Перекресток

Следующий день нёс за собой прозаичную, но необходимую работу: снять «жуткие» украшения и вернуть кофейне её обычный, осенний уют. Скоро гирлянды из скелетиков будут аккуратно сложены, летучие мышки и пауки упрятаны в картонные коробки. Только тыквы решено было оставить — они ещё послужат на грядущем Фестивале Урожая. — А это куда девать? — в тонких руках Лины замерла целая охапка свечей, извлечённых из резных тыквенных голов. — О, свечечки! Оставь их... Хм, куда бы... — задумчиво пробормотал Феликс, окидывая взглядом пространство. Ему непременно хотелось сохранить их для будущих преображений «Перекрёстка» — свечи, по его мнению, были универсальным элементом магии на все случаи жизни. Его взгляд скользил по полкам, пока не нашёл цель. — На вон те верхние полки, Лина! Сложи в коробку, только подпиши покрупнее: «СВЕЧИ. ОСТОРОЖНО, ВОЛШЕБНЫЕ». С бодрым «Хорошо!» она упорхнула к указанному месту, не заметив, как из заднего кармана её джинс предательски выскользнул и упал её верный спутник — тот самый блокнот со смешными котятами на обложке. Феликс заметил не сразу. Лишь через несколько секунд его взгляд зацепился за предмет, которому не было места на полу. С почти рыцарским реверансом он наклонился, ловко подхватив потрёпанную книжку, и большим пальцем мельком пролистал страницы. Да, блокнот Лины. Её корявый, но старательный почерк был узнаваем с первого взгляда. Однако вместо раздражения от неразборчивых крючков его охватило почти отеческое умиление. Страницы были испещрены тщательными записями: рецепты, инструкции, зарисовки кофейных зверушек. Столько усердия, столько желания учиться... Довольная, одобрительная улыбка расплылась по его лицу. Он перевёл взгляд на Лину, водружавшую коробку на полку, и без лишнего шума положил блокнот на стойку, туда, где она его точно увидит. Не было ни театрального восклицания, ни эксцентричного жеста — только тихая, молчаливая помощь, какой и должна быть опора. — А коробки с этим добром куда, босс? — выдохнул Элиан, с характерным шумом отрывая полосу скотча от последней коробки. — Они точно не влезут в подсобку. Там сейчас и так не повернуться. — Не ворчи, Громовержец! Коробкам уготовано путешествие в вотчину моей дражайшей тётушки, — гоготнул в ответ Феликс, разворачиваясь к нему во весь рост и складывая руки на груди. На сей раз его рубашку украшал жизнерадостный принт с цыплятами. Элиан недоверчиво кивнул, слегка прищурившись. Путешествие к тётке Агате звучало как начало новой, непредсказуемой саги. — А пока давай сложим их у той стены, — скомандовал «цыплячий командир», указывая на конкретное место в глубине зала, где, по его мнению, коробки не станут помехой. Особенно если накрыть их чем-нибудь живописным — старым покрывалом или, что более в его духе, одной из тяжёлых бархатных штор, превратив склад в арт-объект. — Кстати, а вы не видели мой шарф? Я, кажется, вчера забыла его... опять, — сказала Лина, вернувшись к ним после выполнения «супер-задания». Карандаш в её пучке, как маятник забывчивости, тихо покачивался. В идеальном, почти телепатическом синхроне, и Феликс, и Элиан молча, одним движением, ткнули указательными пальцами в сторону одного и того же столика. Там, и вправду, мирно висел её огромный клетчатый шарф, смотревший на хозяйку немым, привычно-укоризненным «взглядом». Не говоря ни слова, она подбежала к нему, зашуршав полами тёмно-зелёного фартука, сорвала шарф со спинки стула и намертво запихала его в рукав своего пальто — на этот раз уж точно не забыть. Хозяин кофейни только добродушно усмехнулся, забавляясь этой ежедневной мини-драме. Элиан же устало покачал головой. — Голова садовая... — беззлобно поддел он, скрестив руки на груди. Фраза повисла в воздухе на секунду. И тут же, словно поймав мяч, Феликс оживился, и в его глазах зажглись знакомые огоньки. — О! Насчёт «садовой» ты, мой друг, попал в самую точку! Это же идеальный повод поговорить о нашем грядущем...

