Золотые крылья

взмывая в облака судьбе наперекор,

безмерно опасен, безумно прекрасен.

и это лучшее не свете колдовство,

ликует солнце на лезвии гребня,

и это все, и больше нету ничего —

есть только небо, вечное небо

♫ Мельница — Дракон

      Солнце озаряло камни медовым и нежно-розовым цветом. Воздух был прозрачным и по-весеннему колючим, пахнущим солью залива и влажной землей садов.       Они выехали из ворот Твердыни Мейегора вдвоем, сопровождаемые лишь десятком гвардейцев в сияющих доспехах. Джо знала, что выглядит ослепительно в темно-синем платье, на свету переливающимся стальным, гордо восседала в седле, и ее волосы, лишь перехваченные серебряной лентой, развевал веселый свежий ветер.       Неловкость исчезала, как утренний туман. Джоселин все еще побаивалась реакции общества на то, что дракона оседлает леди из Долины, ибо это будет прямой крик о том, что она валирийка — но… и что? Да, она бастард. Об этом непременно ходили слухи. Не могли не ходить, особенно с учетом того, что ее мать общалась с Деймоном — и что же случилось? Дядя Арнольд непременно использовал бы любую возможность уничтожить Джейн, но Джоселин прожила семнадцать лет, и все, что смог дядя — месяц осаждать Гнездо, и то лишь потому, что сумел отрезать Деву Долины от замка. После все набеги Арнольда заканчивались для него в небесной камере. Сплетников Джейн без единого колебания выбрасывала в Лунную Дверь. Она была Хранительницей Востока, и не была обязана отчитываться кому-либо, кого принимает в своей постели и от кого имеет детей.       Наконец, оседлав дракона, Джоселин не только провозглашала то, кто она — она явно демонстрировала всем и то, на что способна.       И что ей теперь, из-за страха перед народными волнениями бросать драконицу, которая тоскует, скучает и ждет? Всадникам нужны драконы, драконам нужны всадники. Мечта потеряла двух всадниц, и неужели третья, которую она выбрала… ее бросит?       Да никогда.       Город просыпался. На Рыбной площади торговцы уже выкладывали улов, и когда по улице Стальных Мечей застучали копыта королевских коней, люди замирали. Они проезжали через узкие улочки, где из окон еще вытряхивали коврики, мимо храмов, где септоны только начинали утреннюю службу, и люди выбегали на пороги, прикрывая глаза ладонями от яркого света.       Серебряные волосы Эйегона горели на солнце, как расплавленное золото.       — Наверное, — тихо начала Джоселин, — все же стоит подстроить все так, чтобы спихнуть это на мою бабку. О ней правда осталось очень мало сведений, зато ходило и ходит много слухов, и она могла…       — О нет, — перебил ее король. — Мы скажем им правду. Всем. Малому Совету, горожанам, твоим лордам Долины и моей матери в ее башне. Мы объявим, чья ты кровь, и сделаем это с высоко поднятой головой.       — Постой, но…       — Думаешь, это проблема? — усмехнулся он. — Да это же идеально! Это лучший финал, который боги могли придумать для этой бойни!       — Лучший? — Джоселин даже рот приоткрыла от удивления. — Но Деймон же…       — Деймон… — Эйегон коротко фыркнул. — О да. Алисента видит в нем дьявола, септоны — воплощение семи грехов, а половина королевства до сих пор вздрагивает при упоминании Караксеса. Среди Зеленых его имя — проклятие… но среди Черных? — он выразительно выгнул бровь. — Они его до сих пор боготворят.       Джо моргнула, медленно осознавая. В Долине, несмотря на то, что Джейн официально присягнула Рейнире, о Деймоне все же говорили меньше и с гораздо меньшим пиететом, все еще помня ему инцидент с Реей Ройс. В Долине его терпеть не могли, да и на союз с Рейнирой пошли потому, что прилетел Джекейрис на Вермаксе, и потому, что Рейнира была связана с Арренами родством через Эймму. У Джейн не было выбора, и это было выгодно… но все равно и лорды, и народ не приняли сторону Черных душой, продолжая наблюдать за войной драконов со стороны. Но… Эйегон был прав. Победили Зеленые, но погибли не все сторонники Черных. Семь Королевств все еще были разделены на две партии.       — Наш брак соединил кровь тех, кто рвал друг друга на части, — продолжил Эйегон. — Ты — дочь Деймона, я — сын Алисенты. Если народ увидит, что дитя Порочного Принца добровольно делит ложе и корону с тем, кого называли его врагом… тогда Танцу на самом деле конец.       — А если кто-то попытается восстать… — Джо хищно сощурилась.       — Тогда они узнают, что такое настоящий гнев дракона, — оскалился он. — Я сожгу их поля, их имена и их память.       Грохот копыт по каменному пандусу Логова отозвался гулким эхом. Они нырнули под колоссальный свод. Облаченные в черные чешуйчатые доспехи Хранители драконов замерли вдоль стен, держа длинные шесты с острыми наконечниками.       Из самой глубокой расщелины, откуда веяло жаром, как из кузнечного горна, донесся протяжный, тоскливый и одновременно яростный стон металла, переходящий в рокот.       Джоселин соскользнула с седла.       В глубине шевельнулась огромная голубая тень.       — Я должна говорить с ней здесь? — обернулась Джо на Эйегона. — В этом… подземелье? Это обязательно?       — Нет, — он кивнул на центр огромного каменного диска, залитого утренним золотом. Потолка вверху не было, и отсюда было видно ясное и почти весеннее небо.       Ступая к диску, Джоселин чувствовала себя так, словно восходит на трон. Остановилась под прицелами сотен взглядов, качнулась с пятки на носок, и приподняла голову.       Наблюдая за ней, Эйегон едва не вскрикнул от узнавания — этот характерный жест, эта легкая пружинистая манера стоять, будто она в любую секунду готова либо взлететь, либо нанести удар…       Он видел это раньше. Давно, в детстве, когда дядя заходил в тронный зал. Деймон Таргариен всегда стоял именно так — с обманчивой легкостью хищника, для которого весь остальной мир был лишь декорацией, и в ее осанке было столько высокомерного валирийского спокойствия, что даже Хранители драконов, видевшие десятки всадников, невольно подались назад.       За одну ночь в ней проснулось наследие… нет, осознал Эйегон. Нет.       Она с самого начала была такой.       Эта ее абсолютная инстинктивная уверенность в своем праве повелевать… Эта манера переходить от высокой политики к едкой и почти издевательской фамильярности… Этот стиль бить наотмашь правдой, когда все вокруг плетут кружева из лжи, и вывалить все политические козыри на стол с беспардонной прямотой… Эта ледяная прямота в вопросах жизни и смерти… Эта свобода тела и духа… Эта гордость и отсутствие страха перед правдой… Эта любовь к высоте… Это мягкое и непреклонное доминирование, заставляющее окружающих верить, что служить ее воле — это привилегия… За один день Марстон Уотерс стал тенью у ее дверей, а Уиллис Фелл начал смотреть на нее как на живое воплощение чести дома Таргариенов.       А с каким высокомерием она говорила про Браавос и торговые пути? Деймон всегда презирал зависимость от Королевской Гавани. Он всегда казался чужаком в столице, существом, которое по ошибке спустилось с небес, и Джоселин в первый вечер их знакомства у парапета на своей вершине мира выглядела так же — абсолютно органично в черной пустоте… И этот прием вырвать человека из привычного мира, поставить на край пропасти и заставить почувствовать себя богом среди звезд — тоже был приемом Деймона. И то, как Джоселин приручала ветры, подчиняя мир так, как это делают лорды-драконы…       А как она бросала дезертиров в Лунную Дверь? У Деймона тоже было это почти божественное безразличие к тем, кого он считал пылью под ногами. Он мог сжечь армию и пойти ужинать. Джо отправила троих в бездну и просто плавно развернулась и вышла без малейшей дрожи в руках.       