Золотые крылья

а за горами, за морями, далеко,

где люди не видят, и боги не верят.

там тот последний в моем племени легко

расправит крылья — железные перья,

и чешуею нарисованный узор

разгонит ненастье воплощением страсти

♫ Мельница — Дракон

      Выговорившись, Джо молча сидела, обняв колени. Эйегон не шевелился, боясь нарушить этот хрупкий момент тишины, и смотрел, как ее припухшие от слез веки медленно опускаются. Наконец Джоселин качнулась вперед, потом в сторону, и ее голова мягко опустилась на спинку стула.       Она заснула мгновенно — так засыпают воины после многодневного боя или дети, выплакавшие горе.       Эйегон медленно поднялся, не обращая внимания на затекшие колени, и замер над ней, разглядывая в свете догорающих свечей — ее лицо разгладилось, губы чуть разомкнулись, и она стала похожа на ту десятилетнюю девочку из Гнезда, которая просто очень сильно устала от холода и страха, и он видел, какая она на самом деле тонкая — почти прозрачная.       Очень осторожно он просунул одну руку ей под колени, а другую — под спину. Джоселин что-то невнятно пробормотала во сне, инстинктивно прижалась к его груди, и ее голова упала ему на плечо.       На секунду он замер, боясь, что она проснется, но она спала крепко, и он понес ее к кровати, стараясь шагать как можно мягче. Каждый шаг отзывался в собственном теле — Эйегон чувствовал ее тепло сквозь слои платья, и как прядь волос щекочет ему подбородок.       Полог кровати был откинут, и он бережно опустил ее на шелковые простыни — Джо была такой легкой, что ему показалось, будто он укладывает облако. Звать служанок, чтобы ее переодели, Эйегон не решился — не хотел, чтобы кто-то еще видел ее такой. Вместо этого сам стянул с ее ног туфли и укрыл одеялом, и хотел уйти, но…       — Zaldrīzes pōnta…       Эйегон вздрогнул.       Джоселин не открыла глаз, говоря во сне совсем как там, в Свином Роге — но там она говорила о какой-то ерунде про летающих свиней лорда Хогга, сшитое небо и кричащие звезды, а сейчас призывала сжечь всех.       — Rōva iksā iā rhaenagon zaldrīzes… Kirine, pōnta zaldrīzes…       Он медленно опустился на край кровати. Уйти теперь было невозможно — это было все равно что бросить зажженный фитиль рядом с бочкой дикого огня.       — Nyke dōrī naejot gīmin… — пробормотала Джоселин почти жалобно. — Muña…       Она опять звала маму… она хотела домой… на валирийском… от этого шевелились волосы на затылке и болезненно хотелось ее обнять. Попытаться самому стать ее домом — но как, если до сих пор он только все портил? Ей не нужны были его подарки, указы и защита. Она просто хотела в свое Гнездо к своей маме.       — Aegon… — вдруг прошептала Джо. — …nyke sōvegot gīmin…       Его будто ударило молнией — она звала его?       Она… хотела летать?       Если она правда была наполовину драконом…       Эйегон мгновенно просчитал варианты. Визерис? Даже подумать смешно. Отец обожал первую жену, был домоседом, любил покой и не летал в Долину десятилетиями.       А Деймон…       Тогда Эйегон был ребенком, но помнил скандалы в Долине, «бронзовую суку» Рею Ройс и внезапную (и очень своевременную) смерть этой самой жены. Джоселин примерно семнадцать. Семнадцать лет назад, когда его самого только начали учить езде на драконе, Деймон как раз метался между Ступенями и Долиной… а Джейн Аррен не выходила замуж, потому что не желала отдавать власть мужчине, и сама выбирала любовников.       Это звучало логично. Деймон не мог не заметить такую женщину, а Джейн не могла не соблазниться Порочным Принцем на Караксесе.       И если Джоселин — дочь Деймона, то… она — его двоюродная сестра.       Это объясняло все — ее гордость, тягу к карнизам и валирийский во сне… ее трогательную и почти сестринскую близость к Рейне, что он видел в Гнезде… конечно, они стали близки, Рейна же буквально была ее сестрой.       Эйегона разобрал смех, и он сдержался, только чтобы не разбудить Джо. Звучало это просто великолепно. Алисента бы лопнула от ярости, если бы узнала, что кровь Деймона оказалась у власти, пусть и не на Железном Троне.       