***

— Нет! И ещё раз нет, босс! — воскликнул Элиан, с уже нескрываемым раздражением хлопнув ладонью по стойке, а затем ухватившись за переносицу, словно пытаясь вдавить обратно нарастающую мигрень. — Мы уже нарушаем закон, продавая печенье вашей тётушки! Я ничего не имею против Агаты, но это — прямое нарушение! — Мой друг! Ты говоришь так, будто моя тётушка замышляет отравить полгорода! — почти обиженно воскликнул Феликс, всплеснув руками в драматическом жесте защиты. Уже почти второй час между хозяином кофейни и его бариста кипел нешуточный спор, заставляя Лину вздрагивать от резких интонаций, а гостей украдкой бросать встревоженные взгляды в сторону стойки. — Вы прекрасно понимаете, что я не это имею в виду! Мы не можем торговать продуктами без сертификатов, деклараций, накладных! Любая, самая рядовая проверка — и нам крышка! — слова вырвались у Элиана болезненным стоном. Он сжал переносицу ещё сильнее, не в силах понять, как человек, старше и, казалось бы, опытнее, отказывается видеть такую простую и жёсткую правду. — Но это же домашнее! Выращено своими руками, с душой! Соседи ведь постоянно делятся своим урожаем! — запротестовал Феликс, ещё шире раскинув руки, так что цыплята на его рубашке растянулись в немой гримасе. — Соседи! А мы — кофейня. Предприятие. Здесь другие правила, — голос Элиана, на удивление громкий и резкий, на секунду перекрыл все остальные звуки в зале. Он сам будто опешил от собственной горячности, сделал глубокий вдох и выдохнул, глядя, как лицо Феликса медленно оседает, теряя всё своё привычное сияние. Следующие слова он произнёс уже тихо, устало и почти беззвучно: — Понимаете, проверяющим будет плевать, «своё» ли это и с какой душой сделано. Если нет бумажки — есть нарушение. Мне... мне правда жаль. Феликс действительно поник. Его высокая, обычно такая энергичная фигура, словно сдулась. Он медленно опустился на ближайший стул, сгорбился и принялся задумчиво, почти нервно, теребить кончик уса, который закрутился в непослушную спираль за время спора. В наступившей гнетущей тишине, нарушаемой лишь приглушённой музыкой из граммофона, робко прозвучал голос Лины: — Неужели... ничего нельзя сделать? — она сжимала и разжимала край фартука, будто пытаясь ухватиться за какую-то соломинку в этом море неприятной реальности. — Лина, пожалуйста... Хотя бы ты будь на моей стороне. Вы можете сколько угодно наслаждаться вареньем тётушки Агаты у себя дома... Но продавать мы это не можем. Никак. Если только... — устало, почти умоляюще, бормотал Элиан, бросая на неё взгляд, в котором читалась усталость от необходимости быть единственным голосом разума. Но его тираду перебил другой голос — негромкий, выверенный, прорезавший напряжённую тишину как аккуратный разрез скальпелем. — ...Если только сама Агата не оформит всё должным образом, как малое предприятие или ремесленник. Я прав, молодой человек? — слова мистера Талберга, произнесённые с кабинетной чёткостью, прозвучали в зале подобно тихому, но чистому звону колокольчика. В них не было осуждения, только констатация факта — и едва уловимая нить возможности. Феликс, до этого момента сгорбленный и безмолвный, медленно, будто скрипя всеми суставами, поднял на профессора взгляд. И в его обычно ярких, «шоколадных» глазах, сейчас потухших, мелькнула искра. Не бурная радость, а осторожная, почти неверующая надежда. — Тысячу извинений за столь бесцеремонное вмешательство, — продолжил мистер Талберг, по-джентльменски касаясь пальцами полей своей шляпы. — Не имел намерения никого поучать. Просто... позвольте старому педанту высказать мысль. Агата, насколько я слышал, женщина весьма здравомыслящая. Обсудите это с ней. — И с этими словами, словно поставив точку в дискуссии, он развернулся и неспешно направился к своему столику, где его ждал раскрытый томик Диккенса. Между тремя оставшимися у стойки повисла новая тишина. Но теперь она была иной — не гнетущей и безысходной, а тяжёлой, насыщенной, заряженной невысказанными мыслями и внезапно открывшимся, узким, но реальным выходом. Каждый из них — Феликс, Элиан, Лина — ушёл в себя, обдумывая эти слова, примеряя их к своим страхам, надеждам и пониманию того, что такое «дом» и что такое «бизнес».

