Золотые крылья

где-то бродят твои сны, королевна…

далеко ли до весны травам древним?

только повторять осталось —

пара слов, какая малость:

«просыпайся, королевна»

♫ Мельница — Королевна

      Давно ему не было так плохо.       Эйегон ощущал себя в ловушке — даже забыться с помощью вина он не мог, потому что ему правда была нужна ясная голова. Насколько она могла быть ясной после этого ужина, больше похожего на изощренную форму пытки.       Если бы он остался таким, как раньше, это ни капли бы не смутило — наоборот. Он бы наслаждался. Он бы воспринял ее флирт как должное — его невеста молодая, пылкая и хочет ему понравиться. Кто бы стал ее винить? Он бы сам играл с ней в эту игру, наслаждаясь ее живостью и красотой и зная, что в конце концов она будет его — и не только по праву договора, но и по обоюдному желанию. Он был бы очень рад такому браку.       Он тосковал по Хелейне — по ее тихому голосу и странным рассуждениям, но она никогда не зажигала в нем этот безумный самоубийственный огонь. С ней было спокойно и предсказуемо, она была его сестрой, и потерять ее было как потерять часть собственной души — но Джоселин была совсем другой. Яркая, дерзкая, полная жизни, умная, сильная духом горная дева, невыносимо прекрасная… Она была бы идеальной королевой.       Но он не был прежним.       Каждый ее взгляд и каждая улыбка напоминали о том, что он лишился самого себя — больше не было того Эйегона, который мог бы без тени сомнения принять ее вызов, поцеловать так, чтобы у нее подкосились ноги, и увести в свои покои, не боясь, что в свете свечей она увидит его уродство.       Шрамы под высоким воротником горели так, будто впитали весь стыд и отчаяние этой ночи. Он сидел в темноте своих покоев, слушая, как ветер воет в расщелинах гор, и думал о завтрашнем полете, когда она будет прижиматься к его груди — сияющая, полная ожиданий, не подозревающая, что летит в столицу не с королем-драконом, а с его жалкой изувеченной тенью.