Сам Эйегон по этому поводу не испытал ни капли злости; Деймон был мертв, Эймонд забрал его жизнь над Божьим Оком, и эта чаша весов была пуста. Рейнира закончила свой путь в пасти Солнечного Огня. Счета были закрыты и кровь выплачена кровью… тем более, Джо не знала своего отца. Когда он спросил, она сказала, что его не было… и Эйегон бы задумался раньше, но как-то… будто не было времени. Голову занимала то политика, то Алисента, то сама Джо… то Джейхейра, хотя к дочери он просто боялся подступиться. Эйегон просто принял, что она, возможно, бастард. И все. Мысли насчет Деймона шевельнулись уже тогда, но тогда он больше думал о том, что она рассказала ему об осаде, которую пережила в десять лет.       А сейчас… у нее даже тон был чем-то похож. Деймон часто говорил на валирийском. То же специфическое произношение буквы «r» и акцент на шипящих… Та же манера делать крошечную паузу перед важным глаголом, создавая напряжение… Те же металлические нотки, когда она требовала сжечь… и даже мольба звучала, как приказ. Вдруг Эйегону показалось, что в комнате пахнет не только ее благовониями, но и гарью, кожей и старым седлом — как будто дядя вернулся, чтобы поиздеваться над ним напоследок.       По позвоночнику пробежала ледяная судорога и он почти физически ощутил присутствие Порочного Принца в тенях балдахина.       Если бы Деймон Таргариен узнал, что здесь происходит с его дочерью… он был не лучшим человеком, но он обожал своих детей.       Эйегон четко представил, как Караксес пикирует на Башню Десницы, как Деймон спрыгивает с седла еще до того, как дракон коснулся камней, и идет по коридорам с Темной Сестрой в руках. Если бы он увидел, как какая-то овца из Хайтауэров смеет поучать его дочь, называть ее «бесплодным счетоводом» и заставлять пить сомнительное пойло под присмотром септы — он бы просто приставил меч к горлу Алисенты и заставил бы ее саму выпить этот отвар до последней капли, глядя ей в глаза, пока она захлебывается собственной желчью. Он бы вырезал всех этих септ вместе с их чашами. Он бы превратил Башню Десницы в погребальный костер.       Если бы Деймон узнал, что Алисента разыгрывает угасание от горя, чтобы выставить его дочь убийцей, он бы превратил эту игру в реальность и заколотил бы двери ее покоев снаружи. Он бы выставил гвардию, которой запрещено вносить туда еду, воду или мейстеров, пока Алисента на коленях не приползет к Джоселин просить прощения. Он бы вышел к ее септам, схватил бы главную за рясу и сбросил с лестницы на глазах у всего двора. Он был заставил повара съесть по ведру того самого меда, который не подали его дочери, пока того не вырвало бы желчью, а потом вышвырнул бы из города голым.       «Ты король? — вдруг голос Деймона прозвучал прямо у Эйегона в голове. — Ты позволил своей матери входить в покои твоей жены с помоями? Ты позволил служанкам и септам видеть унижение твоей женщины?»       Спальню окончательно заполнил запах драконьей крови и копоти. Опасный вкрадчивый шепот раздался уже не в мыслях.       Деймон небрежно оперся на эфес Темной Сестры, глядя на него со смесью презрения и любопытства.       — Король не просит верности у кухонных девок и не ждет, пока его мать соизволит «выздороветь». Король сам проводит черту, и тот, кто переступает через нее, должен лишиться ног, — отчеканил призрак.       Это что… правда был он?       Тень сделала шаг ближе к кровати, где спала Джоселин, и тон его стал ледяным, как вершины гор Долины:       — Посмотри на нее. Она звала тебя во сне на языке нашей крови. Она просила летать — а ты держишь ее на земле, заставляя подсчитывать медяки и терпеть вопли септ. Если ты не дашь ей крылья, она умрет внутри этого камня, как твоя сестра. Ты хочешь вторую Хелейну? Или ты наконец вспомнишь, что носишь корону Завоевателя?       Эйегон отчетливо ощутил призрачный жар пожарищ.       — Завтра, когда взойдет солнце, ты выйдешь из этой комнаты, и если к закату те, кто украл ее покой, все еще останутся в твоем замке — значит, ты не Таргариен. Ты просто еще один Хайтауэр в короне, который слишком слаб, чтобы защитить даже свою постель. Докажи мне, что в тебе осталось хоть что-то, кроме шрамов и вина. Стань для нее тем, кем я не успел, — призрак бросил на Джо настолько нежный взгляд, насколько на это способен дракон, охраняющий единственную кладку, и снова посмотрел на племянника, — Иначе… я сам приду за тобой. А ты знаешь, как я решаю семейные споры.       Тень медленно растворилась в темноте. В комнате снова пахло только травами и миррой — запах гари исчез, но кожа Эйегона все еще горела, будто он стоял слишком близко к открытому очагу.       Джоселин продолжала мирно спать, и во сне по-настоящему улыбалась.