***

Прошло некоторое время, прежде чем Феликс обнаружил себя плетущимся в подсобку. Помещение встретило его привычным полумраком и тихим шуршанием их недавно обретённого, ушастого соседа в уютной клетке. Он слабо улыбнулся, медленно подошёл к «маленькому приведению» и плавно опустился на корточки. — Привет, дружище... Не скучно? — прошептал мужчина, осторожно просовывая палец, пропахший кофе и корицей, сквозь прутья. Каспер деловито обнюхал его, а затем, сделав вывод, нежно потерся о подушечку пушистой щёчкой. Зрелище, от которого даже самое стойкое сердце могло бы дрогнуть от простого, чистого умиления. Улыбка Феликса ожила, стала теплее, и он аккуратно, одним пальцем, погладил зверька по спинке. — Ничего, скоро твой новый друг всё уладит, и у тебя будет свой собственный дворец, — прошептал он, продолжая нежные поглаживания. А затем тихо вздохнул. Мысли невольно вернулись к недавнему разговору. Ему и правда стоило поговорить с тётушкой. Обычно это не составляло ни малейшей проблемы. Он обожал их долгие, бессвязные беседы. Агата всегда была ему ближе, чем кто-либо — возможно, ближе родителей в каком-то важном, душевном смысле. Именно к ней он бежал с первыми радостями и бедами юности. А сейчас... сейчас что-то мешало. Что-то тяжёлое и непривычное, похожее на стыд. Спросить совета казалось... неправильным. Словно он, вечный выдумщик и оптимист, признаётся в своём первом, взрослом, некрасивом поражении. В том, что его волшебный мир наткнулся на сухую, бездушную стену правил. Его свободная рука медленно вытащила телефон из кармана джинс. Он открыл контакты. Имя «Тётя Агата» красовалось в самом верху длинного списка, рядом — её фотография: седая, испещрённая морщинками-лучиками женщина с живым, ясным взглядом и открытой улыбкой. Палец завис над кнопкой вызова. Он не дрожал, просто замер, будто между ним и кнопкой лежала невидимая, но ощутимая пропасть из сомнений и страха подвести ту, кто верил в него больше всех. Тяжёлый вздох сорвался с его губ, зашевелив усы. Плотно зажмурившись, будто ныряя в холодную воду, он резко нажал заветную кнопку и так же стремительно поднёс телефон к уху — отрезая этим простым жестом все пути к отступлению. Сначала в трубке долго шли гудки — размеренные, как удары сердца. Она не слышит. Сейчас сброшу. Это знак. Но, прежде чем паника успела оформиться в решение, гудки оборвались. И вот, наконец, из телефона полился её голос — такой домашний, такой тёплый и уютный, что, казалось, в подсобке сразу стало светлее. — Мой эклерчик! Как я рада тебя слышать! Понравились последние печеньки, хороший мой? — залепетала она, и в её интонации звенела неподдельная, сияющая радость, будто его звонок был самым большим подарком за весь день. Её голос обволок его, как самое мягкое в мире пуховое одеяло, с головы до ног, смывая на мгновение всю тяжесть, все сомнения. Он не мог сдержать улыбку — широкой, почти детской, — и бессознательно потер ладонью щёку в жесте смущённого, но безмерного облегчения. — Здравствуй, тётушка, — пробормотал он почти благоговейным шёпотом, прислонившись спиной к прохладной стене. Его пальцы, будто сами по себе, ухватились за пёстрые браслетики из ниток на запястье, начиная их нервно перебирать. — Да, печенья... как всегда, божественные. А форма... сердечки... очень мило... А затем, медленно и неумолимо, как тяжёлая, мокрая туча, на него опустился главный вопрос: как сказать? Мысль о том, чтобы выложить эту проблему, вызвала в груди вспышку настоящей паники — сдавило так, будто он собирался сознаться в чём-то постыдном и неисправимом. Голос его дрогнул, надломился на самом краю, и он выпалил первое, что пришло в голову — банальность, за которой можно спрятаться: — А... как твои дела, тётушка? Что-нибудь новенькое? — Ох, эклерчик, что может быть нового у старушки вроде меня? — прощебетала она своим привычным, суетливым и до боли знакомым голосом. — Всё как всегда: хозяйство, огород, пироги да варенье, болтовня с такими же, как я, да крошки для синичек... — Но глупой она не была. За потоком бытовых радостей её чуткое ухо мгновенно уловило ту самую, едва уловимую, надтреснутую нотку в голосе племянника. Она знала его слишком хорошо. И потому, не делая паузы, мягко, но прямо перешла к сути: — Что случилось, хороший мой? Что-то тебя тревожит. И он замолчал. Настолько непривычно долго, что Агата уже готова была спросить, не оборвалась ли связь. Затем он тихо вздохнул. И ещё раз — глубже, будто набираясь воздуха перед прыжком в ледяную воду. — ...