А как ее тянуло на высоту? Деймон всегда выбирал самые опасные места для важных разговоров, и Джоселин инстинктивно делала то же самое, и не боялась упасть — наоборот, искренне наслаждалась тем, как ветер треплет ее золотое платье. Для ее отца небо было единственным домом, где он не чувствовал себя изгнанником, и ее точно так же влекло небо и ветер.       А как она флиртовала? Деймон плевал на приличия — он мог целовать племянницу на глазах у двора или явиться на пир в короне из костей, и, заигрывая с Эйегоном за ужином, Джо проявляла ту же дикую сторону… и при этом у нее была способность моментально отключать чувства и включать расчетливое обаяние. Когда на свадебном пиру он заставил ее заговорить не с ним, а с Редвином — она проявила ту самую гибкость хищника и сделала это так блистательно, что Эйегону стало больно от ревности.       А в Свином Роге? Деймон был мастером перевоплощений — мог быть принцем в золотом панцире, а через час становился Лордом Блошиного Конца», пьющим эль с ворами и шлюхами так, будто родился в сточной канаве. Джоселин проявила ту же гибкость, спускаясь до уровня Хоггов и заставив их обожать ее, просто похвалив вкус колодезной воды… Ее отец знал, что страх — это хорошо, но преданность — лучше, и умел быть очаровательным, когда хотел чего-то добиться.       А эта уверенность в чужой преданности? Деймон не удивлялся тому, что Золотые Плащи или моряки Ступеней готовы за него умереть — он считал это естественным порядком вещей, и Джо тоже принимала это, как должное. И заставляла его поесть перед тем, как сесть на дракона… в этом не было ни капли девичьей заботы. Ее отец тоже никогда не просил — он ставил перед фактом.       А как она была восхищена его шрамами? Деймон точно так же презирал чистеньких рыцарей, уважая тех, на ком оставила след сталь или пламя…       А эта ее невозмутимость? Деймон мог сидеть на камне и чистить меч, пока вокруг него рушился мир или собирались армии… а Джо сидела на подоконнике и кормила чаек, или читала книгу в кресле, и плевать хотела, что произошло — брачная ночь или грандиозная ссора.       А как она рассказывала Джейхейре сказки, рассуждая о том, что жуткие существа в ее историях не добрые, но и не злые, потому что они — природа? Деймон жил именно так: он мог быть жестоким палачом и верным братом, мучителем и героем… и всегда вел себя так, будто Вестерос — это его игровая площадка. Он питал глубокую связь с темными корнями Валирии и не боялся крови, и Джоселин говорила о греющихся на камнях утопленниках, как о самой обычной части пейзажа.       А как она злилась, когда Эйегон посмел с недостаточным почтением упомянуть небо Долины? Деймон мог быть холодным и расчетливым, но стоило задеть то, что он по-настоящему любил (его кровь, честь или драконов), как он превращался в ураган.       А когда Эйегон обрисовал ей ситуацию после войны? Джоселин тут же без тени брезгливости выдала точный анализ: отсутствие зерна, спрятанные запасы, жадность лордов. Деймон Таргариен знал цену каждой монеты и каждой пяди земли, и в ней жил дух того самого Лорда Блошиного Конца, который знал, что власть держится на хлебе и страхе, а не на молитвах септонов.       А это ее желание уйти гулять по рынку… Деймон был единственным из семьи, кто по-настоящему знал Королевскую Гавань — ее рынки, бордели и трущобы, и Джо неосознанно тянулась туда же.       И та ее идея призвать пятьсот соколов Долины… да это же классический ход Деймона — иметь свою собственную, преданную лично ему армию внутри государства, как Золотые Плащи или воины Ступеней.       