***

      На красоту утра Эйегон не обращал никакого внимания. О завтраке даже не думал. Ждал у Солнечного Огня, трижды проверив каждое звено цепей, крепящих седло к чешуе, и затягивал узлы с такой силой, будто пытался привязать себя к реальности. Холодный утренний воздух заставлял шрамы стягиваться еще сильнее, и он то и дело поводил плечами, пытаясь найти положение, в котором грубые швы не так сильно впивались в кожу. Каждое движение было пыткой, словно его заперли в железную деву… а будет хуже. Усадить Джоселин за спину — рискованно, она может не удержаться на повороте, значит, придется держать ее так, что она будет прижиматься спиной к его груди.       — Доброе утро!             Дева Долины светилась от радости. В утреннем тумане ее белый жакет с золотой вышивкой сиял так ярко, что Эйегону на мгновение стало больно смотреть — она снова показалась ему неземным существом, духом, сотканным из облаков и света. Высокий воротник-стойка закрывал шею, и это немного успокаивало. Вместо платья она надела бриджи и сапоги, став гордой собранной всадницей — очевидно, этот костюм был для верховой езды на лошади, но и на драконе она смотрелась бы очень… гармонично. Подходяще.       Солнечный Огонь издал заинтересованный рокот.       Эйегон сдержанно кивнул, стараясь не смотреть ей в глаза.       — Вижу, вы уже готовы? Итак, вы сядете впереди меня, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Так я смогу вас видеть. Сможете подняться сами?       Он бросил быстрый взгляд на ее сапоги и на свисающую с седла веревочную лестницу.       — Конечно, — усмехнулась Джоселин. — Не так и высоко.       Не раздумывая, она ухватилась за кожаные перекладины лестницы, и Эйегон застыл, не в силах отвести взгляда. Он ожидал неуклюжих попыток и испуганных вскриков, но Дева Долины двигалась с ловкостью горного барса, и, когда лестница качнулась под порывом утреннего ветра, даже не вздрогнула — лишь крепче перехватила канат, словно всю жизнь только и делала, что взбиралась на спины драконов. Всего несколько секунд — и она уже была наверху, легко перемахнув через высокий борт седла.       Эйегон взобрался в седло вслед за ней и уселся сзади. Медленно вытянул руки вперед, заключая леди в кольцо, чтобы перехватить поводья, и стараясь не прижиматься к ней всем телом сразу. Натянутые цепи звякнули, и он сжал их так сильно, что кожа перчаток скрипнула.       — Слушайте внимательно, — начал он. — Солнечный Огонь чувствует ваш страх, так что если испугаетесь — не дергайтесь. Просто замрите. Держитесь за переднюю луку седла и стальные кольца. Не вздумайте хвататься за цепи поводьев — если вы помешаете мне на вираже, мы рухнем в море. Не пытайтесь сидеть прямо, когда мы начнем подъем, наклонитесь вперед, и… — он запнулся, сглотнув вязкую слюну. — Если почувствуете, что соскальзываете, упритесь спиной в мою грудь. Я вас удержу. Понятно?       — Да, — спокойно сказала Джоселин.       — И еще одно, — добавил он. — Не кричите слишком громко.       Она лишь фыркнула. Решив, что живущая на вершине мира и уже летавшая на Утро леди не должна испугаться высоты, Эйегон скомандовал дракону:       — Rȳbās. Kesan jemēla sȳz līris.       — Drakari Valyrio Eglie kostilus emīr? — вдруг спросила Джоселин.       Это было абсолютно нормально, лорды и леди изучали валирийский, в этом не было ничего удивительного… но Солнечный Огонь… не то чтобы понял, он и так понял бы. Он… отозвался? На совершенно глубинном уровне… как если бы заговорил всадник — не его всадник, чужой, но всадник другого дракона.       — Кто учил вас произношению, миледи? — напрягся Эйегон. — У вас слишком правильный выговор для той, в чьих жилах течет только кровь Первых Людей.       — Так он меня понял? — вздрогнула она. — Ваш дракон?       — Мой дракон просто удивлен вашей дерзостью, — отрезал он. — Больше не делайте так без моего позволения. Rȳbās, — пришлось повторить призыв взлететь, потому что Солнечный Огонь удивленно застыл.       — Не буду, — проворчала Джо.       Теперь ей было почти стыдно за вчерашние игры — хотя дело могло быть и не в ней. Он лишь недавно вернул власть, в столице его ждали и другие важные дела, кроме свадьбы. В любом случае, выглядел король ужасно. Плащ был накинут небрежно, серебряные волосы, собранные у шеи, выбивались из-под повязки, залегшие под глазами тени казались синяками, а взгляд был пустым и нечеловечески уставшим.       Но, когда дракон взлетел, Джоселин обо всем забыла.       