Задорная стирка

— Что это? Арсений смотрит на огромный красный атласный бант. Тот, кажется, смотрит на него в ответ. — Хайер эйч дабл ю д сто би ди один четыре… — Антон. — Арс. Вдох. Выдох. Арсений выхватывает из рук Антона инструкцию. Или буклет. Или что это у него. — Это тебе сейчас, но как бы на Новый год, — совершенно невозмутимым тоном громко и четко утверждает Антон. — То есть на Новый год ты даришь мне… — взгляд вновь перебегает с бумажки на бант, — стиралку? В ответ приходит столь же четкий и утвердительный кивок. Были бы прекрасные кудряшки, качались бы вслед за подбородком, радовали бы глаз в этой безрадостной ситуации. Но нет, фиг вам, Арсений Сергеевич. Стой, смотри, не радуйся. — Не просто стиралку, а стиралку со встроенной сушилкой и сапфировыми подушками, которые будут бережно стирать все твои деликатные ткани! — яркая мультяшная улыбка на чужом (родном) лице всё-таки делает происходящее немного лучше. Не то чтобы Арсений большая капризуля (только если маленькая) и имеет привычку смотреть в зубы дареному коню, тем более от кого, но … стиральная машина? На Новый год? Пускай они вместе уже почти десять лет, — пять из которых окончательно и бесповоротно, в горе, радости, болезни и здоровости — но он всё же надеялся, что страшное слово «бытовуха» будет всегда обходить их семью по окружной, минимум метров за сто. Как делало все предыдущие годы! Зря они что ли столько денег тратят из своего многомиллионного бюджета на доставку, клининг и прочую лабуду. Дима может и сказал бы, что не так уж и много, но Арсений другого мнения, экономного. И вот на тебе — стиралка на Новый год. А дальше что? Пылесос-сосос? Арсений очень любит Антона, очень-очень, но если на сорок третий день рождения получит в подарок дрель, им придётся серьёзно поговорить. — Давай я по-другому спрошу, — на выдохе произносит Арсений, кладет руки Антону на непокрытые чистой белой тканью футболки предплечья и разворачивает того красивым лицом к себе. — Зачем ты подарил мне стиралку на Новый год? — Чтобы стирать? — в голосе столько недоумения, будто Арсений его даты их тура на следующий год вдруг спросил. — А что со старой не так? Они её, между прочим, всего год назад приобрели. Зеленые глаза нарочито невинно осматривают маленькую комнату, в которой стоят только две — теперь две! — стиральные машины, одна сушильная и шкаф со множеством разнообразных порошков и кондиционеров, для каждого типа и цвета ткани, естественно, свой. — Эта будет твоя личная, — закончив осмотр, заключает Антон. Белиссимо! Арсений Попов, сорок два года, имеет личную стиралку. Надо пойти поискать сервиз. Подарит его Антону на Рождество. Злиться, однако, не получается. Куда там, когда его любимые черты лица так красиво подсвечиваются мягким настенным светом, а глаза так залипательно горят. Стоит, довольный собой и своей шалостью, лыбится, Арсения поближе притягивает. А он что? Он притягивается. — Задумал что-то? — не может не спросить Арсений, всё-таки замечая чёртиков в радужках напротив. — Не-е-е-т, — Антон нежно проводит носом по его щеке, ластится, — граф Кровососиус, я просто хотел исполнить вашу мечту. Первые секунды две Арсений, разжиженный касаниями, не осознаёт сказанного, зато как только осознаёт, отпрыгивает как ошпаренный. Правда, сантиметров на пятьдесят, так как сзади его мягкие ткани поджидает хайер эйч дабл ю д. Чёртики в чужих глазах начинают разводить костер. — Что ты имеешь в виду? — очень тупо, но Арсений настаивает на полном непонимании. — Арс, только слепой не заметил бы этот твой новый пунктик. Аларм, он снова приближается, а путей отхода нет! — Какой пунктик? — Вот и я хотел спросить. Какой? — чем меньше становится