Мне кажется, я не справляюсь, — выдохнул он, и эти слова прозвучали так тихо, так пристыженно-искренне, будто были вырваны из самого нутра. Его рука накрыла лицо, и впервые читатель мог увидеть, как маска непробиваемого оптимизма дала трещину: нижняя губа задрожала мелкой, предательской дрожью, и глаза цвета горького шоколада, всегда такие яркие, на мгновение помутнели от влаги. Но он сдержался. Сглотнул ком. Не заплакал. На том конце провода послышался не вздох разочарования, а тихий, принимающий выдох — звук, похожий на то, как мать притягивает к себе ушибленного ребёнка. — Тише, тише, мой эклерчик, всё хорошо. Ничего страшного не случилось, пока мы вместе. Расскажи мне, что там у тебя, дай старой тётке возможность помочь, — её голос лился мягко, но в нём была стальная, непоколебимая опора из чистой любви. — Я всегда-всегда с тобой, помнишь? Ты же знаешь. Он шумно, почти судорожно вдохнул, чувствуя, как её слова, как прочный канат, вытягивают его из трясины паники. Он знал. Она всегда была тем маяком, к которому он мог плыть в любую бурю. И всё равно... признаться в этом вслух было всё равно что сдирать с себя кожу вместе с бубенцами и яркими красками шута. — Это... это кофейня, тётушка. «Перекрёсток»... — он выговорил название с такой нежностью и болью, будто признавался в болезни близкого человека. — Мне кажется... я его порчу. Я многое делаю не так. — А что значит «так» и «не так», мой хороший? — с тихой, ненавязчивой нежностью спросила она, направляя разговор, как опытный, но бережный психолог. Феликс потер глаза, смахивая набежавшую влагу, и задумался над её вопросом. — «Так» — это... когда всё как должно быть. Когда всё правильно и... и всем хорошо, — пробормотал он, понимая, что объяснение вышло детским, почти наивным. Но иначе описать не мог. — А «не так»... это когда всё ломается. Когда будто... чёрная кошка дорогу перебежала. И пошло-поехало. — И что же принесла на своём хвостике эта «кошечка», эклерчик? — терпеливо, без единой нотки осуждения, продолжила тётушка. В трубке послышался мягкий шорох — наверное, она поправляла очки, будто готовясь к важной, но спокойной беседе. — Ну... Меня снова «унесло»... — начал он, и слова потекли, как из прорванной дамбы. — Накупил украшений, ингредиентов к праздникам... Сумма в накладной... даже называть страшно, просто огромная. Я её оплачу, конечно... Но не уверен, хватит ли у кофейни денег, чтобы дотянуть до Нового года... И ещё... — его голос стал тонким, жалобным, как у ребёнка, признающегося в сломанной игрушке. Низкий хвост на затылке внезапно стал казаться невыносимо тугой удавкой; его рука сама потянулась развязать его, и русые волосы рассыпались по плечам, даря мимолётное облегчение. — ...и ещё, нам запрещено продавать что-либо без лицензий... Поэтому... твои печенья, варенье... я... я не могу их больше... Он не смог договорить, оборвавшись на судорожном, сдавленном выдохе. Колени сами подтянулись к груди, и он съёжился на полу у клетки, превратившись в большой, несчастный комок. Каспер, почуяв напряжение, тихонько вздохнул, и его усики задрожали. — Тише, тише, мой мальчик... Нерешаемых проблем не бывает, — её голос прозвучал не как пустое утешение, а как констатация непреложного закона природы. — Мы со всем разберёмся. Вместе. Хочешь, я приеду? Мы всё обсудим за чашкой твоего кофе. А насчёт этих бумажек... Эклерчик, не недооценивай старуху! Это такие пустяки! У тётушки Агаты и не такие горы на пути стояли! Сертификаты будут. Это я тебе обещаю. Её слова, мягкие, но непоколебимо уверенные, стали тем самым якорем, за который можно было ухватиться. Они мягко, но решительно вытянули его из позы полного поражения. И тогда, сквозь ком в горле, на его губах пробилась улыбка. Слабая, измученная, но первая по-настоящему искренняя за весь этот тяжёлый день. Он кивнул, зная, что она не видит, но как будто скрепляя этим жестом их договор. — Хорошо... Приезжай, пожалуйста... Я... ты мне очень нужна, тётушка, — прошептал он, невольно прижимая телефон щекой, жаждая хоть каплю того тёплого, несокрушимого спокойствия, что исходило из трубки. На том конце сразу же зашуршало — торопливо, деловито. Тётушка Агата уже начала собираться. — Скоро буду, эклерчик! А пока — не грусти там без меня! Ничего, всё наладится!