Орлиное Гнездо уплыло вниз и назад. Лунные горы развернулись перед ней бескрайним морем застывшего камня и льда. Острые пики пронзали низко плывущие облака, между ними лежали глубокие и синие от теней ущелья, снежные шапки на вершинах сверкали ослепительной белизной, с крутых склонов срывались снежные лавины, похожие на величественные реки.       Они пронеслись над проходом, и внизу тонкой нитью скользнула Высокая дорога. Кровавые Врата с высоты казались искусным украшением, вправленным в челюсти горного исполина. Длинные зубчатые стены, вросшие прямо в скалы по обе стороны ущелья, напоминали серые кружева. В самом узком месте, где тропа сжималась до ленты, притулились две башни, соединенные арочным мостиком над пропастью, таким тонким и древним, что казалось, вот-вот рухнет от порыва ветра — но из тех бойниц, что с высоты были похожи на черные точки, летели стрелы и лился кипяток на головы врагов. Через эту ловушку Долина глотала или выплевывала армии.       После суровые пики и пропасти сменились холмистыми зелеными коврами, прорезанными нитями рек и дорог. Солеварни у извилистой береговой линии Крабьего залива с высоты выглядели жалкой россыпью серых и коричневых точек у самой воды. Домишки теснились беспорядочной кучей, и среди них выделялся только замок Коксов — одинокая угрюмая четырехугольная башня с зубчатой стеной. Гавань была пустынна — лишь несколько рыбачьих лодок, похожих на щепки.       На берегу восточнее расположился Девичий Пруд — розоватые каменные стены опоясывали целую россыпь черепичных крыш, узких улочек и небольших площадей. Здесь гавань была усеяна десятками, если не сотнями суденышек: рыбачьи лодки с косыми парусами соседствовали с более крупными торговыми коггами. У длинных пирсов копошились муравьиные фигурки, и Джоселин даже почудился запах соленого ветра, смешанный с ароматом копченой рыбы и смолы.       Солнечный Огонь летел вдоль Тракта, и вскоре у развилки показался Свиной Рог — с воздуха он выглядел именно так, как звучало его название: мощная каменная башня, окруженная стенами из серого гранита. Правая дорога убегала к полуострову, левая терялась в зеленых далях, ведущих к Девичьему Пруду.       — Ȳdrās īlva, — проговорил Эйегон над ее ухом.       Солнечный Огонь издал низкое урчание и начал снижаться. Золотые крылья на миг затмили солнце, бросив на замок и дороги стремительную тень. Эйегон направил его на ближайший поросший жухлой травой холм, и дракон врезался в землю с таким грохотом, что древние камни Свиного Рога содрогнулись. Пыль и сухая листва взметнулись вихрем.       Эйегон механически отцепил ремни — каждое движение давалось через боль, мышцы затекли от долгого напряжения, шрамы ныли. Когда спустился, ноги на мгновение подкосились, и он едва удержался, ухватившись за чешуйчатую складку. Нужно было помочь Джоселин… снова прикасаться… может, ловить…       Не дожидаясь предложения помочь, леди соскользнула по веревочной лестнице с той же уверенной грацией, что и утром, и тут же выпрямилась, поправляя жакет. Выглядела она так, будто просто сошла с крыльца своего дома.       Что ж, хотя бы с этим не было проблем.       На башнях замелькали фигурки лучников. Из ворот выехала кучка всадников под знаменем с черным вепрем на желтом поле. Эйегон выпрямился, приподнимая подбородок.       Лорд Хогг съехал с седла с неожиданной для своей грузной фигуры ловкостью и повалился на колени прямо в дорожную пыль.       — Ваше величество! Какая неожиданная и великая честь! Свиной Рог и дом Хоггов к вашим услугам! Мы не были предупреждены о вашем визите, простите нашу неподготовленность!       Он говорил быстро, путаясь, не поднимая глаз выше королевских сапог. Маленькие заплывшие жиром глазки метались от дракона к неподвижной фигуре короля и обратно.       — Встаньте, лорд Хогг, — ровно проговорил Эйегон. — Мы летим в столицу. Ночь застала нас в пути. Нам потребуется кров и ужин для меня и моей невесты, леди Джоселин Аррен.       Лорд Хогг, поднявшись и отряхивая колени, тут же склонился в ее сторону, чуть не теряя равновесия.       — Миледи! Какая честь! Конечно, конечно! Лучшие покои! Все, что есть! Прошу, проследуйте, ваше величество, миледи!       Его свита, состоящая из нескольких неказистых рыцарей, робко расступилась, образуя коридор.       — Солнечный Огонь… не голоден? — вспомнив, Хогг робко покосился на дракона.       — Он сыт, — коротко бросил Эйегон, делая шаг вперед и легонько касаясь локтя Джоселин. — Позаботьтесь, чтобы его не беспокоили.       — Так точно! Ни одна душа не приблизится! — заверил Хогг, пятясь задом и чуть не спотыкаясь.       