дистанция между ними, тем лучше Арсений чувствует насколько приятно пахнет футболка на Антоне. Вроде бы эту он стирал с кондиционером «морской бриз». — На чистоту, запахи? Или, может, на саму стирку как процесс? — никто во всем мире не разговаривал о процессе стирки столь елейно, томно и, что уж греха таить, сексуально. Грудная клетка с каждым словом медленно вздымается всё чаще, и воздуха в этой маленькой, приятно пахнущей постирочной становится меньше. И вообще, чего так жарко вдруг в декабре, это какой им потом счет за отопление придёт?! Антону вид краснеющего Арсения, конечно же, по вкусу, так что он продолжает в том же духе: — Я вот как подумаю об этом круглом, гладком барабане, о выпуклых — большая влажная рука укладывается Арсению на грудь. Пальцы сладко сжимают правый сосок через ткань. Тоже благоухающую, между прочим, — кнопках. М-м-м-м, заводит с полуоборота, скажи? Арсений не отвечает на провокационные вопросы. Он всегда знает как с подобным работать. Сейчас — податься вверх и вперед, вцепиться в пухлые обветренные губы, сминать-сминать-сминать, сначала верхнюю, потом нижнюю, пропустить в свой рот второй язык и позволить ему вылизывать что ему там пожелается. — Давай вот это снимем, — отрываясь уже от шеи, полушепотом говорит Антон и освобождает Арсения от действительно никому сейчас ненужной одежды: и верха, и низа, и, логично было бы, белья, а его, ух-ты, нет. Неожиданно для всех — судя по слегка смущенному взгляду — в этой комнате, Антон сминает всё, что только что стащил с Арсения в комок, тянет вверх и вдыхает. Слава Вселенной, Арсений совсем недавно подумал, что футболка на нём была чистой, а то неловко бы было. Ну, если бы вдруг кто-то его мысли читал. Поскольку Антон и всё, что он делает, у него сейчас вызывает мысль только одну — «горячо». — Обожаю все твои духи и тебя, — с явным румянцем на щеках бормочет этот ужасно-горячий человек. — Не думаешь, что подарок стоит опробовать? Да — кивает Арсений, что бы это ни значило. Надо! Антон не заставляет его долго ждать пояснений: он аккуратно отодвигает податливое тело, заграждающее путь к стиралке, складывает в девственно-новый серебряный барабан шмотки — свои добавляет тоже, что очень приятно, ведь их теперь таких голых два — засыпает первый попавшийся порошок и запускает стирку. По бедру тут же расползается вибрация от стремительно набирающейся воды. Крошки-поцелуи возвращаются на положенное им место — ключицы Арсения. Однако, крошками они долго не остаются: контакт кожа к коже распаляет еще быстрее и Антон уже переходит в стадию вылизывания-покусывания, нежели спокойного посасывания-полизывания. — Так, — непонятно зачем прекращает свой кожно-родинковый маршрут Антон, — говорю опробовать подарок надо. Иди-ка сюда, мой хороший. — Что ты… Договорить Арсению не дают. Его подхватывают под ягодицами и властно усаживают прямо на грёбаную стиралку. Новую, работающую стиралку, которая уже начала медленно полоскать их несчастную домашнюю одежду. Возмущаться происходящим тоже не дают. Антон опускается на колени и приступает к выцеловыванию нового кожно-родинкового маршрута уже на внутренней поверхности Арсеньевского бедра. — Дурак, пол кафельный, — пока ещё находя в себе силы открывать рот ради осмысленных слов, пытается проявить заботу о чужих коленках Арсений. Антона же его способность к внятной речи в столь важный момент, видимо, оскорбляет, так что вместо ответа он поднимается губами к самому низу живота, едва проводит языком по давно уже стоящему члену — без так необходимого сейчас контакта и две минуты это непростительно давно — и упирается взглядом прямо Арсению в глаза. Не отводит он его и когда берет головку