшик в тряпку, а то Феликс, наш главный инквизитор чистоты, тебя живьём съест, — добавил он, и в его ровном голосе прозвучала та самая, редкая, почти неуловимая нота шутки. Снова сложив руки, он наблюдал, как она выключает машину и извлекает носик из сияющего, наполненного пеной питчера. — Э-эй... — тихо фыркнула она в ответ на такую «угрозу», но, что важнее, действительно не забыла про этот священный ритуал очищения. Всё сделала, как полагается, и затем легонько стукнула питчером о стойку, чтобы лопнули последние крупные пузыри. Молоко внутри было далеко от зеркального глянца мастера, но для первого раза — более чем достойно, напоминало бархатистую, уютную пену. Элиан помог ей лёгким движением прокрутить питчер, придав пенке последний лоск, и с глухим, деловым стуком поставил перед ней белый стаканчик, на котором панда, нарисованная её же рукой, теперь, казалось, ждала своего угощения с особым интересом. С благоговейной сосредоточенностью она влила молоко в стакан, и её лицо озарилось такой яркой, чистой радостью, что, казалось, могло бы осветить всю кофейню. — Эспрессо, между прочим, тоже принято добавлять. А то наш студент подумает, что мы перешли на диету из тёплого молока с ванилью. Уснёт тут же за столиком, — не удержался он, слегка ухмыльнувшись и пододвигая к ней крошечный питчер с готовой порцией. Пар, словно душа напитка, вился над тёмной жидкостью, распространяя густой, обещающий бодрость аромат. — Лей в самую середину, одной точкой. Не размазывай, как краску. Тихо посмеиваясь над его вечными подколками, но свято следуя указаниям, она, наконец, завершила свой первый, почти идеальный латте. И в этот самый момент триумфа за её спиной, словно из воздуха, материализовался Феликс... — Сиропчик, между прочим, сам себя не добавит... — раздался голос прямо у неё за ухом, словно с ней заговорило само воплощение кофейного хаоса, материализовавшееся из пара и ароматов. Лина вздрогнула так, что чуть не выронила стакан. Тон его, однако, был беззаботно-шутливым. Его рука протянулась у неё над плечом, ловко плеснув в латте ванильного сиропа ровно столько, сколько было нужно. Со звонким стуком поставив бутылку на место, он фыркнул коротким, ведьминским хихиканьем и выпорхнул из-за стойки самым нелепым галопом, какой только можно вообразить — широко расставив ноги, как краб, и закручивая усы в такт этому «танцу». Лица Лины и Элиана застыли в идеальной гримасе, где смешались испуг, смущение, чистейшее недоумение и уже прорывающийся наружу смех. А Феликс, уже у самой двери в подсобку, вдруг резко остановился, выпрямился во весь рост, отряхнул несуществующую пылинку с рубашки и принял вид самого что ни на есть невозмутимого джентльмена. Затем, как ни в чём не бывало, он обернулся к залу, прямо к столику огорошенного студента, и произнёс, чётко артикулируя: — У вас с ней сегодня кое-что общее, мой юный друг! Она тоже сегодня сдаёт свой маленький, но важный экзамен! И твой кофе — её первая зачётная работа. Будьте добры, оцените по достоинству. И потом обязательно расскажите о своих успехах! — С этими словами он изящно, по-театральному подмигнул и лишь тогда окончательно скрылся в дверном проёме, оставив после себя тишину, наполненную смущением, и двух людей — баристу и студента, — которые сейчас краснели синхронно, и третьего — Элиана, который, наконец, сдался и тихо, но от всей души рассмеялся, уткнувшись лбом в кофемашину. Заказ, как и сироп, сам себя не отнесёт. И потому, всё ещё пылая румянцем, она поставила стакан с ванильным латте на поднос и аккуратно выложила рядом пару печений Агаты — те самых, кривоватых, но от этого лишь еще более милых, в форме сердечек. Под аккомпанемент приглушённого смеха Элиана и меланхоличного ворчания джаза из граммофона (Феликс, конечно, уже успел его включить) она направилась к столику студента, неся поднос перед собой, как щит. Его стол был похож на миниатюрный эпицентр интеллектуального шторма: заваленный конспектами, испещрёнными пометками, а на самой вершине этого бумажного вулкана, как его повелитель, восседал ноутбук с какими-то головоломными диаграммами на экране. Лина замерла в нерешительности, не находя свободного пятачка. Студент встрепенулся и начал лихорадочно сгребать бумаги, что лишь усугубляло хаос, бормоча под нос сбивчивые, смущённые извинения. — Всё в порядке, ничего страшного... — зашептала она, балансируя между желанием его успокоить и не уронить поднос. А Элиан? О, он наслаждался «спектаклем», облокотившись о стойку и прикрыв рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Не со зла — просто эти двое были чертовски умилительны в своей синхронной неловкости. Наконец, им удалось отвоевать у бумажного дракона небольшой плацдарм для кофе и печенья, пока студент всё ещё бормотал извинения. — Правда, всё хорошо, не переживайте. Наверное, экзамены скоро? — тихо спросила она, зажав теперь пустой поднос подмышкой. Студент нервно кивнул, его усталый взгляд скользнул по грудам конспектов и экрану, а слегка дрожащая рука потянулась к стакану. Маленький глоток — и он тихо выдохнул, будто первый раз за день позволил себе передышку. — Да... учусь на программиста... Родители вложили в это кучу денег... вот и боюсь их подвести, — он говорил всё так же тихо, но дрожь в голосе понемногу отступала. И тут его взгляд упал на стаканчик, на маленькую панду. И вопреки всему, на его усталом лице расплылась слабая, но самая что ни на есть искренняя улыбка. — Красиво... Лина на секунду растерялась, не поняв, но затем её глаза тоже нашли рисунок. И она улыбнулась в ответ — тепло, по-домашнему. — Панда... Она... она немножко напоминает вас, в хорошем смысле, — выпалила она и тут же увидела, как его глаза округлились от непонимания и смущения. — То есть! Я не то, чтобы... — она поспешила поправиться, — Просто у вас, ну... круги под глазами. Как у панды. Это... мило. По-своему. Студент тут же зарделся, растерявшись, был ли это комплимент или какая-то шутка. В обоих случаях, впрочем, он был бы невероятно смущен. Он смог выдавить только сдавленный кивок и почти судорожно засунул печенье в рот, быстро жуя и отведя глаза в сторону. Лине тоже стало неловко от выпаленных так не кстати слов, но уже было поздно. Плечи Элиана затряслись в немом смехе, пока он наблюдал «спектакль». — Ой, нет-нет, я ни в коем случае не хотела обидеть, честно! Просто... — она запнулась, нервно теребя край подноса. И, чтобы разрядить неловкость, спросила то, что давно уже следовало: — Вас, кстати, как зовут? — ...Ноа, — едва слышно выдохнул студент, уставившись в стол. Этот шёпот, будто украденный у самого себя, был по-своему очарователен. Затем, словно собравшись с духом, он медленно поднял на неё свои карие глаза, глубокие и усталые, как два осенних озера. — А вас...? — Лина, — просто ответила она, и её улыбка в этот момент была похожа на тот самый первый, неловкий, но такой важный глоток тёплого латте — согревающим и обнадёживающим. Она кивнула на прощание и, всё ещё слегка смущённая, направилась обратно за стойку, оставив Ноа наедине с его кофе, печеньем и маленькой пандой, которая теперь, казалось, улыбалась именно ему.