Джо было немного смешно, но она не стала даже улыбаться, выпрямляясь так же гордо, как король (она надеялась, что так же). Выглядел Эйегон не лучше — она думала, что за время полета благодаря свежему ветру ему полегчает, что бы с ним ни происходило, но он все так же был бледным, тени под глазами стали фиолетовыми, взгляд остался таким же пустым, каждое движение он делал с едва заметной задержкой, будто носил невидимые тяжелые доспехи, а когда коснулся ее локтя, пальцы были холодными даже сквозь ткань.       Может, он болен? Или о себе дает знать какая-то рана? Была же война. Джо не вникала в подробности, и все же… почему еще ему может быть плохо?       — Прошу, прошу, ваше величество, миледи! В зал! Скромно, конечно, не чета Красному Замку, но огонь в очаге жаркий, и вино… у нас есть вино!       Проведя их по пропахшему сыростью и жареным мясом коридору, Хогг распахнул тяжелую дверь. Потолочные балки зала почернели от времени и дыма. В глубине пылал огромный камин. Длинный стол явно был придвинут к камину в спешке, и слуги быстро расставляли кувшины с элем и вином, лепешки, сыр и миски с похлебкой. У камина робко жались полная дама в темном платье (очевидно, леди Хогг) и двое сыновей-подростков, похожих на отца, но еще более испуганных.       Эйегон без колебаний занял место во главе стола, опустившись в кресло с таким видом, будто погружался в холодную воду, стараясь не задеть спинку, и остался сидеть неестественно прямо. Джоселин грациозно села рядом.       Лорд Хогг не садился без разрешения короля, и, стоя у своего места, дрожащей рукой поднял кубок.       — Ваше величество! Миледи! Мы… мы не в силах выразить, какая честь оказана нам сегодня! За здоровье короля Эйегона II, да хранят его боги и да продлится его правление на тысячу лет! И за… за прекрасную леди Аррен, будущую королеву!       Он отпил огромный глоток, чуть не поперхнувшись. Все его родственники тут же, как куклы на ниточках, подняли свои кубки и что-то промычали в унисон. Хогг снова открыл рот, собираясь продолжить поток льстивых речей, но жена тронула его рукав и испуганно кивнула в сторону гостей, призывая позволить им поесть.       — Ах, да! Прошу, не стесняйтесь! — Хогг замахал руками над столом, как будто раздавал милостыню. — Все, что есть! Домашний хлеб, сыр с наших пастбищ, похлебка из моркови… Специально для вашего величества я велел заколоть лучшего кабана! Он еще жарится, но скоро… — он умолк, поняв, что король даже не взглянул на еду, а уставился куда-то в пространство над его головой с непроницаемым лицом.       Тишина в зале стала неловкой. Придворные Хогга застыли с кусками хлеба в руках. Сам он застыл, словно ожидая удара. Джоселин легко разгадала его панику — сказал что-то не то? или недоговорил? или само его существование в этот момент было неуместно?       Эйегон сидел, словно изваяние.       Джоселин мягко улыбнулась леди Хогг, потянулась к кувшину, налила себе в кубок воды и сделала небольшой глоток.       — После долгой дороги нет ничего лучше чистой воды, — сказала она, обращаясь опять-таки к леди этого замка. — У вашей воды особый вкус. Очень мягкий.       Круглое бледное лицо леди Хогг покрылось румянцем.       — О, миледи! Это из нашего собственного колодца! Самого глубокого в округе! Он никогда не пересыхает, даже в самую страшную засуху. Вода в нем действительно мягкая, да! Все гости отмечают!       Лорд Хогг тут же подхватил, радостно захлебнувшись:       — Да-да, колодец! Ему сто лет! Нет, двести!       Джо взяла кусок темного зернистого хлеба, обмакнула в мисочку с оливковым маслом и травами, и, прежде чем откусить, с искренним интересом понюхала.       — О, какой аромат! В нем есть тмин?       Леди Хогг всплеснула руками от восторга.       — Тмин, миледи, точно угадали! И еще немного сушеного укропа. Это наш старый рецепт, от моей бабки!       — Хе-хе, наша кухня простая, но сытная! — ее муж даже слегка надулся от гордости. — Все свое! Не то что эти браавосские приправы, от которых живот крутит!       В зале мгновенно потеплело. Эйегон с удивлением наблюдал за тем, как Хогги расцветают, наперебой рассказывая о сортах пшеницы, о том, как трудно выращивать оливы так далеко на севере и о том, как бабка леди Хогг умела замешивать тесто.       Джоселин не играла в королеву — она ею была. Она умудрялась видеть в унылом Свином Роге дом со своей историей, гордостью и душой. Она завоевывала их расположение одной улыбкой, непринужденно болтала, с удовольствием пробовала все, что ей предлагали, находя это вкусным… Или просто так, или чтобы ему было легче. Эта мысль одновременно трогала и унижала — он не нуждался в ее защите, но… вроде бы она вела себя искренне.

