И рана, и меч

      — Я люблю тебя, — сказал Майк, стоило Уиллу зайти в его комнату с позвякивающим от чашек и блюдечек подносом в руках.       Уилл, в свою очередь, опустил крепко удерживаемую ношу на кровать и только собрался аккуратно усесться рядом, чтобы ничего не пролить, как устало вздохнул и щёлкнул пальцами, будто что-то понял, а после поднялся обратно, говоря:       — Я забыл добавить сахар в твой чай, погоди секунду.       И вышел из спальни, очевидно, за привычными четырьмя кубиками для Майка, оставляя его в одиночестве с наполненными фарфоровыми чашками, остывающими кусочками яблочного пирога для двоих и признанием в воздухе. Пар прорывался клубьями из горячего чая, поднимаясь вверх и размываясь, наверное, ближе к потолку. Майк дальше не наблюдал.       Так было из раза в раз. Лишь сегодня он сказал Уиллу, что любит его, уже тридцать два раза, хотя ещё даже не начало вечереть — не счесть, сколько он признавался ему за всё время, прошедшее с первого откровения. Только почему-то Уилл исправно не обращал на это ни малейшего внимания, продолжая заниматься своими делами.       Ни впервые, ни сейчас он не отказывал ему и не выражал неприязни. Уилл просто продолжал быть — разговаривать, если до этого рассказывал историю, водить карандашом по бумаге, если рисовал картину. Не прекращал убираться или улыбаться ему, не вёл бровью и не выдавал себя дрогнувшим уголком губ или сморщенным носом — ничего из этого, лишь абсолютное, без малейших изъяна и недочёта, позволяющих понять чуть больше, безразличие.       Ровно как сейчас, когда Уилл ушёл за сахаром и вернулся с ним и чайной ложкой в руках. Всё же усевшись, он наклонился к подносу:       — Вот, — сказал Уилл, опуская спрессованные кубики в чайную гладь и тревожа пар движением, а после, поправив подушку за спиной, взял свою чашку.       — Спасибо, люблю тебя, — поблагодарил Майк, забирая ложку и размешивая сахар самостоятельно.       — Не за что.       Уилл беззаботно улыбнулся, пропуская очередное слово, как если бы услышал на его месте чихание. Хотя нет, тогда бы он сказал ему «будь здоров».       Поднял глаза, забавно моргнул, когда спрашивал бы, не заболел ли он. Пригрозил миссис Уилер с бездонной аптечкой на любой случай и возможностью кого-нибудь заразить, но сам бы, как всегда, ни на сантиметр не отдалился бы, словно для него это правило не работало.       Удивительно, как чихание способно сыграть большую роль, нежели оглашение важнейшей тайны.       — Есть, — немного невпопад сказал Майк спустя минуту.       Уилл непонятливо повернул голову, чуть не наклоняя чашку вслед, из-за чего всё могло пролиться, но, слава богу, обошлось.       — В плане?       — Есть, за что, — тридцать четвёртое «…любить» осталось при Майке.       Впрочем, к концу дня он наверстает всё, что умолчал, ведь так было всегда. С момента, как Байерсы переехали к ним, Майк стал увереннее, видимо, подпитываясь стенами родного дома, что внушал безопасность.       Или ему было страшно и тошно от себя в прошлом, беспричинно бросившего Уилла на произвол чужого штата и неопределённого одиночества — нет новой партии, нет старой, нет ничего, и есть эгоистичный Майк, выклянчавший идиотское обещание, но нарушивший своё.       В последние месяцы совместной жизни Майк проявлял всё, что душил в себе ранее, искренне стараясь загладить вину, компенсировать испорченное и обнадёжить на выстраивание нового, что не окажется хуже старого и привычного.       Однако Уиллу, как оказалось, немного не до этого.       — Тебе было бы настолько лень спускаться за сахаром самому? — рассмеялся Уилл, запивая съеденный ломтик яблока с верхушки пирога несладким чаем.       Было несложно залюбоваться, как от поднятых уголков уилловых губ расходилась безмятежность. О, Майк умел определять каждую эмоцию лучшего друга, просто взглянув на чужие — родные — губы. В этом у него имелись насмотренность и профессионализм, взращённые годами рассматривания.       Уилл мог не смотреть на Майка, пряча взгляд, мог заламывать пальцы, чтобы после ими сжимать ноги от нервозности. Мог покачиваться в воодушевлении и размахивать руками во время разговора.       Но понять, что ему больно, а не просто грустно, можно лишь по левому кончику губ, оттянутому вниз.       Или определять степень его вовлечённости в разговор по тому, насколько сильный изгиб. Прямая полоска всегда означала, что Уилл никого не слушал, витая где-то в своих мыслях.       Отличить радость от неловкости, сопротивление от сомнения, обиду от усталости… Уилл достаточно хорошо умел себя прятать, и Майк знал об этом, и Майк боялся, что когда-нибудь не отличит. Секундно спутает такие разные сейчас чёрный и белый, слишком поздно заметив разрыв между ними, смешавший всё в серый. Поэтому он учился Уиллу, да, он первопроходец и первооткрыватель, он всегда первый с Уиллом.       И всё равно перепроверял свои знания по губам. Так надёжнее.       — Да-а, это же вставать, идти по ступенькам сначала вниз, потом вверх, потом обратно ложиться, — заныл Майк. — И я просто люблю, когда ты заботишься обо мне. Люблю тебя. Но больше мне нравится заботиться о тебе. Но всё равно.       В задумчивости он звучал отрывисто.       — Кто бы сомневался, Майкл, — губы приоткрылись в очередной улыбке — Уиллу хорошо.       Значит, хорошо и ему тоже. Майк наконец откусил пирога, проигнорировав вилку и ухватив кусок рукой.