***

Вечер наступил мягко и незаметно, как это бывает только осенью. Феликс приглушил верхний свет, и кофейня погрузилась в тёплые, янтарные сумерки, похожие на интерьер старой доброй сказки. В таком свете запахи обретали голос. Терпкий дух старых книг и пыльной газетной бумаги — это мистер Талберг не спеша перелистывал страницы у книжных полок. Сладкое, маслянистое дыхание шоколада и сдобы — это студент Ноа, всё ещё сражавшийся с конспектами, изредка прерываясь на печенье. Чистый, почти стерильный запах средства для стёкол и свежего белья — это Элиан быстро и методично протирал столики, готовя «Перекрёсток» к покою. А если прислушаться? Сквозь хрипловатый шёпот граммофона и шелест страниц можно было уловить едва слышное, но отчётливое напевание. Ту самую мелодию про осень и мечты. Она лилась сама собой, как ручей из забытого источника, и янтарные глаза молодого человека, обычно такие сосредоточенные, сейчас смотрели в никуда, утонув в каких-то далёких, личных далях. — У вас очень приятный голос, молодой человек, — тихо, но чётко прозвучал рядом старческий голос. Элиан вздрогнул, будто его застали на месте преступления. Он и не заметил, как запел. Идиот, — отругал он себя мысленно. — Да ладно... Самый обычный, — так же тихо отмахнулся он, пытаясь отгородиться даже от этой крошечной похвалы, как от непрошеного тепла. Мистер Талберг слегка покачал головой, и в движении его руки, поправляющей монокль, была вся вековая мудрость и лёгкая грусть. — Не запирайте его. Голос — не птица, чтобы томиться в клетке, — произнёс он своим неторопливым, выверенным голосом и снова погрузился в чтение, оставив слова висеть в воздухе, как ясную, неоспоримую истину. Элиан замер на мгновение, тряпка в его руке повисла неподвижно. Потом он резко, почти грубо, принялся вытирать следующий стол, но напевать больше не стал. Тишина, воцарившаяся в его уголке, была теперь громче любой музыки.

-Конец 2 главы-