***

В это время в зале царила... особенная тишина. Не та уютная, наполненная шёпотом и плеском кофе, а тяжёлая, задумчивая, будто воздух после грозы. Элиан не проронил ни слова с того момента, как дверь в подсобку захлопнулась за Феликсом. На каждый робкий, шёпотом заданный вопрос Лины он лишь тихо качал головой — «Не сейчас. Не говори». В конце концов она сдалась и замерла в своём углу за стойкой, наблюдая за ним с немым, щемящим беспокойством, которое распространялось на обоих мужчин. Она всем существом чувствовала, что этот спор был глубже, чем обычные перепалки. Это было что-то серьёзное. Элиан знал, что он был прав. На все сто. Его аргументы были железными. И всё же какое-то сосущее, гложущее чувство — не сожаления, а скорее тяжелой ответственности — давило на грудь. Он не сломал Феликса, он лишь указал на пропасть. Но от этого не становилось легче. Лина всё это видела и чувствовала, но слова помощи застревали у неё в горле, беспомощные и ненужные. Чтобы занять руки и отогнать мысли, она тихонько устроилась в дальнем углу за стойкой, лишь изредка прерываясь, чтобы передать заказы немногочисленным посетителям. А Элиан? Пока его руки на автомате готовили латте и капучино, его мысли были далеко. В какой-то момент он протянул руку к «Уголку потребителя» и снял с полки толстую, потрёпанную «Книгу отзывов и предложений». Он открыл её молча, как священный том. Его тонкие пальцы скользили по страницам, ощущая неровность бумаги, вмятины от усердного нажатия шариковых ручек, шершавость старых, пожелтевших листов. Эта книга была не просто регистратором мнений — это была материализованная история этого места. Первая треть отзывов была даже не о кофейне, а о книжном магазине, что был здесь раньше. Место дышало через эти записи: здесь были и восторженные отзывы о находке редкого тома, и жалобы на цены, и благодарности продавцу... Взлёты и падения, застывшие в чернилах. Наконец, его пальцы долистали до свежих, ещё пахнущих бумагой страниц. До отзывов о хэллоуинском меню. Люди, на удивление, отзывались о «творениях доктора Франкенкофе» более чем благосклонно. «Спрут-раф — это что-то!», «Поцелуй Вампира согрел душу», «Латте Арахны — и страшно, и вкусно!». Янтарные глаза Элиана медленно, вдумчиво скользили по строкам. Он вчитывался. Не в слова, а в то, что стояло за ними — в ту самую радость, удивление, тепло, которые Феликс, своим безумным, безрассудным, гениальным образом, дарил людям. И это знание падало в его душу тяжёлым, противоречивым грузом. Внезапно Лина встрепенулась. Её зелёный, светлый взгляд метнулся к той самой, особенной полке. К коробке. К той, на крышке которой её корявым почерком было выведено: «СВЕЧИ. ОСТОРОЖНО, ВОЛШЕБНЫЕ». Идея вспыхнула в её голове ярко и мгновенно, как разгорающийся фитиль. Она прозвучала в унисон с голосом Феликса, который всегда звучал у неё внутри: «Атмосферу, друзья мои, можно создать из любого подручного материала! Нужны лишь усилие и капля веры в волшебство!» Она буквально взлетела со своего места, помчавшись к полке. Элиан, обычно столь внимательный, сейчас был погружён в свои мысли так глубоко, что не заметил, как напарница ловко стащила коробку и нырнула в её содержимое со всей грацией мешка с картошкой (едва не опрокинувшись вместе с ней). А в следующее мгновение она уже носилась по залу — живой, стремительный вихрь, вызывая удивлённые взгляды и зарождающиеся улыбки гостей. То тут, то там, на подоконниках, пустых столиках, у книжных полок, появлялись те самые «волшебные» свечи. Свечи были самые обычные. И в то же время — самые что ни на есть волшебные. Потому что волшебство — это не свойство предмета, а намерение, с которым его используют. Нужно лишь уметь его увидеть. Она зажгла каждую, одну за другой. Маленькие огоньки затанцевали, отбрасывая тёплые, живые тени на стены. Затем она немного приглушила верхний свет, и эти танцы стали главным спектаклем в зале. И, наконец, чуть прибавила громкость на старом граммофоне — меланхоличный джаз полился чуть увереннее, заполняя пространство между всполохами пламени. И только тогда, почувствовав эту резкую, чудесную перемену в самом воздухе, Элиан поднял голову от Книги отзывов. И замер. Вся кофейня погрузилась в гипнотический танец света. Не в яркое сияние, а в тёплое, дышащее марево из десятков маленьких солнц-светлячков, рассыпанных по подоконникам, столикам, полкам. Их отражения плясали в стёклах витрин и в янтарных глазах потрясённого Элиана. Лица гостей, озарённые этим мягким, живым сиянием, казались другими — более задумчивыми, умиротворёнными, обманутыми простым волшебством тепла и тени. А в центре этой тихо пылающей вселенной, в обрамлении колеблющихся бликов, стояла она. Совсем не грандиозная волшебница, а девушка в зелёном фартуке, но её улыбка в тот момент сияла ярче и чище любого пламени. И Элиан... он не мог отвести от неё взгляда. Широко распахнутые янтарные глаза видели не Лину-бариста, а самого духа этого места — созидательного, наивного, бесстрашного, способного в ответ на тяжёлые слова и мрачные мысли ответить немым, но оглушительно красноречивым действом: «Смотри. Вот он, свет. Он всегда здесь». И в этот самый кульминационный миг, словно на сцену по режиссёрскому знаку, из подсобки вышел Феликс. Он замер на пороге, совершив половину шага вперёд и застыв в нём, как персонаж старой фотографии. Его взгляд, ещё недавно потухший, скользнул по танцующим огонькам, по озарённым лицам, по стоящей в эпицентре Лине... и по Элиану, который смотрел на неё так, словно впервые увидел что-то по-настоящему важное. Если бы не полумрак, они бы заметили крошечную, почти невесомую слезу, замершую на ресницах его левого глаза. Его ученица сейчас светилась ярче любого учителя, и в нём вспыхнула гордость — чистая, самоотверженная, сияющая. Не за себя. За неё. Потухшие глаза зажглись вновь, их шоколадный оттенок посветлел, став почти карамельным, а под знаменитыми усами уже расплывалась широкая, беззащитная и оттого невероятно искренняя улыбка. Его признание не требовало слов — это был тихий, но безошибочно читаемый кивок. Ты сделала это. Ты всё исправила. И Лина, казалось, в ответ засияла ещё ярче, впитывая это молчаливое благословение. Волшебство было заразным. Гости расплывались в улыбках, чувствуя, как знакомый уют и тепло возвращаются в зал, согретые не только огнём, но и этой тихой радостью. Мистер Талберг тихо вздохнул — звук глубокого удовлетворения — одобрительно улыбнулся и с почти ритуальной нежностью опустил свою шляпу на стол, будто снимая шляпу перед маленьким чудом. Инесса оторвалась от блокнота, наблюдая за сценой с заворожённым, немного отстранённым выражением — она видела не просто уют, а явленную музу, живую, дышащую плотью вдохновения. Ноа ещё не пришёл, но, будь он здесь, наверняка застыл бы с раскрытым от немого, приятного изумления ртом. Почти как Элиан. Он по-прежнему не сводил с неё глаз. Он чувствовал, как что-то глубинное, твёрдое и холодное внутри него дрогнуло, дало трещину, и сквозь неё пробился первый, смутный, но неотрицаемый луч тепла. Он ещё не понимал, что это, но уже не мог это игнорировать.

-Конец 4 главы-