***

      Майк практически никогда не трогал.       Постоянно говорил, тараторя всякую чушь и заменяя знаки препинания на «люблю тебя», что Уиллу, наверное, приходилось вычленять полезную информацию буквально с титаническим усилием. Майк сам бы не смог себя слушать, в самом деле так. А Уилл слушал всё, всегда и даже в толпе людей в первую очередь его, но, конечно же, пока речь не заходила о чувствах. В остальном Майка воспринимали абсолютно полностью.       Откровенно пялился, пока рассматривал и наполнялся умиротворением от вида Уилла в его доме: моющего с ним в четыре руки посуду, достающего пиалы для ужина с верхней полки, явно зная, где и что находится, словно всегда с ним, с Майком, жил. От вида Уилла в его куртке, потому что нужно было быстро выскочить на улицу и помочь их родителям с пакетами, и та оказалась ближе всех.       Привлекал внимание, стоило кому-то завладеть фокусом Уилла чуть больше, чем на минуту. Перебить собеседника, будь то Лукас или, прости господи, Нэнси; посмотреть так, чтобы у каждого выработался рефлекс освобождать ему место рядом с Уиллом, — всё получалось как-то без его осознанности, прорываясь инстинктами и оборачиваясь необходимостью для того, чтобы иметь возможность дышать полной грудью.       Иногда Майку казалось, что он совершенно беспринципен в своей ревности к Уиллу.       Он разрывался лаем и злобой, когда кто-то касался его Байерса.       Но вместе с тем не касался сам, вновь оставляя любимого человека изолированным от других.       Исключением была лишь Холли, отказать которой Майк не мог ни в коем случае, хотя иногда хотелось просто до безумия. Чем больше дней, а впоследствии и месяцев Уилл проводил с ней, помогая с уроками и рисованием, Майк ревновал.       Поначалу довольно искусно обманывал себя, что тот стал его младшей сестре больше старшим братом, чем он сам, однако в конечном итоге принял истину — мелочную и жалкую, прямо как Майк. Приоритет Уилла менялся на Холли, смещая его вниз по списку.       Но в кого он превратится, если начнёт соревноваться с ребёнком? Тем более когда этот ребёнок — Холли Уилер, и винить её не в полномочиях Майка.       У всех Уилеров на роду написано любить Байерсов, и Холли, как и ожидалось, не исключение. А отец… Отец просто приблудный.       Просто так вышло, что в семье Уилла меньше людей, отчего на каждого лича из семьи Майка их не хватит ну никак, а животрепещущая потребность в филактерии от этого никуда не пропадала.       У Нэнси был Джонатан, мама считала миссис Байерс настолько близкой подругой, что позвала их к ним домой, Майк не видел смысла без Уилла, а Холли оставалась без своего сосуда. Довольно жестоко бросить детскую душу оставаться бездомной, поэтому Майк изо всех сил терпел и мирился с новым укладом.       Как сейчас, например, когда они с Уиллом договорились продумать вместе новую кампанию, но всё оборвалось, когда Холли вернулась от подруги и спросила Уилла, не умеет ли тот плести фенечки, чтобы помочь ей. Разумеется, он умел всё и даже больше — любое творчество его стезя, и ему совсем не было жаль уделить младшей сестре своего лучшего друга, что одержимо его любит, всё свободное время.       Поэтому Майк сидел на диване рядом с устроившимися на полу Уиллом и Холли, подсчитывая утекающее время, которое они могли бы провести наедине.       Холли постоянно прикасалась к руке Уилла, когда опиралась на него, чтобы присмотреться поближе к плетению. Хлопала в ладоши, стоило заприметить появляющийся узор, и тут же бросалась обниматься, а Уилл заботливо гладил её по волосам. Он выглядел — и был — самым лучшим старшим братом, самым настроенным на поддержку и защиту любимых, а особенно на фоне Майка.       Омерзительно завидующего той лёгкости, с которой Холли могла трогать наполовину своего Байерса и оставаться полностью спокойной. И не причинять, вероятно, этим дискомфорт Уиллу.       Сложно сказать, согласился ли бы тот на физическую близость, зная о любви Майка, про которую он никогда не ленился напомнить. Ведь разница между тем, чтобы слушать и чтобы чувствовать — через одежду или голой кожей, где заканчивался рукав кофты и начиналось тёплое запястье, прячущее пульс, — непозволительно колоссальна.       Уилл был вместилищем его души, её владельцем, и хранил он её надёжно, но как-то так получалось, что главным условием становилась физическая дистанция между Майком и его сутью — Уиллом. Так и не дающим того, в чём Майк столь сильно нуждался. Любви большей, чем просто дружеская.       «Довольствуйся имеющимся. Угомонись», — мантрой скандировал Майк, пока душил тягу убрать нитки из рук Уилла и расцеловать его ладони, прижимаясь губами к выступающим костяшкам. Боже, он в шаге от того, чтобы начать пожирать его, пряча под своими рёбрами и стенками сжимающегося от голода желудка.       — У меня есть бусинки, приделаем их к концам? — с излишним энтузиазмом сказала Холли, неожиданно подскакивая и заранее клонясь в сторону лестницы.       — Конечно, доставай все, подберём подходящие, — одобрил Уилл, и та уже неслась к себе в комнату за шкатулкой. Которую, между прочим, дарил ей Майк, выбирая вместе с Уиллом.       В минуту отсутствия сестры он решил переброситься хотя бы парой слов с лучшим другом, чтобы дотерпеть до окончания этой незапланированной экзекуции, во время которой нельзя было сказать лишнего:       — Покажешь, что получается? — Уилл кивнул на его просьбу и протянул фенечку. Майк забрал её, ненароком задевая чужую ладонь своей и рассыпаясь в пыль за одно лишь мгновение. — У тебя золотые руки, — хвалил он с искренним восхищением, еле сглатывая резко сгустившуюся слюну. — Ты всё что угодно сделаешь, я так тебя люблю за это.       — Она даже не до конца готова, — смущённый комплиментом отпирался Уилл, закусывая изнутри уголок нижней губы. Практически незаметно, но только если смотрел не Майк Уилер.       — Тем более волшебно.       — Спасибо.       Майк вернул изделие красному до кончиков ушей Уиллу, как раз когда Холли вернулась с гремящей от перекатывающейся фурнитуры шкатулкой, что-то лопоча о необходимости перестать ей уже наконец терять вещи на видном месте. Не сдержавшись, он хмыкнул мысли о том, что у неё с Уиллом в этом плане гораздо больше общего, чем они подозревают.       Что ж, терпение и смирение ему помощники на этой извилистой дорожке.

***

      В одну из попыток получить хотя бы отказ Майк поддался слабости и не оставил признание мимолётно развеивающимся между ними. Он набрал побольше воздуха в лёгкие и, захоронив остатки своей гордости, чтобы поднять из-под земли давно забытую смелость, прокричал Уиллу в самое лицо: «Я люблю тебя!»       Майк не думал о том, что, возможно, мимо подвала мог проходить кто-то из их семей или, чего хуже, он настолько громко это произнёс, что было слышно даже на втором этаже. Какая к чёрту разница, кто ещё узнает, если самый главный человек, тысячу раз ставший свидетелем его откровения, кажется, так и оставался в неведении, не выражая никакого интереса.       Но Уилл лишь отошёл слегка в сторону, завертел растерянно головой и спросил, не видел ли Майк его альбом с животными — ему хотелось порисовать соседскую кошку. Вот и всё.       Занавес. Настал антракт циркового выступления имени Майка Уилера.       Майк даже не распсиховался, как ожидал сам от себя, просто помог другу найти его затерявшийся альбом, чтобы после сидеть рядом с Уиллом на траве, пока тот делал наброски носящегося по лужайке Снежка. Дурацкое и банальное имя для чёрного кота. У Майка от него дёргался глаз; как минимум, всю следующую неделю точно, приправляясь воспоминаниями о грёбаном снежном бале, во время которого он, пожалуй, впервые и ошибся в своих выборах.       Но больше всего Майка выворачивало от себя.       Винить Уилла не то, что не хотелось, это претило всему нутру Майка. Разве тот мог быть виноват в своём нежелании рушить их выстроенную годами связь? Отнюдь.       Уилл не избегал его, не одёргивался от ужасающе редких, незначительных на первый взгляд прикосновений и не разрывал зрительного контакта, когда Майк несдержанно засматривался на него слишком долго. Он оставался непоколебимым в своём безмолвном принятии Майка. Поэтому Уилер наслаждался предоставленной возможностью выплёскивать своё чувство хотя бы так — безответно, но и без последствий.       Был благодарен за то, что Уилл позволял ему не разлагаться в одиночестве, а немо соглашался с непримиримой потребностью Майка любить его.       И никого больше, потому что он пытался, и толку ему не было. Не было в голове Майка того самого «дзынь», оповещающего о том, что он не проживёт без любви к Эл. Что он является любовью к ней — этого не было.       А с Уиллом было.       Он не знал, плохо ли, хорошо ли, что в нём не находилось от столь сокрушающего осознания ни стыда, ни сожаления, однако Майк не сможет отказаться от всего, что ощущал, даже если ему предстоит остаться тенью навечно. Только если Уилл не запретит ему приближаться, раскрывать свой бесполезный рот с надоевшими — это слово пугало Майка — «люблю люблю, люблю». В таком случае Майку придётся покориться воле Уилла.       Даже если свою любовь к нему Майк считал единственным оставшимся в нём достоинством — ведь Уилл достоин всего восхищения, существующего в этом мире. И в остальных параллельных, вымышленных и даже тех, что ещё не успели зародиться.       