***

      Сибилл Ройс стояла в паре шагов от двери, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Услышав шаги Эйегона, она мгновенно выпрямилась, и в ее глазах вспыхнула яростная готовность защищать.       — Слушайте меня внимательно, — приказал король. — До рассвета в этом крыле не должно остаться ни одного человека, рожденного южнее Орлиного Гнезда. Все служанки, все ключницы, все лакеи, которых прислала моя мать — вон. Если они начнут причитать о своих вещах или жалованье — выбрасывайте их в коридор. Если завтра утром Марла принесет поднос, на котором будет не хватать хоть одной крошки — я лично прослежу, чтобы повар съел свои пальцы. Вы меня поняли?       На губах Сибилл медленно расцвела торжествующая улыбка.       Эйегон развернулся, чтобы уйти, но остановился и бросил через плечо:       — И найдите мед. Самый лучший, какой только есть в запасах этого города. Если придется вытрясти все лавки на Рыбной площади — вытрясите, но когда королева проснется, он должен стоять у ее кровати.

***

      Туман еще цеплялся за камни, когда Эйегон направился прямиком к казармам Городской стражи и вошел в караульное помещение, грохнув дверью об стену.       Дежурные офицеры вскочили, роняя кубки с кислым вином.       — Ваше величество?.. — капитан стражи не успел даже застегнуть ремень. — Мы не ждали…       — Встать! — рявкнул Эйегон. — Весь гарнизон — на плац. Немедленно. У кого через пять минут плащ будет смят, а меч не наточен — тот отправится на Стену пешком.       Через десять минут сотни мужчин стояли в предрассветных сумерках, глядя на своего короля.       — С этого утра Городская стража подчиняется только мне. Не Деснице. Не вдовствующей королеве. Только мне, — отчеканил Эйегон, медленно шагая вдоль строя, и обернулся к капитану. — Пятьсот человек — к Красному Замку. Взять под контроль каждый вход и выход. Ни один мейстер, ни один слуга не покидает замок без моего знака. Если увидите септу, пытающуюся проскользнуть мимо постов — в подземелья. Если увидите лорда, который начнет задавать вопросы — в подземелья.       — Но, ваше величество… — начал было капитан. — Совет спросит о причинах…       Эйегон подошел к нему вплотную.       — Причина — я. Если тебе нужно больше объяснений, я могу познакомить тебя с Солнечным Огнем. Он очень доходчиво объясняет разницу между приказом и вопросом.       По рядам прошел холодный шепот.       — Выполнять! — Эйегон развернулся на каблуках.       Рассвет едва коснулся шпилей Красного Замка, когда он вошел на королевскую кухню. Здесь уже кипела работа: пахло свежим хлебом, кипящим бульоном и едким дымом очагов. Десятки поварят и слуг сновали между столами, но при появлении короля все замерло — увидев лицо Эйегона, главный повар выпустил из рук медный черпак.       — Где он? — негромко спросил король.       — В-ваше величество… — повар попятился, вытирая руки о подол. — Мы как раз готовим завтрак для…       Эйегон сократил расстояние в два шага и схватил повара за воротник, рванув на себя.       — Где мед, который вчера не донесли до королевы? Где та септа, которая благословляла поднос на лестнице?       — Это… это было недоразумение, ваша милость! Септа Юнис сказала, что вдовствующей королеве нужнее, что она слаба…       Эйегон отшвырнул повара в сторону разделочного стола, где лежали туши птиц.       — С этого момента, — он обвел взглядом застывшую толпу, — каждый, кто решит, что вдовствующей королеве нужнее то, что принадлежит моей жене, будет кормить червей под Черноводной. Вы забыли, кто носит корону? Вы решили, что раз я не кричу, то у меня нет когтей?       Повара дружно вздрогнули.       Эйегон шагнул к очагу и резким движением перевернул огромный котел с кашей. Горячее варево с шипением разлилось по полу.       — Слушайте меня, черви. Если через полчаса у дверей королевы не будет стоять горшок с лучшим медом, какой только видели эти стены, я прикажу сиру Уиллису запереть кухню и поджечь ее вместе с вами.       В дверях показалась та самая септа Юнис — увидела погром, увидела бледного короля и поджала губы, собираясь что-то сказать о милосердии Матери.       Эйегон обернулся к ней так резко, что она отшатнулась.       — Ты, — он указал на нее пальцем. — Ты вчера украла мед у королевы.       — Ваше величество, госпожа Алисента в нужде, ее дух угасает, и сладкое…       Не дав договорить, Эйегон схватил ее за руку и подтащил к столу, где стоял свежепринесенный горшочек с медом, предназначенным для завтрака Алисенты.       — Ешь.       — Что?..       — Ешь. Весь. Прямо здесь, на глазах у всех, чтобы ты до конца своих дней не могла смотреть на это без тошноты, — приказал он. — А потом ты отправишься в Башню Десницы и сядешь у дверей моей матери, и будешь молиться там, но если я услышу хоть один звук громче шепота — я вырву тебе язык и принесу его Алисенте на завтрак вместо этого меда.       Септа Юнис побледнела так, что ее лицо слилось с белым чепцом, и дрожащими руками взяла горшок под немигающим взглядом короля.       Эйегон развернулся к главному повару.       — Завтрак для вдовствующей королевы теперь будет состоять из хлеба и воды. Пока она не выздоровеет достаточно, чтобы лично прийти к королеве Джоселин и поблагодарить ее за гостеприимство. Вы меня поняли?       — Д-да, ваше величество… — прошептал повар, сползая по стене.       Эйегон вышел с кухни, даже не обернувшись на звуки захлебывающейся септы.       Теперь осталось решить вопрос с матерью.       Алисента сидела в кресле, бледная, с темными кругами под глазами, и, увидев сына, немедленно приняла вид страдалицы, скорбно опустив веки.       — Эйегон… — прошелестела она. — Я надеялась, ты придешь. Мейстер говорит, что твое немилосердие убивает меня быстрее, чем любая хворь…       Эйегон подошел к ее креслу и с силой оперся руками о подлокотники, нависая над ней.       — Хватит, матушка. Этот театр окончен. Ты говоришь, что умираешь? Ты лжешь. Ты процветаешь на своей жалости к себе. Ты пьешь ее как вино, наслаждаясь тем, как весь замок ходит перед тобой на цыпочках.       — Как ты можешь… — Алисента попыталась отшатнуться, но он не дал ей пошевелиться.       — Пока ты здесь «умираешь» в шелках, — отчеканил Эйегон, — моя жена умирает по-настоящему. Ты травишь ее каждым шепотом своих септ и каждой остывшей тарелкой, которую ей подают твои преданные псы. Ты превратила ее жизнь в ад, где она виновата только в том, что жива.       Алисента открыла рот, чтобы возразить, но Эйегон перебил ее:       — Я видел ее сегодня ночью. Я слышал, как она плачет — не так, как ты, ради зрителей, а так, будто из нее вырывают душу. Она гаснет. Она срывается. Ты хотела сделать ее жизнь невыносимой? Поздравляю, у тебя получилось. Ты довела женщину, которая в десятилетнем возрасте в одиночку держала Гнездо в осаде, до того, что она рыдает из-за горсти меда.       — Я…       Эйегон резко выпрямился, и его лицо исказилось в гримасе презрения.       — Ты всегда говорила о долге, о семье, о чистоте помыслов. Но посмотри на себя — ты используешь свою выдуманную болезнь как кинжал, чтобы ударить ту, кто не может тебе ответить из-за своего воспитания и совести. Ты — трусиха, ты боишься честного боя, поэтому убиваешь ее подушками, пока она спит.       — Я делаю это ради твоего блага! — вскочила Алисента. — Она забирает тебя у нас! Она переписывает законы, она…       — Она дает этому городу хлеб! — рявкнул Эйегон так, что на столе зазвенели кубки. — С этого момента твоя болезнь станет реальностью. Ты хотела покоя? Ты его получишь. В этой части замка слишком шумно и слишком много суеты.       Алисента замерла.       — О чем ты…       — Ты переезжаешь. Сейчас же, — отрезал Эйегон. — В башню в восточном крыле. Там прекрасный вид на залив, толстые стены и благословенная тишина. Если ты умираешь — ты будешь делать это там. Подальше от моей жены.       — Эйегон, это безумие! Это крыло для почетных пленников или…       — Или для тех, кто слишком болен, чтобы участвовать в жизни двора, — перебил он. — Ты сама выбрала эту роль. Ты так долго играла в мученицу, что я наконец-то решил тебе поверить. В восточной башне тебя никто не потревожит. Никаких септ с их воем — они отправятся замаливать грехи. С тобой останется пара немых служанок и мейстер, которого выберу я.       Ее лицо исказилось от подлинного гнева:       — Ты не можешь выслать меня! Я твоя мать, я защищала тебя, я короновала тебя!       — Ты короновала меня, чтобы я был королем, — Эйегон сделал шаг навстречу, заставив ее отступить. — Так смотри, как я правлю. Я защищаю свою семью от того, что ее разрушает. Ты доводишь Джоселин до того, что она боится жить в собственном доме. Этому пришел конец.       В дверях уже стояли Золотые плащи.       — Помогите вдовствующей королеве собрать самые необходимые вещи, — приказал им Эйегон. — Переезд должен быть закончен до того, как проснется моя жена. Я не хочу, чтобы она видела даже ее тень в этих коридорах.       — Она узнает! — выкрикнула Алисента ему в спину. — Она узнает, что ты сделал со мной, и она возненавидит тебя за это!       Эйегон остановился, но не обернулся.       — Она никогда не узнает. Для нее и для всего замка ты просто… уехала на длительное лечение. А если ты попробуешь передать ей хоть одну записку — я прикажу заложить дверь твоей башни камнем.

