Золотые крылья

помни ту, что была неперелетной,

что бросалась к обрывам и падала вниз

или вверх, где над берегом холодным

жили люди в обличии птиц.

♫ Мельница — Неперелетная

      Подумав еще раз, Джо решила, что надеть рубин будет правильно. Эйегон хотел ее порадовать, не тратил деньги из казны, королевская вещь оставалась в королевской семье — немного в ином виде, но оставалась, а ей было важнее наладить отношения с мужем, чем со свекровью. В то, что у Эйегона все так плохо с матерью, Джоселин до конца не верила — он обижался на Алисенту за что-то, они недавно пережили войну и потери, вот и срывались друг на друга; в любом случае, ей Алисента ничем не могла навредить.       Поэтому уже на следующем завтраке Джоселин появилась в том самом рубине, сверкающем на груди каплей свежей крови.       Лицо Алисенты превратилось в неподвижную маску из воска.       — Доброе утро, леди Джоселин, — сухо проговорила она. — Вижу, мой сын нашел применение наследию своего отца.       Эйегон, который до сих пор лениво ковырял вилкой в тарелке, мгновенно выпрямился.       — Именно так, матушка. Я нашел ему лучшее применение, — демонстративно проигнорировав ледяной взгляд матери, он накрыл ладонью руку Джо. — Эта брошь годами пылилась в темноте, а на Джоселин она наконец-то ожила.       Алисента медленно перевела взгляд на сына.       — Этот рубин был частью парадного облачения короля Визериса, и переделывать его…       — Теперь это рубин королевы Джоселин, — перебил ее Эйегон. — И так решил король.       Джо стало неудобно, но она промолчала, опустив глаза.       В конце концов, это всего лишь украшение. Алисента имела право злиться, что вещь, принадлежавшую ее мужу, отдают незнакомой девушке, но и Джо имела право игнорировать свекровь, принимая подарки мужа, и это не должно было портить ей аппетит.       После завтрака Эйегон ушел куда-то по делам, а Джо направилась в королевский сад, где среди серой зимы зеленели подстриженные кусты остролиста.       Когда она остановилась у небольшого фонтана, из-за живой изгороди выплыла королева-мать.       — Сад — прекрасное место для раздумий, не находите? — вкрадчиво спросила она.       — О да, прекрасное, — осторожно согласилась Джоселин.       — Знаете, миледи, — помолчав, снова заговорила Алисента, — когда я была в вашем возрасте и только пришла ко двору, мой отец учил меня, что королеве полагается быть… незаметной. Быть тенью и утешением своего короля.       — Несомненно, вы отлично справились со своим долгом, — вежливо сказала Джо.       Королева-мать внимательно вгляделась в ее лицо.       — Надеюсь, справитесь и вы, — наконец сказала она. — Понимаете, Джоселин… сейчас Эйегон очарован. Он видит в вас новую игрушку. Вот только… этот рубин — кровь нашего дома. Если бы вы действительно желали ему добра, вы бы убедили его вернуть камни в сокровищницу, но вы предпочли сиять. Скажите, в Долине всех девушек учат, что жадность до побрякушек важнее мира в семье мужа?       — Эйегон считает, что мне очень идет, и даже слышать не хотел о том, чтобы вернуть все обратно, — честно сказала Джо. — Разве то, что я не стала спорить, не значило сохранить мир?       В глазах Алисенты промелькнуло раздражение.       — Мир, купленный ценой потакания порокам, не стоит ломаного гроша. Эйегон сейчас разбрасывает сокровища предков к вашим ногам, но когда казна опустеет — а она опустеет — он первым вспомнит, кто носил на шее золото, на которое можно было накормить город.       — Ваше беспокойство о казне делает вам честь, ваше величество, — произнесла Джоселин ровным голосом. — Но я смею надеяться, что Эйегону не придется выбирать между хлебом для народа и подарками для меня. Вчера мы с сиром Тайлендом обсудили условия поставок из Долины.       — Вы обсуждали дела казначейства с десницей? — недоверчиво переспросила Алисента. — Вы лично? Я полагала, что эти условия… про свободный порт… продиктовала ваша мать в письмах к королю.       — Моя мать одобрила мою идею, — улыбнулась Джо. — Она готова направить сырье и зерно в столицу по льготной цене, но готовые изделия из шерсти, произведенные здесь, в Королевской Гавани, будут вывозиться через порты короны с половинной пошлиной. Это даст людям работу, а казне — постоянный приток золота от торговли с Эссосом.       Алисента молчала. Джоселин подумала, что вдовствующая королева не ожидала, что девочка из Долины не просто знает слово «пошлина», но и провернула сделку, которая связывает интересы Тайленда, Эйегона и Долины.       — Вы торгуете привилегиями короны так легко, будто это ленты в волосах, — наконец процедила Алисента. — Надеюсь, десница знает, что делает, доверяя вашим расчетам.       — О, сир Тайленд умный человек и сразу увидел выгоду, — Джо улыбнулась шире.       — Похвально, что вы принесли короне золото и зерно, — медленно проговорила Алисента. — Но вы втягиваете Эйегона в зависимость от вашей семьи и учите его, что каждый жест любви имеет свою цену в таможенных пошлинах. Сегодня вы — его спасительница, но кем вы станете для него, когда первый же караван судов Арренов задержится в пути или когда ваша мать потребует новую уступку за свою щедрость?       На это Джо промолчала, опустив глаза. Что она могла ответить? Она правда заботилась об интересах своего дома. В то, что Эйегон разочаруется в ней из-за несвоевременной поставки или желания новой уступки, она не верила — он не был похож на такого человека, но даже если бы разочаровался, ее бы это не ранило. Она бы расстроилась, и все. И тем более ее не волновало, за что Эйегон ее любит. Она же пока его не любила. Он ей просто нравился.       — Я бы советовала вам вернуться в замок, — Алисента поправила шаль на плечах. — Ветер крепчает, а холод здесь пробирает до самых костей даже тех, кто привык к горным снегам.       Джо поблагодарила ее за заботу и наивно понадеялась, что на этом все закончится.       Зря она надеялась.       На следующий день вдовствующая королева встретила ее по пути в библиотеку и завела разговор о покойной дочери Хелейне, горестно вспоминая, как та была скромна и никогда не требовала украшений. Джо сочувственно отвечала, но каждое упоминание Хелейны звучало как упрек и сравнение: Хелейна была святой, а Джоселин — амбициозная выскочка.       После обеда Алисента пригласила Джо заняться рукоделием и в присутствии молчаливых служанок начала рассуждать о том, что королева — это прежде всего сосуд для наследников, вскользь заметив, что излишнее увлечение политикой и цифрами иссушает женское естество.       Еще через день Алисента зашла к Джоселин под предлогом помощи с выбором тканей, раскритиковала фасоны платьев из Долины, и назвала их излишне вольными, перебирая так, словно Джо была неряшливым ребенком, которому нужно указывать на каждое пятнышко.       И так постоянно. Никаких прямых оскорблений — намеки и советы. Вежливые, приторные, липкие и абсолютно фальшивые. Джо умела играть в намеки, но только когда это был флирт с обожающими ее рыцарями, и попросту терялась, не зная, что ответить Алисенте, чтобы не молчать и не выглядеть глупо, но и чтобы это не выглядело, как хамство.       Наконец, это было утомительно. Джо было плевать, кем ее тут считают, любит ее Эйегон или нет, помнит Хелейну или нет (конечно, помнит, она была его сестрой, женой, матерью его детей, Джоселин даже не подумала бы ревновать — у нее и права не было, и причины, и желания), отвернется он от нее или нет — но выслушивать это по несколько раз в день уже не выдерживала.       Вечер третьего дня обещал быть спокойным: Эйегон задержался в Совете, и Джоселин рассчитывала провести час в тишине, прежде чем облачиться в тяжелый шелк к ужину, но в комнату вошла Алисента. За ее спиной возникла старая септа и служанка, несущая поднос, на котором стояла чаша, благоухающая валерианой, полынью и чем-то металлическим.       — Вы снова надели его сегодня, — королева-мать указала на ожерелье с таким выражением, словно на столе лежала дохлая крыса. — Рубин — камень ярости, огня и греховной страсти. Он горячит кровь, но отравляет саму суть женщины. Пока вы носите это на шее, вы не дадите Эйегону наследника.       Джоселин нахмурилась — она привыкла к суевериям, но это было за гранью здравого смысла.       — Это просто камни, ваше величество…       Не слушая, Алисента протянула Джоселин чашу.       — Пейте. Септа приготовила отвар, чтобы очистить вас от влияния этих рубинов.       — Я не буду это пить, — отказалась Джо.       Алисента ядовито улыбнулась.       — Вы так гордитесь собой, верно? Ваши цифры, ваши пошлины, ваши сделки с Тайлендом… Вы думаете, что это делает вас важной? Но Эйегону не нужен казначей. Ему нужна мать его сыновей. Если через месяц вы не понесете, он поймет то, что я вижу уже сейчас: Долина прислала ему не королеву, а бесплодного счетовода.       Что?..       — Оставьте отвар здесь, — кивнула Алисента септе. — Королева выпьет его, когда осознает свой долг.       Да как она смеет?       Джо стоило огромных усилий не вскочить на ноги и не закричать. Хотелось просто отшвырнуть эту чертову чашу, причем не на пол, а Алисенте в лицо или хотя бы вслед, когда та наконец ушла. Если она так вела себя с Эйегоном все его детство — неудивительно, что сейчас он терпеть ее не мог.       — Джо, ты не поверишь, Тайленд сказал, что первый корабль из Чаячьего города уже… — вошедший Эйегон осекся, увидев лицо Джоселин. — Что случилось?       — Я не знаю, что произошло у тебя с твоей матерью, но с меня хватит! — отрезала она, срывая с шеи ожерелье. — Я больше не намерена играть в ваши игры!       Улыбка медленно сползла с его лица.       — Какие игры? Джо, о чем ты?       — Пусть она заберет этот рубин и подавится им! — Джо буквально швырнула ожерелье ему в грудь и он едва успел поймать тяжелые камни. — Мне это надоело!       — Она снова приходила к тебе, — голос Эйегона стал глухим и пугающе спокойным. — Она была здесь, пока я сидел в Совете.       — О, и не первый раз! Это невозможно! — Джоселин заходила по комнате из стороны в сторону. — «Ах, милая, ты должна быть поддержкой мужа»… «Не слишком обольщайся, мой сын всего лишь очарован новой игрушкой»… «Женщине вредно думать о казне — это мешает ей стать матерью»… «Хелейне не нужны были рубины, чтобы сиять»…       Эйегон побледнел.       — Она сравнивала тебя с Хелейной?..       — Сравнивала! — Джоселин резко к нему обернулась. — Она трогала мои вещи! Она говорила, что моя мать заключила выгодную сделку! Забирай этот рубин к черту! — почти взвизгнула она. — Переплавь! Выбрось в море! Сожги! Я к нему не притронусь!       — Джо…       Схватив со стола чашу с варевом, Джоселин с силой швырнула ее на пол. Глина с обиженным стуком разбилась и на плиты потекла мутная жидкость.       — Это я должна была выпить от бесплодия! Чтобы понести и дать тебе сына, а не быть бесплодным счетоводом! Со мной никто никогда так не разговаривал! Никто! Никогда! За кого вы оба меня принимаете?!       Эйегон шагнул к ней и схватил за руки — только тогда Джо поняла, что ее трясет.       — Ты думаешь, я хотел этого унижения для тебя? Ты думаешь, я привел тебя сюда, чтобы она поила тебя полынью и попрекала Хелейной?!       — Ничего я не думаю! Отпусти! — Джо попыталась вырваться. — Не трогай меня!       Он сжал ее запястья еще крепче и силой прижал ладони к своей груди.       — Отпусти меня! — она снова рванулась назад. — Забирай свои рубины! Сапфиры! Кружева! Я ничего этого не просила! Я не хотела быть королевой! Оставьте меня в покое!       Эйегон рванул ее на себя так сильно, что она почти врезалась в него.       — Думаешь, я хотел быть королем?! — голос сорвался на хриплый крик. — Думаешь, я просил эту корону, которая каждый день впивается мне в череп?!       — Мне плевать, чего ты просил! Отпусти!       — А мне не плевать! — прорычал Эйегон ей прямо в лицо. — Мне не плевать, что я запер тебя здесь и что из-за меня тебя травят, как дешевую шлюху в борделе!       — Как ты смеешь, — побледнела Джоселин. — Как ты…       — Я выкупил тебя у матери, я лишил тебя гор, я заставил тебя слушать бредни Тайленда и терпеть святошу-мать! Да, я виноват! — выкрикнул он, встряхнув ее за плечи. — Но я не дам ей сожрать тебя только потому, что ты не хотела быть королевой! Ты уже королева!       — Я Дева Долины! Не смей так со мной разговаривать! — ей все-таки удалось вырваться. Эйегона трясло не меньше, и если бы Джо не была в такой ярости, она бы испугалась его вида.       — Дева Долины… — на его лице отразилась почти безумная горькая усмешка. — Да… я не имею права так с тобой говорить. Ты не просила этого, но раз уж ты здесь, я не позволю им сделать с тобой то, что они сделали со всеми остальными.       Джо смотрела на него, не зная, чего больше хочет — ударить его или расплакаться.       — Оставайся здесь, — приказал Эйегон. — Запри за мной дверь и не открывай никому. Ты не хотела быть королевой, но ты ею станешь, и никто в этом замке не посмеет даже взглянуть на тебя без твоего дозволения.       Створки с грохотом закрылись за ним, и Джо услышала, как он приказал гвардейцам на посту:       — Никого не впускать. Ни под каким предлогом. Если вдовствующая королева подойдет к этой двери — скрестите мечи перед ее лицом.

***

      Гвардейцы у дверей королевы-матери едва успели вытянуться в струнку. Не глядя на них, Эйегон почти вышиб двойные створки. Алисента сидела у камина, держа четки, и даже не вздрогнула — лишь медленно подняла на него взгляд, полный скорбного терпения.       — Эйегон? Ты врываешься в мои покои, как разбойник…       — Заткнись, — прошипел Эйегон. — Просто заткнись и слушай.       Алисента нахмурилась, вскидывая подбородок.       — Твой тон недопустим. Если леди Джоселин пожаловалась тебе на наставления, которые…       — Ты притащила в ее комнату помои! — рявкнул он, нависая над ней. — Ты посмела говорить ей о бесплодии?!       Алисента побледнела.       — Я забочусь о престоле. Рубин разжигает в ней гордыню…       — Рубин — это подарок короля! — Эйегон ударил кулаком по столу, заставив молитвенник подпрыгнуть. — И каждый раз, когда ты открываешь рот, чтобы оскорбить мою жену, ты оскорбляешь меня! Ты назвала ее игрушкой? Ты назвала ее мать торговкой?! Твоя семья присосалась к трону как клещ, и ты смеешь говорить Арренам о выгодных сделках?!       — Она одурманила тебя, — Алисента поднялась, пытаясь вернуть самообладание. — Она высокомерная сухая девица, которая видит в тебе лишь способ набить сундуки Долины…              — Она видит во мне человека! — взревел Эйегон. — Впервые за всю мою проклятую жизнь кто-то рядом со мной не ради интриг!       — Хелейна…       — Не смей! — он сделал шаг вперед, заставляя ее отступить к камину. — Никогда больше не произноси имя моей сестры в одном предложении с Джоселин! Ты не любила ее! Ты видела в ней только матку для наследников!       — Как ты смеешь… — губы Алисенты задрожали.       — Смею! Потому что я — король! — Эйегон ткнул пальцем в сторону двери. — С этого момента ты не подходишь к Джоселин ближе чем на полет стрелы. Если я увижу тебя в ее покоях, если я узнаю, что ты передала ей хоть одну записку, хоть один проклятый совет — я запру тебя здесь и приставлю к дверям стражу, которая не выпустит тебя даже в септу.       Алисента смотрела на него с ужасом.       — Ты погубишь себя ради нее…       — Я спасу себя благодаря ей, — отрезал Эйегон. — Молись, матушка, потому что если Джоселин завтра не сможет улыбнуться из-за твоих слов — я забуду, что в моих жилах течет твоя кровь.       Он развернулся и вышел, оставив Алисенту стоять в тишине, нарушаемой только треском огня и стуком рассыпавшихся по полу четок.