Поскольку если Майк вновь причинит своей любви боль, как это неконтролируемо выплеснулось из него в Калифорнии, то ему останется лишь уговорить Уилла справедливо задушить его собственными руками, ибо последнее, чего он хотел, — портить намучавшемуся другу жизнь ещё больше.       Даже если они не возлюбленные — односторонне возлюбленные, — они всегда будут друзьями, лучшими друзьями и родственными душами.       Ещё Майк до одури не хотел, чтобы какой-то встречный-поперечный извратил его любовь, сведя её к чему-то… структурному. Будто у этого чувства мог иметься иной фундамент, кроме Уилла, которого Майк любил просто за то, что он — это он. Банально, вульгарно, клишированно и много как ещё, да, Майк успел засомневаться, а точно ли писательское ремесло в перспективе — его будущее.       Только настоящее от этого не менялось, и чем проще слова, тем ближе суть, не так ли? Майк любил Уилла вне зависимости от того, как тот одевался, какую песню назвал бы любимой и что за направление творчества помимо рисования бы выбрал. Бесконечное количество обликов — и всего одна сущность, вросшая в Майка всеми корнями.       Заполонившая от края до края, отчего не воспринимающаяся ничем другим, кроме продолжения самого себя. С Майка спадал тяжеловесный булыжник, когда Уилл был рядом, позволяя чувствовать себя поистине полноценным и довершённым, готовым на всё.       Однако ему всё так же было страшно спросить, почему Уилл игнорировал, — на подкорке. А признаваться сложно лишь первые раз пять, когда надежда ещё имела запас кислорода, чтобы вопить и трепыхаться, выкручивая конечности и затягивая их в пульсирующие узлы.       После подвального провала Майк задумался, а выдержит ли он отвержение, как себе представлял. И пришёл к выводу, что чуть не совершил в то летнее утро фатальную ошибку, которая сломала бы в нём всякую опору.       Лучше если его слова продолжат пропускать мимо ушей, не отрезая тонкую ниточку, на которой держались хлипкие двери разнообразия, установленные той самой бесплодной и умершей надеждой. Вдруг, вот так нежданно-негаданно, спустя ещё десять тысяч «я люблю тебя», Уилл наконец-то ответит, что он тоже. Неважно, настолько ли сильно, как Майк его, главное, чтобы достаточно для желания хотеть быть с ним — делить судьбу на двоих.       Только бы по ту сторону над дверным проёмом не оказалось гильотины, обрушивающейся как по команде на вошедшего и ничего не подозревающего Уилера. Взаимность из жалости, уход через время к настоящей любви — смертоносное лезвие, нависшее над шеей Майка и неосознанно наточенное Уиллом заранее.       Ведает ли он, сколько власти над Майком в его дланях?

***

      Аптечка всё-таки понадобилась, ведь Майк решил, что он самый умный, когда в эту несусветную мартовскую холодину вышел на улицу в одной кофте. Что ж, полбеды с переохлаждением, но ослабший иммунитет не сумел справиться с простецкой болячкой, которую Холли подхватила в школе, а после торжественно наградила ею брата.       И если бы не Уилл, Майку было суждено скрючиться и умереть прямиком на кровати — сил не хватало даже перевернуться, не то что справиться с рутиной. В горло будто вбили гвозди и заставили залить раны ацетоном, а глаза выдрали и засунули обратно в глазницы — больно и противно. Голова… Её не было вовсе, или она застряла в межмирье и подвергалась истязаниям.       Уилл воинственно отбрил любые протесты, что он тоже, между прочим, может заболеть, разругавшись с каждым взрослым в их доме — не только с родителями, даже Нэнси и Джонатан высказались, — отстояв-таки своё: Уилл временно переехал к нему в комнату из подвала, устраиваясь на полу.       Он делал всё, полностью забирая ответственность на себя.       Ежечасно, практически не смыкая ночью глаз, измерял Майку температуру и проверял самочувствие, по графику пичкал необходимыми таблетками и сиропами, переодевал его и менял постельное. Боже, он даже кормил его раньше, чем поест сам. Нисколько не брезговал, когда помогал мыться и справлять нужду полубессознательному Майку, словно не было ничего важнее, чем его состояние.       Однако вчера, на третий день, всё стало только хуже, и отметка на градуснике не опускалась ниже тридцати девяти с самого вечера и до утра. Майк с трудом вспоминал, что тогда происходило, но ему не забыть, как Уилл не отходил от него ни на шаг, переживая за десятерых и постоянно пытаясь сбить температуру, обтирая его холодной водой со спиртом.       И даже когда Майка тошнило, тот не отстранялся и гладил его спину как ни в чём не бывало, после всё начисто убирая и не говоря при этом ничего, что хотя бы намекнуло на возможное недовольство. Считал ли Уилл его таким же продолжением себя, как это делал он, отчего отвращение вырождалось бесследно?       