в рот, тут же выводя одному ему известные рисунки языком. Это запрещённый прием. Если все его физические действия заставляют Арсения тяжело дышать, тело — гореть, пальцы на ногах — поджиматься, а кожу — покрываться мурашками, то вот глаза… Эти откровенные, любящие, поедающие его с пяток до макушки глаза всегда творят с ним что-то страшное. Что-то, что могут только эти глаза. Антон не прекращает мучительный зрительный контакт и когда насаживается на член уже всем ртом; и когда обводит каждую венку, плавно двигаясь вверх-вниз, помогая себе одной рукой, наглаживая и наминая; и когда обхватывает разгорячённый торс второй ладонью, бездумно обводя линии ребер, то и дело едва касаясь напряженных сосков, так как Арсений любит. Как же он его любит. Прям сильно. Глупая стиралка под попой переходит в какой-то новый режим, чуточку более активный. Антон вторит своему подарку и наращивает темп движений собственной головы, оставляя голову Арсения блаженно-пустой. Мыслей больше нет, есть только ощущения. Влажные, тёплые, ужасно-приятные ощущения, которые можно выразить не словами — только постанываниями. Взгляд Антон опускает — и отпускает — только перед самым финишем, когда пропускает член уже до горла, удовлетворенно мычит, посылая дополнительные вибрации, ведь стиралки мало, и самую малость отдаляется, чтобы заставить Арсения окончательно кончить и кончиться. С колен и кафеля он поднимается довольный, как кот в ванне со сметаной — или, прости господи, граф Арсельдор, бултыхающийся в чане со своими травками и специями — и незамедлительно затягивает отходящего от потрясающего оргазма Арсения в очередной поцелуй, сразу страстный и глубокий. До пика после таких свершений он доходит быстро, хватает нескольких минут активных движений предварительно смоченной собственной слюной Арсеньевой руки на члене. Сам же Антон в процессе упоительно пыхтит, упираясь своим лбом в чужой и периодически неосознанно касаясь губами первых попавшихся им участков лица. Кончает он прямо на покрытый испариной живот и стиралку. Блять, стиралка. — Мы её хоть не сломали? — поглаживая спину Антона, решает уточнить Арсений. — Жалко будет. Смешливое фырканье в плечо он предпочитает игнорировать. — Не сломали, — не отрываясь от шеи в порыве нежности, почти что мурчит Антон, — опробовали, — подытоживает с улыбкой, которую Арсений точно чувствует остывающей кожей. — Солнце, это, конечно, всё прекрасно, но нахер нам вторая стиралка ты так и не объяснил. — Как нахер, ради этого, — он снова приподнимает Арса под попой и подсаживает ближе к краю. — Ты не купил стиралку за стописят тысяч ради постирочного траходрома! — Нет, Арс, — Антон явно не имеет возможности отлепиться и чмокает его в щеку, — я прочитал твою книгу, и не мог не заметить сколько раз ты там упомянул стирку. Честное слово, я в какой-то момент пошел гуглить бывают ли такие кинки. — У меня нет кинка на стирку! — негодуя, перебивает его Арсений. Ибо правда, какие кинки на стирку? Пунктик на чистоту есть. Может быть, может быть, есть пунктик на запахи, особенно на родной уже запах Антона, ассоциирующийся только со спокойствием и домом. Но никаких кинков на стирку. Антон отстраняется, замирая в полуобъятии. — Я знаю, но какая-то фиксация точно имеется, — еще один чмок, только теперь в раскрытые для предстоящего спора губы. — В общем, мой любимый автор, я хотел тебя как-то поздравить с выпуском собственной книги, и придумал вот… что-то оригинальное, памятное, так сказать. — То есть это не на Новый год? — Нет, конечно, на Новый год тебя в гостиной под ёлкой уже дрель ждет! Звучание звонкого шлепка по всё ещё голой ягодице потрясающе сочетается с задорным искренним смехом.