Да даже когда Алисента травила ее, притворяясь умирающей — Джо не плакала, не жаловалась ему (а ведь если бы пожаловалась, он решил бы все раньше!) — она просто… молчала. Деймон никогда не жаловался, когда его отсылали, лишали наследства или обкладывали интригами, как волчью яму. Он презирал саму мысль о том, что его нужно защищать. Он просто копил тишину, пока она не становилась невыносимой для окружающих, а потом обрушивал на их головы огнем и мечом.       Джо делала то же самое — терпела эту травлю с тем же холодным бешенством, с каким Деймон терпел изгнание в Долину или на Ступени. Когда расплакалась, не выдержав, то потом впала в еще большее бешенство… как и ее отец, который презирал слабость в себе и в других. Когда Деймон проигрывал или оказывался в тупике, он был в ярости и просто исчезал и старался сохранить лицо любой ценой.       И наконец… когда Эйегон заговорил с ней о ее отце, она не только приняла это спокойно и с восторгом — она даже не задала вопроса по поводу родства с самим Эйегоном, хотя это было очевидно. Она была леди великого дома, она должна была уметь просчитывать связи до седьмого колена, но ее это совершенно не смутило и не оттолкнуло. Для нее это было естественно.       Даже внешне… у нее не было серебряных волос и лиловых глаз, но в черном меху и красном шелке она выглядела так, будто сошла с гобеленов времен Завоевания.       — Ānogar nyke! — певуче произнесла Джоселин.       Эйегон замер.       Из тьмы донеслось ответное рычание, от которого задрожали камни под ногами Хранителей.       Чешуя Пламенной Мечты в полумраке казалась цветом грозового неба, но на свету вспыхивала лазурью и серебром. Она двигалась с грацией, невозможной для существа таких размеров, и Хранители драконов инстинктивно вжали головы в плечи, но Мечта даже не взглянула на них — ее золотые глаза были прикованы к одной-единственной фигуре в темно-синем платье.       Джо стояла в круге света, и ветер из пролома в куполе играл с ее волосами.       Драконица остановилась в нескольких шагах и с достоинством склонила голову, опускаясь до уровня груди всадницы.       — Ao sȳz iksos… — прошептала Джоселин. — Nyke ao vējes sȳz gīmīttan.       Издав нечто похожее на нежное воркование, Пламенная Мечта коснулась ноздрями ее ладоней. Джо медленно положила обе руки на теплую чешую.       …и услышала снова.       «Ты пришла».       Это не было голосом в прямом смысле. Это звучало внутри, в голове, в мыслях, и она не сказала бы точно, на каком языке — это словно было ее настоящими мыслями. Следом Джо окутало такое нежное тепло, словно ее прямо сейчас обнимала мать.       «Я не могла не прийти», — ответила она дракону.       «Да, — согласилась Пламенная Мечта. — Ты не смогла бы жить без ветра».       «Ты… — Джо все же решилась, — …правда ни в чем меня не винишь?»       «В чем, дитя?       Громадный золотой глаз драконицы мигнул, отражая небо.       «Твой отец… был сложным существом даже по меркам нашей крови. В нем было слишком много огня и слишком мало покоя. Он совершил много ошибок — в голосе Мечты проскользнула ироничная нотка. — Он был заносчив, он был жесток, он играл судьбами людей, как костями в кабаке. Он был… личностью, которую трудно любить, но невозможно забыть. Даже камни этого Логова до сих пор помнят его тяжелые шаги».       Вдруг Джоселин показалось, что она видит мимолетные образы: Караксес, кровавым росчерком режущий облака, и смеющийся всадник с серебряными волосами.       «Но при всех своих грехах… — продолжила Мечта, — он был драконом и понимал истинную цену неба. А ты… Ты — это ты, маленькая драконья соколица. В тебе его сталь, но в тебе и чистота горного ветра Долины. Ты не должна нести его вину, но имеешь право на его силу. И… разве мать может винить дочь за то, что та наконец открыла глаза и увидела, что рождена для полета?»       Из груди Джо вырвался счастливый смех, и, подбежав к боку драконицы, она ловко схватилась за канаты, забираясь в седло с уже знакомой Эйегону грацией.       Развернувшись, король направился к выходу из Логова, где его уже ждал Солнечный Огонь, попутно осознавая, что до этого дня он никогда не летал вместе с кем-то — не в одном седле, а крыло к крылу. Хелейна всегда была сама по себе — она любила полеты, но летала одна и никогда не звала его за собой, а он не знал, как об этом просить. Когда Эймонд оседлал Вхагар, небо стало его личной ареной и он не искал компании — он хотел, чтобы на него смотрели снизу вверх с трепетом, а не летели рядом. Дейрон же получил Тессарион позже остальных и почти сразу оказался в Староместе, так что Эйегон едва помнил его в небе — лишь синюю вспышку на горизонте.       А теперь… он не был один в высоте.       Грохот распахнутых колоссальных дверей слился с первым ударом могучих крыльев.       Солнечный Огонь катапультировался в зенит, ослепительно сияя на утреннем солнце, и его чешуя полыхнула так ярко, что горожане на мгновение ослепли, задирая головы.       Эйегон припал к шее дракона и обернулся.       Следом за ним из тьмы восстала лазурь.       Пламенная Мечта вырвалась на волю с оглушительным рыком, заставив отозваться колокола Великой Септы, и ее крылья накрыли холм Рейенис тенью, похожей на внезапное затмение.       Джоселин сидела в седле так прямо, словно всю жизнь только и делала, что управляла живыми горами. Как Эйегон и думал, ей не нужно было учиться.       Солнечный Огонь заложил вираж, повинуясь всаднику, и Мечта, оттолкнувшись от края парапета, провалилась вниз к заливу, а затем, поймав восходящий поток, плавно взмыла вверх. Они пронеслись над Красным Замком, и башню Алисенты накрыла тень, но следом в ее окнах промелькнул золотой отблеск.       Весь город замер — торговцы бросали весы, септоны прерывали молитвы, дети в Блошином Конце забирались на крыши, тыча пальцами в небо.

***

      Над зеркальной гладью Черноводного залива небо казалось бесконечным.       Эйегон вел Солнечного Огня чуть впереди, наслаждаясь тем, как его дракон купается в лучах, но краем глаза неустанно следил за огромной лазурной тенью. Джоселин должна была осторожничать — в конце концов, это был ее первый полет, но…       Внезапно Пламенная Мечта издала короткий резкий клекот. Джо подалась вперед, почти ложась на шею драконицы, и резко потянула за правый ремень. Мечта, огромная и, казалось бы, неповоротливая, отреагировала мгновенно — рухнула в крутое пике, складывая крылья вдоль туловища.       Лазурная комета понеслась к воде с ужасающей скоростью, и у Эйегона похолодело внутри, но он не бросился на помощь — да и, наверное, не успел бы.       У поверхности воды Джоселин резко выпрямилась. Мечта раскрыла пятидесятифутовые крылья с пушечным хлопком, и воздушный удар поднял на заливе настоящую бурю, окатив нижние камни Логова соленой пеной.       Свечой драконица взмыла вверх, прорезая облака, и совершила идеальную петлю.       Эйегон пришпорил Солнечного Огня, бросаясь на перехват. Когда они снова выровнялись крыло к крылу, он увидел ее лицо.       Щеки Джоселин Таргариен горели лихорадочным румянцем, глаза сияли первобытным золотом, а на губах застыла та самая хищная и торжествующая усмешка.       — Это невероятно! — закричала она. — Ты видел? Я поймала ветер!       — Деймон сейчас хохочет в пекле, глядя на тебя! — так же весело воскликнул Эйегон.       