Майк никогда не чувствовал себя таким любимым. Никогда, как после этой бессонной ночи, когда наконец засыпал в восемь утра на коленях Уилла, неудобно устроившегося у изголовья кровати — просто чтобы удобно стало Майку. Он не произносил «люблю», но, кажется, вшивал саму сакральность слова — не обязательно романтическую, но несомненно семейную — в каждое действие и жест, обращённые к Майку.       Плевать, что Уилер имел пресквернейший вид, неловкий и в некотором смысле наверняка позорный, но он будет лелеять воспоминания о подаренной ласке всю жизнь — сколько ему отведено. Боль являлась мизерной платой за внимание и прикосновения Уилла, безотчётно даримые для облегчения.       — Люблю, — разбито выдохнул Майк и тут же почувствовал пальцы в своих волосах, поглаживающие и нежные.       Проснулся Майк поздно — оно и предсказуемо, — всё ещё лёжа на половине тёплого тела рядом. Уилл совершенно не сдвинулся за время сна, оставаясь другу подушкой до самого конца. Спустя мгновение он уже выбирался из беспамятства, разбуженный копошением сбоку, и рефлекторно проверял лоб Майка.       — Доброе утро. Вечер, — поправил Уилл сам себя, а после произнёс с улыбкой, которую Майк, к сожалению, не мог разглядеть из-за положения: — Жар спал, ты идёшь на поправку.       — Доброе, — слабо прохрипел он, прогоняя лёгкую горечь от мысли, что с его выздоровлением они вернутся в исходную точку.       — Я сделаю тёплый чай, потом ванная и следом завтрак, хорошо?       — Хорошо, любовь моя.       Майк напоследок вжался лицом в бок Уилла, так приятно им пахнущий, обещая, что наругает себя за вольность, когда разум полностью прояснится. Сейчас он просто болен — болен неизвестной заразой, безумством и хронически лишь Уиллом. Ведь если всё остальное излечимо, то его зависимость от своего сердца — нет.       За те считанные минуты, пока Уилл выпутывался из его жадных объятий и спускался заваривать ему чай, Майк успел размякнуть, перекатившись полностью на место, до этого занятое и нагретое другим. Дрянность горла и головы совершенно забылись, такие неважные и малозначимые, что хотелось смеяться вопреки дискомфорту.       Так немного ему нужно… Совсем чуть-чуть, и он уже не умирающий, а восходящий к зениту своего личного счастья, касающийся губами наволочки пропахшей Уиллом подушки.       Уилл вернулся с едва дымящейся кружкой, всего одной, наверное, даже не думая о том, чтобы позаботиться о себе. Стало совестно, но Майк намеревался отплатить за каждое лишение, на которое пошёл ради него Уилл. Начиная с терпения и заканчивая их взаимной верностью, может, единственным обоюдным между ними.       Ему помогли приподняться, после аккуратно поднося стеклянный край к губам. Тепло стекало по воспалённой гортани, спасая от сухости и скованности речи, но больше всего лечил именно тот, кто выхаживал Майка. Отпивая чай из рук Уилла, он ощущал себя освящённым чем-то непостижимо милосердным и снисходительным.       — Я думал набрать ванну, но лучше пока повременить и обойтись душем, а то запаришься ещё, — перечислял планы Уилл, окончательно поднимая растёкшегося Майка с простыни. — Стирку закину, пока будешь завтракать. И нужно комнату проветрить, когда просохнешь, да.       Прихватив по пути чистую одежду, Уилл вёл его в ванную, придерживая за плечи. Казалось, все преграды, возведённые Майком между ними, рухнули вмиг за всего-то три дня, будто тех и не было вовсе. Чего стоил очередной душ, который Майк, очевидно, не сможет принять сам — и именно здесь всё получалось странно.       По невообразимому для его мозга стечению обстоятельств оказалось, что Майку совершенно не неловко стоять голым перед Уиллом — они ведь выросли вместе. Хотя он искренне ожидал от себя подросткового смущения или отрицания происходящего, но ничего из этого не случилось. Может, те возникли бы, увидь он голого друга, однако тем не менее. Майк был умиротворён.       Куда более животрепещущее обнажение — это раскрыть душу, но они и здесь, вроде бы, без тайн. Поэтому плевать на кожу, всё равно она бредит, как и сидящий на кафеле Майк, впитывая в себя близость Уилла. Останься у него высокая температура, и Майк готов поклясться, что увидел бы, как под подушечками пальцев Уилла он начинает светиться, когда тот ненароком задевает его, проводя мыльной мочалкой по телу.       Или моет ему волосы, мягко распутывая кудри, как даже Майк отродясь не старался. А Уиллу словно совсем не в тягость заморочиться и уделить внимание чему-то пустяковому: прикрыть ему глаза ладонью, чтобы не затекла мыльная вода, прижать к коленям, не волнуясь о том, что они намокнут — лишь бы Майк ненароком не соскользнул, — или заранее повесить полотенце на батарею, чтобы нагрелось.       Для Майка.       Только для него и никого иного.       