***

      После ужина их проводили по лестнице в башню — в просторную комнату с растопленным камином, где под запылившимся балдахином стояла одна большая кровать. Рядом — кувшин с водой, таз для умывания и сундук. На столе — кубок и графин с вином.       — Вот! Лучшее, что есть в Свином Роге! — объявил лорд Хогг, прежде чем ретироваться, оставив их наедине.       — Они такие милые, правда? — спросила Джоселин.       — Конечно, они кажутся вам милыми, — процедил Эйегон. — Хогг теперь готов за вас умереть, хотя знаком с вами всего час.       — Что ж, так и должно быть? — улыбнулась она, подходя к кровати. — Я же стану королевой.       — О да, — он снял плащ и бросил его на сундук. — Вы будете прекрасной королевой.       — Вы плохо себя чувствуете? — Джоселин посерьезнела. — Вы ничего не ели.       — Просто устал и не разделяю любви наших хозяев к свиному жиру.       — Зато хлеб у них правда вкусный, — она села на кровать. — Вы будете ложиться?       — Мы все еще не женаты, и я не позволю слугам разносить сплетни о том, что король не дотерпел до алтаря. Кровать ваша, — он опустился в кресло так, чтобы повернуться к ней спиной. — Ложитесь. Завтра нам снова предстоит долгий путь.       Джоселин не стала спорить, за что Эйегон возблагодарил всех богов. Тишину нарушал только треск камина.       Недолго.       Он услышал шелестящий звук — леди сняла свой расшитый золотом жакет. Ткань скользнула по ее плечам, и Эйегону показалось, что он чувствует это кожей. Затем раздался глухой стук сапог, падающих на ковер. Затем тонкий лязг — Джоселин расстегивала пряжки или снимала украшения.       Эйегон зажмурился.       За его спиной раздался едва слышный шорох тонкого льна, и он понял, что она осталась в одной нижней сорочке. Ступая по полу босыми ногами, она подошла к тазу для умывания. Всплеск воды был подобен грому, и он вглядывался в огонь, боясь, что случайный блик на стене или отражение в темном окне покажет то, чего он не должен видеть.       Наконец кровать скрипнула под ее весом и он услышал шуршание полога.       Он не шевелился еще минут десять, вслушиваясь в темноту, пока не убедился, что Джоселин крепко спит.       Только тогда он решился.       Медленно наклонившись к своему дорожному мешку, Эйегон нащупал маленькую баночку из темного рога с тугим воском вместо крышки, и замер, прислушиваясь. В комнате по-прежнему было тихо.       Если она проснется… Если она увидит…       Мысль была настолько ужасной, что он едва не сунул баночку обратно, но стянутая кожа под дублетом горела, и он не мог так провести всю ночь. Завтра будет еще хуже.       Эйегон расстегнул верхние застежки дублета. Потом еще. Холодный воздух комнаты коснулся кожи на груди. Он зажмурился, не глядя вниз, и отодвинул ткань в сторону, обнажив левое плечо и часть груди. В ноздри ударил горьковатый травяной запах мази.       Собравшись с духом, он окунул два пальца в прохладную субстанцию и провел пальцами по самому крупному рубцу, пересекающему ключицу, втирая мазь и с каждым прикосновением вспоминая: вот здесь кожа сгорела, здесь были сломаны ребра, здесь его сшивали, пока он был без сознания.       Если бы Джоселин проснулась сейчас и увидела его — сидящего вполоборота к огню, с расстегнутым дублетом, со сверкающей полосой на груди… даже хуже, чем если бы увидела сами шрамы при свете дня. Он торопился, втирая мазь грубо, с яростью, чтобы поскорее скрыть эту гадость. Закончив с верхней частью, взглянул в сторону кровати — полог был неподвижен.       