Треугольник в три акта

С тех пор прошло две недели. Уилл не отвечал на звонки.Он ходил в школу другой дорогой. Он стал призраком в собственной жизни. Однажды вечером, когда Джойс была на работе, а Джонатан уехал куда-то с Нэнси, в дверь постучали. Уилл открыл. На пороге стояла Оди. Она была одна. В руках она держала тарелку, накрытую салфеткой. -Привет, Уилл, — сказала она. Уилл молчал, не зная, что сказать. -Можно войти? Он отступил, пропуская её. Она прошла на кухню, поставила тарелку на стол и откинула салфетку.Под ней лежала стопка идеально золотистых вафель. Пахло ванилью и домашним теплом. -Я приготовила, — сказала Оди просто. — Для тебя. —Почему? — хрипло спросил Уилл. Оди подошла к нему близко. Она посмотрела ему прямо в глаза своими большими, карими глазами, такими похожими и такими разными от глаз Майка. - Потому что тебе было больно. Потому что он причинил тебе боль. И… потому что мне тоже было больно. -Он же твой… всё, — выдавил Уилл. -Да, — согласилась Оди. -Но это не делает его правым. Границы… -она нахмурилась, подбирая слова, — должны защищать, а не ранить. Его границы — ранят. Тебя. И.,. теперь немного и меня. Она протянула руку и очень осторожно, почти не касаясь, провела пальцами по его щеке, где когда-то высыхали слёзы. -Я не понимаю всё, что ты чувствуешь. Но я вижу боль. И мне жаль. Уилл смотрел на неё,на эту странную, сильную девочку, которую он когда-то считал соперницей. И впервые за долгое время в его груди что-то оттаяло. Это не была надежда на любовь Майка. Та надежда умерла в той пыльной комнате, раздавленная страстью его поцелуя с Оди. Это было что-то другое. Возможность того, что не всё потеряно. Что кто-то видит его боль и не считает её «ненормальной». -Спасибо за вафли, —тихо сказал он. Оди кивнула. Она постояла ещё мгновение, затем развернулась и пошла к выходу. На пороге она обернулась. -он не приходил? Майк? Уилл покачал головой. -а он.. он боится, — сказала Оди, и в её голосе прозвучала та же грусть, что и тогда. - он боится тебя. И боится себя. Это не оправдание. Это… объяснение. Она ушла. Уилл сел за стол и взял вафлю. Она была тёплой, хрустящей по краям и мягкой внутри. Он отломил кусочек и положил в рот. На вкус она была сладкой, знакомой и бесконечно грустной. За окном сгущались сумерки. Где-то там были Майк и Оди, со своей вселенной, полной страсти, непонимания и своих ран. А здесь был он, Уилл Байерс, одинокий, сломленный, но всё ещё дышащий. С вафлей в руке и с крошечной, хрупкой искрой чего-то, что, возможно, когда-нибудь станет исцелением. Он доел вафлю, вытер пальцы и подошёл к мольберту. На нём был чистый лист. Он взял карандаш. Он ещё не знал, что будет рисовать. Но он начал проводить линии. Слабые, неуверенные. Но линии. Первые после долгого застоя.