Вода выключилась, оставясь не более, чем завитками пара в воздухе, и теперь полотенце в руках Уилла растирало ему спину и волосы, убирая лишнюю влагу. Майк, разнеженный мягкими прикосновениями и горячей водой — и больше первым, нежели вторым, — вяло натягивал на себя выстиранную до скрипа пижаму. Закончив, он прислонился к оперевшемуся на раковину Уиллу.       Тот уже дважды смочил зубную щётку — до того, как нанести пасту, и после; Майк выучил его специфическую привычку сразу же, в начальный день болезни. Придерживая за подбородок, Уилл чистил ему зубы, смотря внимательно и полностью сконцентрированно на своём занятии.       Обычно Майк наскоро проходился щетиной, чуть ли не сдирая вместе с налётом эмаль, в то время как Уилл следовал всем заповедям стоматологов — удивительно, после этого у Майка перестали кровоточить дёсна. От усталости немного покачивало, и Майк вцепился в борты раковины, не желая завалиться вместе с другом на пол.       Когда Уилл закончил, Майк с полным пеной ртом привычно произнёс:       — Спасибо, люблю тебя.       — Всегда рад помочь тебе, — мягко улыбнулся Уилл, и изгиб его улыбки говорил об искренности.       Только вот… было одно но. Одно пугающее, непонятное но, от которого у Майка пошли мурашки по коже.       В кусками запотевшем зеркале позади Уилла он мельком заметил шевеление собственных губ, что оборвалось, стоило ему произнести «спасибо». После — лишь сомкнувшаяся неподвижная полоска. Майк уже собирался списать всё на помутнение сознания и вернувшуюся температуру, или, на крайний случай, развивающуюся наследственную слепоту. Однако нечто, что заставило его затылок и шею замёрзнуть от накатывающего адреналина и ужаса, подтолкнуло перепроверить.       Просто убедиться, что показалось.       — Уилл, — обратился к нему, пристально наблюдая за собой в отражении, подозревая то в лукавстве, — я люблю тебя.       Ничего.       Губы и щёки слегка подрагивали, выдавая нервозность Майка, но не более. Он чётко слышал слова, что так и не вышли наружу.       — Люблю, — снова ничего. — Люблю, люблю…       Двойник напротив оставался безмолвен, пугая распахнутыми глазами и стремительно бледнеющей кожей, и без того болезненной. И с каждым словом он всё меньше и меньше слышал свой голос наяву, чувствуя его лишь в мыслях — где он всё это время и прятался, избегая внешнего мира, как непригодную для жизни среду.       Майк судорожно наклонился к раковине, чуть сдвигая Уилла в сторону, чтобы вымыть рот начисто и попробовать вновь, но пустота никуда не исчезала. Его связки не прекращали напрягаться, но не приносили пользы, подменяя истинное бедствие манящей галлюцинацией, в которой Майк был смел и способен искупить вину. Отплатить за холодность, навязанную страхом.       Сегодня же мираж растворился, подобно окружающему их пару, следующему за Майком по пятам, как бы намекая.       Он был тем же трусом, что и раньше. Виновником.       Майк и сам ебучая галлюцинация, возомнившая себя чем-то.       — Майк? Тебе плохо? — голос Уилла же, напротив, был реальным и взволнованным, не надуманным.       О да, Майку было плохо, невообразимо хуже, чем прошлой ночью, ведь он облажался. Он лажал девять месяцев с июля прошлого года, вынашивая чувства глубоко внутри и не обличая их в действие. Он убеждал себя, что Уилл принимал его суть, жалостливо игнорируя во избежание неловкости, заботился о Майке, чтобы любящий лучший друг не тонул в одиночестве.       Уилл делал для него абсолютно всё, в то время как Майк ничего вовсе. Лишь обманывал, считая, что платит честностью. Все десять тысяч признаний… Их не было. Ни первого летнего на грани слёз, ни следующих пяти неловких, ни отчаянного крика в подвале. Неужели он настолько глуп, что поверил, будто Уилл способен им пренебречь?       Тот самый Уилл, ломающий себя на полу его комнаты, чтобы ухаживать за Майком. Тот самый Уилл, недоедающий от занятости последние три дня, чтобы накормить Майка. Тот самый Уилл, выдерживающий его безумный взгляд долгие месяцы, но продолжающий пытаться вытянуть Майка из клубка тревог. Тот самый Уилл, накричавший на собственную мать ради Майка. Тот самый Уилл, не забывающий о нём, даже когда все жаждали провести с ним время, что Майк воровал за бесплатно.       Майк ничем не платил своему вместилищу, но то продолжало исправно работать, изнашиваясь по доброй воле. Молитвенный шум в его мыслях не мог засчитаться за достойную благодарность.       Уилл повторно коснулся его плеча, и Майку стало страшно, что тот запачкается грязью, давно сочащейся из его черепа и растекающейся повсюду.       — Тошнит? Или больно? Где именно? — просто так спрашивал Уилл. Просто так, потому что ни разу не услышал в ответ на жертвы правду: «люблю».       