***

      Джоселин открыла глаза медленно, выплывая из сна, который не хотел ее отпускать. В голове не осталось ни образов, ни слов, только странное ощущение тепла — обволакивающего, как солнечный свет на склонах Копья Судьбы. Ей снилось, что кто-то очень большой и сильный стоял за ее спиной, закрывая собой от всего мира, и этот кто-то любил ее — очень сильно, но не так, как любят нежные матери или восторженные пажи. Это была тяжелая, яростная и непоколебимая любовь-защита. Она не видела его лица, но его присутствие во сне казалось незыблемым, как сами горы.       Несколько секунд Джо лежала неподвижно, ожидая, что сейчас под окнами или за дверью раздастся заупокойное пение септ, послышится суета слуг, обсуждающих очередное ухудшение Алисенты и кашель мейстеров — но в покоях стояла тишина, и она слышала только далекий крик чайки над заливом и потрескивание догорающих поленьев.       Приподнявшись на локтях, она откинула волосы с лица, и вдруг увидела на столике у кровати горшочек из темного фаянса. Солнечный луч падал прямо на него, подсвечивая янтарную каплю, стекающую по боку.       Мед?..       Джо протянула руку и коснулась пальцем прохладной керамики.       — Ты проснулась.       Голос Эйегона заставил ее вздрогнуть, и тут же Джоселин вспомнила все, что было вчера — ту свою жалкую истерику из-за меда. Мгновенно ей стало стыдно и захотелось спрятаться под одеяло с головой, или хотя бы сделать вид, что еще спит. Как теперь смотреть ему в глаза? Как она теперь выглядит?       Какое она имеет право доводить его? Доводить всех в этом замке?       — Проснулась, — устало ответила Джо. — Только не говори, что был здесь всю ночь.       — Был, — коротко ответил Эйегон, садясь на край ее кровати.       — Боги, — Джоселин провела ладонями по лицу. — Я же не ребенок. Подумаешь, расплакалась. И я…       Он протянул руку и осторожно коснулся ее колена поверх одеяла.       — Вчера ты сказала, что хочешь домой.       Извиняться за это, как ни странно, Джо не хотелось — это была просто правда, даже если звучало это жестоко. В этом она не была виновата. Этого она не просила — этого брака и этой короны, а значит, и вины ее не было, просто так сложились обстоятельства.       — Да, — она отняла руки от лица. — Сказала. Послушай, давай просто все забудем?       — Нет, — четко сказал Эйегон. — Дракон помнит.       — Что? — Джо изумленно моргнула. — Ты о… ты о чем?       — Ты помнишь, что тебе снилось? — он склонил голову набок, внимательно изучая ее лицо.       К щекам Джоселин прилил румянец. Сна она не помнила, но помнила, что когда окончательно сорвалась, почти упала на стул, и раз теперь была в постели — то Эйегон ее сюда донес. Если он ее донес и уложил, и теперь спрашивал про ее сны, намекая на драконов…       — Я что… снова говорила на валирийском?       — Да, — гордо усмехнулся Эйегон. — Ты просила меня сжечь их всех. Или не меня… но меня ты просила о небе.       Джо моргнула, начиная паниковать — это был уже опасный край. Это было слишком… очевидно. Если она бастард Таргариена, то понятно, что не Визериса, и ответ становился кристально ясным.       — У меня были предки из драконьего рода, — быстро сказала она. — Дальние. Очень. Прапрапрабабушка, — жизнь этой самой бабушки и ее родителей вправду осталась в архивах так туманно, что проверить точно было невозможно, а Таргариены в то время — как и почти всегда со времен Завоевания — имели неплохие отношения с Долиной.       Эйегон медленно протянул руку и коснулся ее подбородка, заставляя смотреть прямо на него.       — Знаешь, что бы сделал твой отец, услышь он эти сказки?       Джо изумленно распахнула глаза еще шире.       — Он бы вырезал язык любому, кто заставил тебя думать, что ты должна этого стесняться, — Эйегон криво усмехнулся. — Ты боишься, что мир узнает, чья ты кровь? Он бы заставил этот мир склониться перед тобой именно из-за этой крови. Он заставил бы их жрать этот мед с твоих ладоней на коленях.       — Я не…       — Твой отец никогда не просил прощения за то, что он существует, — он обхватил ладонями ее лицо. — И он бы не позволил тебе извиняться за это. Ты — дочь дракона, который не знал слова «нет», и этой ночью он пришел за своим долгом.       — Он… пришел?..       