Осознав, что не может добраться до шрамов на бедре, не сняв штаны (а снять их было совершенно невозможно), он просто нанес немного мази в том месте, где боль была острее всего, и спрятал баночку в мешок, чувствуя себя, как убийца, прячущий окровавленный нож.       Теперь в комнате витал горьковатый запах, и Эйегон сидел, застыв, боясь, что этот запах разбудит ее и она спросит, что это — а он не сможет ответить.       Вдруг с кровати донесся голос.       — Qrinun mēre…       Он резко вскинулся — проснулась? Заметила?..       Но Джоселин не двигалась. Полог оставался задернутым.       Голос раздался снова — монотонный, певучий, лишенный земных интонаций.       — Qrinuni mēre dōrī ōghōr ilzas, yn kaston daor bantis…       Она говорила во сне?       На валирийском?..       То, что она знала этот язык наяву, говорило лишь о ее образованности, но то, что она так легко болтала на нем бессознательно?..       — Kepa Hogg, tubī jemēle ēdruta ñuhys qogror rȳbāt? Hae… hae daor sȳz, — Джоселин тихо рассмеялась, не просыпаясь.       Вдруг Эйегона накрыло волной осознания: он понятия не имел, кем был отец этой девушки. Никто о нем ничего не говорил. Никогда. Он с детства слышал о леди Долины, о Деве Долины, и ни слова о лорде; его абсолютно это не интересовало, но хотел он или нет — знать был обязан. Мать усердно вдалбливала ему в голову генеалогию всех великих домов. У Джейн Аррен совершенно точно был отец, он погиб, когда ей было три года, тогда она и стала леди Долины… ее дедом был Родрик Аррен, муж принцессы Дейеллы Таргариен и отец Эйммы, матери Рейниры и первой жены его собственного отца-короля… но Дейелла никак не была связана с Джейн кровью.       Может, ее предок? Благодаря безрассудству Джекейриса мир узнал, что потомки бастардов Таргариенов могут даже оседлать драконов… что, если Джоселин тоже? Аррены сотрудничали с Таргариенами со времен Завоевания… может, однажды сотрудничество стало очень тесным…       — Līr gevives… līr sȳndror issa, — вдруг зашептала Джоселин уже тревожно. — Vēzos daor pendagon līrī, se jeme ēdruta gevives…       Эйегон дернулся, непроизвольно запахивая рубашку.       Она не спит. Она притворяется. Она подсматривала сквозь щель в балдахине. Это же буквально описание его груди, на которой мейстеры стягивали края обгоревшей плоти… а может, она сновидица и это пророчество?..       Или просто кошмар?       Эйегон не помнил, как преодолел несколько шагов к кровати. Боль в боку, которая еще минуту назад казалась невыносимой, отошла на задний план. Он резко отдернул полог.       Джоселин металась на подушке. В полумраке ее кожа казалась почти прозрачной. Пальцы судорожно цеплялись за простыню.       — Muña, sōvī bē ȳgha… hūgōr qrinuntyssy issi. Kesan vāedar daor gīmī…       Она звала маму?..       Не думая, что полураздет, и что от него пахнет лечебной мазью, Эйегон опустился на край кровати.       — Джоселин, — тихо позвал он, но она не слышала.       — Zȳhon sȳrās… zȳhon sȳrās se dōri daor gīmī…       Кому сказать? О чем она? Это был страшный сон или все же видение?       В любом случае, ей было страшно.       Эйегон наклонился ниже, накрыл ладонью ее руку и заговорил на том же языке давно погибшей родины:       — Ēdruta, dōrī riña. Vēzos daor gevī. Dōri daor gīmī. Jemēla sȳz issa. Lōrās, dārilaros…       Ее ресницы дрогнули, и он испугался, что она проснется, но Джоселин повернулась на бок, ближе к нему, и уткнулась лицом в подушку, больше ничего не говоря и засыпая спокойным крепким сном.