Майк отрицательно качал головой, сдерживая плач, из-за чего переносицу сводило жжением. Как бы он хотел рассказать, где болит, только вряд ли это место в нём действительно существовало. Несмотря на новые ошибки, его душа оставалась в одних-единственных руках. Почему тогда в агонии тело?       Потому что окутанный чужой сущностью Уилл держал его, вынуждая Майка касаться своей же сути? Майк не знал, как ему дальше быть.       — Нигде и везде, — через силу честно отвечает он Уиллу ломающимся и обрывающимся голосом. А может, он и это умолчал, но чужая реакция говорила об обратном.       — Боже, тебе нужно в постель, я позвоню врачу, — тараторил Уилл, уже порываясь подхватить скрючившегося Майка на руки, но тот успел опередить:       — Не в том смысле, — слова давались с трудом. Майк больше не верил себе и тому, что он произносил. Даже не имел понятия, не потерял ли он право раскрывать свою чёртову пасть в принципе. — Просто я понял кое-что крайне важное. Я не знаю, смогу ли рассказать тебе, но я постараюсь. Только чуть позже, если позволишь? — боязливо спросил он в конце, готовый разрыдаться от любого ответа.       — Конечно, Майк, конечно. Когда захочешь, тогда и расскажешь.       Уилл обнял его так крепко и по-настоящему, укачивая по-матерински, словно дитя, что Майк всё же развалился до основания, рыдая в родное плечо. Слёзы пропитывали хлопковую ткань уилловой рубашки, точно успевая добраться до голой кожи под ней и замарать её солью, а он лишь молился, чтобы его душа не вернулась к нему, отделяясь от своей подлинной обители.

***

      Следующая неделя была отвратительной. Майк выздоровел физически, но окончательно сгнил в собственном разуме. Изо дня в день он вспоминал каждое непроизнесённое признание, пугаясь самого себя. Жить иллюзией практически год — неужели Майк безумец без сознания.       Он верил в их с Уиллом симбиоз, а оказалось, что Майк не более, чем паразит, потребляющий его свет. Боялся действий, что те могут напугать Уилла в сочетании со знанием о чужой любви, а по итогу, блять, что? Бесполезный балласт на плечах человека, способного вынести что угодно, только вот Майк хотел стать опорой, а не грузом.       И Майк старался исправиться, теперь наяву и практически не говоря. Заменил всё эфемерное на физику ещё до того, как окончательно поднялся на ноги, что вызвало у Уилла сомнения. Однако, наверное, помня его ещё свежую истерику, не противился, позволяя Майку подстроиться под свой язык любви.       Майк заботился о том, чтобы Уилл поел, а не наоборот. Убирался и следил за чужим сном, поднимался и опускался за чаем столько, сколько было нужно для чуть напряжённой от волнения, но всё ещё счастливой улыбки Уилла, в которой обнажался ряд зубов. Майк говорил спасибо, разумеется, он не мог перестать благодарить, однако доверия к себе это не восстанавливало — поэтому, произнося, он мягко сжимал родную ладонь в своей.       Не будь Майк слеп и глух, он увидел бы гораздо, гораздо раньше, что Уиллу, на самом-то деле, никогда не был необходим поток слов. А Майк как последний идиот предал их связь, сомневаясь в том, что его поймут. Плевать на штампы других, он обязан говорить с Уиллом их уникальной росписью, неведомой чужакам.       Святая вера в долг и смелость обвели его вокруг пальца, приводя к самообману, в котором Уилл молчал, потому что смирялся и принимал.       Майку страшно даже представлять о том, как жестоко он поступал, считая Уилла равнодушным и бесстрастным к его ощущениям. Наверняка он не раз пугал того и сбивал с толку, особенно поначалу, когда кажущиеся реальными признания доводили до жара и дрожи. А он… зациклился на себе так неотвратимо, что упускал первостепенное и опасное, если продолжать не замечать слона перед самым носом.       С Эл Майк боялся чувств, а с Уиллом — их отсутствия, и так не могло продолжаться вечно.       Если он сдрейфит и не соберётся с духом, то потеряет всё, сойдя с ума в одиночестве, когда обещал не делать этого без Уилла.       Тем, кто их связал, был Майк, предложивший дружбу и потянувшийся к близкой одиночеством душе первым. Он — и рана, и меч. И палач, и тот, с кого он снимает кожу. Именно ему дóлжно ступать впереди, чтобы прокладывать путь, а не заслонять свободу, как он позволял себе в прошлом. Время прятаться вышло, и нужно вынуть голову из песка.       За несколько дней до двадцать второго марта Майк выбрал, наконец-то, верный вариант. Он увёл Уилла наверх в свою комнату, не сопротивляющегося и, вероятно, догадывающегося о том, что Майк решился объясниться, как обещал.       Они сели на кровать бедро к бедру, и Уилл дал ему немного времени прийти в себя, чтобы начать.       — Я… Я виноват перед тобой, Уилл. Ты даже не представляешь, как сильно, — дыхания Майка хватало лишь для рубленных предложений, но он не отступал. — В тот раз, и в множество предшествующих, я говорил тебе кое-что невероятно важное для меня, но… — он набрал побольше воздуха в лёгкие, обличая стыдную правду вслух: — Уилл, я молчал. Я так испугался твоей реакции, которую сам выдумал, что творил неясно что.       — Ты можешь сказать мне сейчас, — во время напряжённой паузы предложил Уилл, заглядывая ему в лицо. — Моя реакция никогда не будет отрицательной, если это ты, Майк.       — Я знаю… Знаю, просто… дело не в тебе, ты никогда не был виноват в том, что со мной не так, — Майк провёл взглядом по комнате, ища сил в дерзких панковских плакатах, и наткнулся на старый, притащенный невесть откуда знак. «One way». У него один путь — и тот ведёт к Уиллу. — Нет, я не могу снова понадеяться на слова, когда они подводили меня так много раз.       Майк профессионал по губам Уилла, но совершенно не контролирует свои. И раз паладин внутри него безлик и молчалив, ему нужно перестать ждать помощи от образа лидера и сущности лича — пора Майку признать ответственность. Он аккуратно взял запястье Уилла в свои руки, прикладывая два пальца к стучащему пульсу и дополняя его новым ритмом.       Уилл слегка поджал губы, внимательно вслушиваясь в морзянку: короткий, четыре долгих; четыре коротких и один долгий; три коротких, два долгих.       — Сто сорок три? — задумчиво спросил Уилл.       Затаивший дыхание Майк смотрел на него с надеждой, боясь произнести хоть что-нибудь. Он просто кивнул, вкладывая во взгляд всё, что хотел объяснить. Сто сорок три.       Послышался выдох, и Майк, продолжающий касаться пульса Уилла, почувствовал его вмиг сменившийся со спокойного на бешеный темп. Уилл понял, он точно понял, значит, Майк смог преодолеть слабость.       — Я люблю тебя? — расшифровал тот неверяще.       — Да, Уилл, я люблю тебя, — впервые — действительно впервые — признался ему Майк, повторив дрожащим голосом знакомую фразу, въевшуюся в его мысли. — Я люблю тебя больше всего и всех, дольше, чем всё, что можно любить.       Неподвижные, они так и смотрели друг другу в глаза: приоткрывший рот от удивления Уилл и сжавший челюсти от животного страха Майк. Такие разные и непохожие одновременно. Майк больше не сомневался, что выживет после сегодняшнего дня, ведь он не видел в расширенных зрачках напротив ни злобы, ни грубости. Ничего, кроме решающейся с невиданной скоростью головоломки и осмысления.       Пусть итог окажется любым, но Майк, хоть и испуган, знал, что Уилл не убьёт его. Майк не должен был когда-либо верить себе и никогда больше не станет, но он всегда будет верить Уиллу, ибо только в нём всегда хранилось настоящее понимание, как для них лучше и правильнее.       Неожиданно вырываясь из оцепенения, Уилл поменял их руки местами, сходу начав отстукивать тоже, словно боялся не успеть. С каждым ударом щёки Майка краснели всё больше, а глаза распахивались шире, отчего его лицо напоминало раскрашенную Холли юмористическую иллюстрацию из газеты. Язык заплетался, мешая говорить чётко:       — Я люблю тебя? — еле слышно спросил он, как всего мгновение назад спрашивали его.       — Да, я люблю тебя, — уверенно ответил Уилл его словами, от которых Майка закоротило.       Уилл его любит.       Понадобилась всего секунда, чтобы его ладони обхватили лицо Уилла, а губы — какие же давеча бесполезные и дурные губы — стали осыпать любимые щёки поцелуями. Он целовал каждый сантиметр кожи, переходя от скул до носа и дотягиваясь до лба. Касался подбородка и глаз, выцеловывая переносицу и веки.       И если бы Уилл не повернул его голову, прижимаясь своими губами к его, Майк бы искал к ним дорогу ещё очень долго.       В жизни Уилера всё было вверх дном: среди десяти тысяч признаний одно настоящее, спустя сотни поцелуев прошлого первый, всколыхнувший спираль в животе. Вереница утерянных лет кружилась над ним, заставляя приникать ближе и настойчивее — покуда останется пространство между, он хочет его сокращать.       Боль переплеталась с удовольствием, ледяная и стягивающая удавку на шее, которая тут же спадала и стремилась оплести обратно. Майк всхлипнул, когда Уилл на мгновение отстранился вернуть ровное дыхание, и этого было достаточно, чтобы его слезящиеся глаза заметили.       Словно чувствуя, что гложило Майка столь неустанно, Уилл запустил пальцы в чужие волосы, утягивая голову Майка себе на плечо. Совсем как тогда, в ванной, когда он ревел, пряча лицо в клетчатой ткани и задыхаясь от обрушившихся на него стен воздушного замка.       — Ты не виноват, совсем нет, — помня о сказанном, утешал его Уилл, целомудренно целуя в лоб и прижимая к себе. — С тобой всё так, Майк, а если иначе, то и я не такой. Мы сойдём с ума вместе, помнишь?       — Да, сойдём с ума вместе, — оставил подпись Майк, чётко ощущая слова, срывающиеся с его языка.