Джо громко рассмеялась.       — А как он будет хохотать, когда у Логова выстроятся мои мечи! Мои рыцари! Мои соколы! Как же они будут обожать меня теперь!       — Да, будут! Но ни один человек в этом проклятом городе не будет обожать тебя так, как я! — вскричал он в ответ. — Я обожаю тебя больше всех на этом свете и в семи преисподних, и пусть твой отец смотрит из своего пекла — он никогда не любил ни одну из своих женщин так, как я люблю тебя в эту секунду!       — Тогда докажи! — глаза Джо полыхнули азартом. — Докажи мне это! Тысячи рыцарей Долины бросали свои жизни к моим ногам ради одной улыбки! Они ломали копья и расшибались о скалы Лунных гор, лишь бы я коснулась их плеча платком! Так покажи же мне, что король стоит сотни моих лордов!       В его глазах отразилось то же пламя.       — Смотри!       Солнечный Огонь рванул вверх — вертикально, как стрела, пущенная из гигантского лука.       Эйегон выпрямился во весь рост, раскинув руки в стороны, будто его удерживали не ремни, а собственная воля.       Пламенная Мечта заволновалась под Джо, и в ее золотом глазу мелькнуло что-то похожее на тревогу, но Джоселин смотрела без страха — она в него верила, и она привыкла на такое смотреть.       Она всегда знала, что стоит подвигов. Она стеснялась принимать в подарок рубины, зная, что в казне не хватает золота, но этого она не стеснялась.       На пике подъема Солнечный Огонь на миг замер, повиснув в вышине, — огромная золотая статуя на фоне синего неба.       Эйегон отстегнул ремни.       — Ого! — восхищенно ахнула Джо.       Он встал в полный рост в седле, балансируя на носках и снова раскинув руки, как крылья. В тысяче футов под ним серебряной чешуей блестел Черноводный залив. Королевская Гавань лежала игрушечным городом, где люди были не крупнее муравьев.       Солнечный Огонь начал заваливаться в штопор.       Джо завороженно замерла — золотой дракон падал, вращаясь вокруг своей оси, а на его спине стоял король — не держась и сохраняя равновесие с такой грацией, что внутри нее что-то загоралось.       Земля приближалась.       Три тысячи футов.       Две.       Одна…       Улицы, крыши, башни — Джо уже видела, где они разобьются, если что-то пойдет не так — на Рыбной площади, где торговцы в ужасе задирали головы, где замерли телеги и лодки в гавани, где сотни и тысячи людей смотрели в небо и видели падающую звезду.       Золотые крылья распахнулись.       Удар воздуха прокатился над заливом волной, выплеснув воду из бухты на набережную. Дракон выровнялся в сотне футов над крышами, пронесся над Блошиным Концом, срывая ставни и разгоняя голубей, и взмыл свечой обратно в небо.       Эйегон все еще стоял — когда Солнечный Огонь набирал высоту, когда они прошивали облака, когда ветер пытался сбросить его в пустоту. Только когда они снова поравнялись с Пламенной Мечтой, он опустился обратно в седло, наклонился и — не пристегиваясь — послал Джоселин воздушный поцелуй.       — Довольна? — с сияющей улыбкой крикнул он, подлетая ближе.       — Да! — весело рассмеялась Джо. — Да! Потрясающе! Ты заслужил больше, чем платок! Ленту и поцелуй!       Эйегон издал такой победный вопль, что Солнечный Огонь изверг короткую вспышку пламени.       — Запомни это обещание! — прокричал он, сияя так, словно сам стал частью солнца. — Потому что я потребую его прямо сейчас!       Джо запрокинула голову, глядя в небо — еще выше, где над ней плыли белые облака. Здесь было так свободно, так хорошо, так… она будто была дома.       Она и была дома.       Ей так хотелось домой… и она вернулась туда, пусть и не в Долину. Небо было и там, и здесь, каждый миг другое, но одинаковое и вечное.       Небо, в котором она больше никогда не будет одна.