Кроме ужаса, Джоселин вдруг испытала восторг — Эйегон говорил так уверенно, что у нее не появилось ни тени сомнения. Сон сразу же вспомнился снова — то самое непоколебимое тепло, согревающее и дающее силу.       Значит… если Деймон правда был ее отцом… он был здесь. Он не бросил ее. Он нашел к ней дорогу даже из Семи Преисподних, чтобы напугать тех, кто посмел ее обидеть… Джо охватила такая искренняя нежность, что захотелось смеяться.       — Пришел, — подтвердил Эйегон. — И он был очень недоволен тем, как я справляюсь со своими обязанностями.       — И что он тебе сказал? — живо заинтересовалась Джоселин.       — Если быть предельно честным… — Эйегон сделал театральную паузу, — он требовал мою голову. Сказал, что если к закату в этом замке останется хоть одна крыса, посмевшая тебя обидеть, он лично придет и проверит, насколько крепко моя корона держится на шее. Причем вместе с шеей.       Джо весело ахнула, прикрыв рот ладонью.       — Он правда так сказал? Лично придет?       — Именно так, — Эйегон почти не шутил, вспоминая ледяной лязг Темной Сестры в тишине спальни. — Так что, как видишь, у меня нет выбора. Моя жизнь теперь в твоих руках. Если ты пожалуешься папе, что я плохо за тобой ухаживаю — считай, я покойник.       Джоселин звонко рассмеялась.       — Оденься, выбери самое теплое платье, которое у тебя есть, и плащ, который не сорвет ветром, — он поднялся на ноги. — Мы идем в Драконье Логово и поднимемся так высоко, чтобы твой отец мог рассмотреть нас сквозь облака. Солнечный Огонь уже ждет.       — Подожди, — осеклась Джо. — Я… черт. Это не все. Есть кое-что… еще. Я не думаю, что… что могу сесть на Солнечного Огня.       Эйегон медленно опустился обратно на край кровати.       — Почему? Ты уже была в его седле. Ты пересекла на его спине полмира, от Гнезда до этих проклятых стен. Солнечный Огонь помнит твой запах, он принял тебя тогда…       — Да, примет, но… — Джо закусила губу.       С одной стороны, ей все еще было неловко — получалось так, что она отнимала у Хелейны все, но с другой стороны… игнорировать живую драконицу в память о мертвой было тоже… неправильно.       — Пламенная Мечта, — решилась Джоселин. — Я слышала ее зов.       — Хелейна была бы рада, — помолчав, тихо произнес Эйегон. — Она меньше всего хотела бы, чтобы ее драконица медленно гасла в этой каменной яме от одиночества.       — Это будет грандиозный скандал, — Джо покачала головой. — Леди Джоселин Аррен на спине у дракона. Твоя мать меня прикончит.       — О нет, — усмешка Эйегона стала хищной. — Не прикончит. Она очень больна. Настолько, что ей потребовался полный покой. Мейстеры говорят, что лечение будет очень долгим.       — Больна? — Джо нахмурилась. — Стой, ты что… ты ее выгнал?       — Я удалил яд из раны, — отрезал он.       Джоселин нахмурилась. Опять. Опять из-за нее. Внутри привычно шевельнулась вина, но… но как же она устала. Она провела здесь всего месяц или чуть больше, а ей казалось, что прошел год. Она не привыкла чувствовать вину за что-либо, она привыкла получать то, что хочет, и принимать это, как должное — и вместо этой вины внутри вскипела ярость. Он выгнал мать из-за ее детской истерики, а потом обвинит ее и…       …и пусть обвинит. Хоть сто раз. Пусть хоть назовет ее убийцей Алисенты. Пусть попытается запереть ее где-то или хотя бы холодно игнорировать. Пусть только попробует.       Теперь у нее был дракон.       — Знаешь… — протянула Джо, — я понимаю, что через время ты можешь пожалеть. Но знаешь что? Забудь про коршунов Долины. Прямо сейчас я выйду отсюда и пойду к Пламенной Мечте, и если ты потом вздумаешь обвинить меня в том, что отослал мать — она напомнит тебе, что ты неправ. И она будет более чем убедительна.       Откинув голову назад, Эйегон хрипло рассмеялся.       — Похоже, у меня самая опасная семья в Семи Королевствах. Один грозит мне Темной Сестрой из могилы, другая — пламенем Мечты прямо в спальне. Куда ни глянь — везде смерть.       — Именно, — Джо вскинула подбородок. — Захочешь с ней помириться — на здоровье, но я в этом не участвую, и если кто-то в этом проклятом городе посмеет выразиться о соколице верхом на драконе…       — …тогда он не успеет закончить фразу, — оборвал он ее. — Потому что я лично вскрою этому кому-то горло от уха до уха раньше, чем прозвучит слово «соколица».