***

      Когда Эйегон вернулся к Джоселин и потянул за ручку двери, та не поддалась. Внутри было тихо. Ни звука шагов, ни звона посуды, ни голоса служанок.       — Джо… — позвал он тихо, прижавшись лбом к холодному дереву. — Джо, это я. Открой. Ее здесь нет. Я все уладил.       Ответа не последовало.       Гвардейцы в конце коридора старательно смотрели в пространство.       — Джоселин, пожалуйста, — Эйегон ударил кулаком по двери — не зло, скорее бессильно. — Ты имеешь право злиться. Ты имеешь право ненавидеть этот замок и меня вместе с ним. Но не сиди там одна в этой темноте. Там все еще пахнет этой дрянью на полу… Позволь мне хотя бы прислать слуг, чтобы они убрали осколки.       Джо не ответила. Эйегон прислушался — всхлипов за дверью не раздавалось. Почти никакого шума, будто там никого не было, но он уловил тихий шелест страниц.       — Я выставил стражу у ее покоев, — произнес он, сползая спиной по двери и садясь прямо на пол. — Я сказал ей, что если она еще раз посмотрит в твою сторону, я забуду, что она меня рожала. Я никогда так с ней не разговаривал.       Или ему показалось, или за стеной раздалось фырканье. Эйегон прикрыл глаза, чувствуя, что его накрывает свинцовая усталость.       — Я буду сидеть здесь, пока ты не откроешь или пока не наступит рассвет. Мне все равно, что скажут. Пусть видят своего короля на полу. Мне не привыкать быть посмешищем. Я не оставлю тебя одну с тем, что она тебе наговорила.       Спустя примерно пять минут дверь все же открылась, и он едва не завалился назад, но вовремя уперся ладонью в косяк. Джоселин была такой бледной, что темные глаза выделялись на лице особенно ярко. Резко вскочив, Эйегон замер на пороге, не решаясь переступить черту без негласного позволения, и быстро окинул взглядом комнату за ее спиной — разбитая чаша так и лежала на полу.       — Я… Я правда все ей сказал, Джо, — быстро заговорил он. — Про игрушку, про Хелейну, про пошлины… Я сказал ей, что она больше не королева в этом доме. Теперь здесь только одна королева. И если ты все еще хочешь, чтобы я ушел…       Джо закусила губу, отступая назад, чтобы он мог войти.       — Прости меня, — тихо проговорила она. — Я не хотела, чтобы ты ссорился с матерью из-за моей гордости. Я просто… не выдержала.       Она еще и извиняется?..       Внутри у Эйегона все перевернулось. Он ожидал чего угодно: ледяного презрения, криков, новой вспышки ярости, даже если бы она запустила в него книгой, он бы не удивился… а она просила прощения. Он вырвал ее из родного Гнезда и приволок в это змеиное логово, позволил главной хищнице Красного Замка ее терзать, и она извинялась?       Его охватила почти отеческая жалость вперемешку с драконьей яростью на самого себя.       — Джо, — Эйегон бережно обхватил ладонями ее лицо. — Ты не должна была это терпеть.       — Не должна, — тихо согласилась Джо. — Но это твоя мать. У тебя и так никого не осталось, и я не стою того, чтобы ты запирал ее и грубил ей.       — Боги, ты все еще пытаешься найти в ней что-то хорошее… — он медленно покачал головой. — Я не грубил ей. Я просто впервые сказал ей правду.       — Все равно она твоя мать, — Джо упрямо сомкнула губы. — А меня ты почти не знаешь. Я бы покричала и успокоилась, это правда того не стоит.       Эйегон горько усмехнулся, кивнув в сторону разбитой чаши на полу.       — И ты бы выпила этот яд только ради того, чтобы я не ссорился с матерью?       — Нет, — хмыкнула Джоселин. — Это точно нет.       — Вот видишь, — он прижался лбом к ее лбу. — А если бы я промолчал, ты бы начала ненавидеть меня за слабость и была бы права.       — Я понимаю, но все равно, — она положила ладони ему на грудь, пытаясь отстраниться. — Не нужно было с ней так. Завтра ты пожалеешь. Эйегон, это твоя мать, и как бы ты на нее ни злился, она твой самый близкий человек.       Ему захотелось горько рассмеяться — Джоселин судила по себе. До сих пор судила по себе, потому что ее мать пела ей колыбельные и защищала от всего мира. Она не знала Алисенту так, как знал он, и не знала, каково это — когда тебя любят только как шахматную фигуру, которую не жалко разменять в большой игре.       — Девочка моя… — вырвалось у него так ласково, чего он сам не ожидал.       Джо вздрогнула, сжав в пальцах ткань его камзола.       — Ты еще слишком чиста для этого места, — Эйегон накрыл ее руки своими. — Ты думаешь, что если ты будешь достаточно доброй, то змеи перестанут жалить… У меня никого не осталось уже очень давно, и завтра я не пожалею. Единственное, о чем я буду жалеть — что позволил ей войти сюда.       Не терпя больше возражений, он бережно взял ее под локти и усадил в высокое кресло у камина. Джо смотрела, как он подходит к осколкам, опускается на колени и собирает куски глины.       — В этих покоях ты больше не выпьешь ни капли того, что тебе не по вкусу, — сказал Эйегон, не оборачиваясь. — Я выстрою вокруг тебя стену, Джо. Из золота, из стали, из себя самого, и если моей матери захочется попрактиковаться в красноречии, она будет делать это со стенами своих покоев.       Подойдя к камину, он швырнул осколки в огонь.       Джоселин стало очень неловко — она все еще не считала, что из-за нее нужно было ругаться с Алисентой, и была уверена, что потом они помирятся, а она окажется между двух огней — Алисента обвинит ее за то, что нажаловалась, а Эйегон просто будет злиться, что она стала причиной скандала с матерью, даже если никак не покажет ей этого.       Но что, ей нужно было терпеть?       Разумом она понимала, что да — она была не в том положении, чтобы диктовать условия. Она в чужом доме, она пока здесь чужая, она пришла в сломанную семью на руины и могилы, и неважно, что она этого не хотела. Она прекрасно понимала, что Алисента от нее не в восторге, потому что Джо заняла место ее дочери. Эйегон же… он влюбился сейчас, а потом? Через неделю? Месяц? Полгода?       Зачем она сорвалась? Она что, в Долине? Это не Орлиное Гнездо, где все, от последнего поваренка до леди-матери, потакали ее желаниям.       Подойдя к ней, Эйегон медленно опустился на коврик у ее ног и положил голову ей на колени.       Джо захотелось расплакаться и убежать — зачем так, она все еще не уверена, что к нему чувствует, она все испортила, а он не сердится и утешает ее, и сам будто ищет утешения, а она, опять же, все еще не уверена, что вообще чувствует…       Не зная, что сказать, она начала перебирать его волосы, и Эйегон повернул голову, подставляя лицо под ее ладони.       — Пусть говорят, что я безумен, — прошептал он. — Пусть говорят, что я под каблуком у Девы Долины. Мне плевать.       Джо подумала, что ей не плевать, но вслух говорить этого не стала.