One Bed, Two Guys

Комната оказалась тесной, словно её специально ужали в размерах. Окно уныло смотрело на кирпичную стену соседнего дома, отчего даже днём здесь витал сумрак, а уж сейчас, в темноте, свет от торшера возле кровати растекался по стене тусклым жёлтым пятном, оставляя углы во власти густой, почти осязаемой тени. Ноа застыл посреди комнаты, будто его гвоздями прибили к ковру с унылым геометрическим узором. Сердце колотилось где-то в горле, громко и навязчиво, словно намеревалось сбежать и выложить всю правду вместо него. Одна кровать — колоссальная, широченная, с безупречно белым бельём, которое отель, видимо, считал верхом романтики. Две подушки, одно одеяло, и Финн, уже восседающий на краю, стягивающий носки, спокойный до неприличия, будто они не завершили только что изнурительную съёмку, будто между ними не витает гора невысказанных слов, будто Ноа, вообще-то, не гей, по уши влюблённый в своего лучшего друга, который, по всеобщему мнению, абсолютно натурал. Финн отправил носки в сторону чемодана, потянулся, и его футболка взметнулась вверх, открывая полоску кожи на животе — идеально плоскую, бледную при этом освещении, с намёком на мышцы, которые проявлялись только в определённых движениях. Ноа отвёл взгляд так резко, что у него запульсировало в висках. Он уставился на свой собственный чемодан, который всё ещё стоял у двери, словно надеясь, что тот магическим образом превратится в спальный мешок. Или в выход. — Ты там навеки застрял? — голос Финна прозвучал с лёгкой хрипотцой от усталости, но в нём всё равно проскальзывала привычная ирония. — Места тут хоть отбавляй. Ковёр не обгрызай. Ноа сделал шаг, потом ещё один. Ноги словно наполнились ватой, отказывались слушаться. Он подошёл к своей стороне кровати — если только можно назвать её таковой, когда между ними всего полметра простыни — и сел, ощутив, как матрас неприятно прогнулся под ним. Ужасно мягкий матрас. Слишком мягкий. Он ощутил тепло, исходящее от тела Финна, которое уже заняло своё место, и ему захотелось либо прижаться к этому теплу, либо пулей выскочить к двери. — Я могу на пол лечь, — выпалил он, глядя на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Голос выскочил выше, чем он рассчитывал, чуть не сорвался. — Правда, Финн. Не хочу… ну, стеснять тебя. Тишина воцарилась на несколько ударов сердца. Ноа расслышал, как Финн вздохнул — не с раздражением, а скорее задумчиво. — Ноа. — Да? — Ты дурак. И Ноа рассмеялся коротко, нервно, потому что это было так в духе Финна — такой точный, сухой выпад, который сразу же сбивал весь пафос. Он осмелился поднять взгляд. Финн лежал на спине, удобно расположившись на своей половине, руки за головой. Его профиль в полумраке казался чётким, словно высеченным из камня: прямой нос, губы слегка приоткрыты, тёмные ресницы отбрасывают тени на скулы. Он смотрел в потолок, но уголок его рта дрогнул — почти незаметная улыбка. — Ладно, — прошептал Ноа, скорее самому себе. Он сглотнул ком в горле, встал, чтобы скинуть джинсы и толстовку. Каждое движение давалось с трудом, словно он раздевался перед камерой, а не перед человеком, которого знал много лет. Он остался в боксёрах и простой футболке, почувствовал, как мурашки пробежали по коже от прохладного воздуха в номере и от чего-то другого, внутреннего, жаркого и тревожного. Он лёг. Кровать прогнулась под его весом, неумолимо таща его к центру, к той невидимой границе, которую он провёл в голове. Он лёг на спину, пытаясь быть как можно меньше, вдавливая плечи в матрас, глядя в тот же потолок, что и Финн. Между их руками было всего сантиметров двадцать, и это расстояние обжигало. Тишина заполнилась звуками: далёкий гул города за окном, едва слышное жужжание мини-бара, собственное дыхание Ноа, которое он пытался сделать ровным, но безуспешно. И дыхание Финна — медленное, глубокое, спокойное. Слишком спокойное. Как он может быть таким невозмутимым? Ноа закрыл глаза, и это была ошибка. В темноте все чувства обострились до ужасной ясности. Он чувствовал каждую ниточку ткани простыни под собой, каждый удар крови в висках, лёгкое движение воздуха, когда грудь Финна поднималась и опускалась. И запах, Боже, этот запах. Не парфюм, не гель для душа из общей гримёрки. Просто Финн — тёплый, немного вспотевший после долгого дня, с оттенком чего-то чистого, словно свежее бельё, и чего-то глубокого, словно запах свежего спила дерева. Он вдыхал этот запах, и ему хотелось развернуться, уткнуться лицом в ложбинку между лопаткой Финна и подушкой, и просто оставаться там, пока мир не исчезнет. Его тело отреагировало на такую близость с предательской прямотой. Лёгкое, глупое, неуправляемое возбуждение, вспыхнувшее где-то внизу живота, волна тепла, разливающаяся по всем конечностям. Он стиснул зубы, мысленно ругая себя, велел успокоиться, думать о чём-то другом, о счёте за квартиру, о расписании на завтра, о чём угодно. Но каждое что угодно тут же цеплялось за Финна: его смех сегодня на съёмках, когда он сказал что-то режиссёру, и тот фыркнул; как он в перерыве разделил с Ноа наушник, чтобы тот послушал его новый трек, и их пальцы едва коснулись; как он выглядел в том костюме для сцены, насквозь промокший под искусственным дождём, серьёзный и прекрасный, а затем, после команды «Снято!», обернулся и улыбнулся именно Ноа улыбкой, которая достигала глаз, делая их живыми. Кто бы не испытывал влечение к Финну? Он ведь такой… Он был всем. Спокойной уверенностью, когда вокруг всё сходит с ума. Сухим, колким умом, который видит фальшь насквозь. Тишиной, которая говорит громче слов. И в то же время — внезапными вспышками детского, почти беззаботного смеха, когда он забывает быть настороже, когда позволяет себе просто быть. Он сочетание несочетаемого, загадка, которую Ноа пытался разгадать много лет, и с каждым днём влюблялся сильнее, глубже, безнадёжнее. Ноа повернулся на бок лицом к Финну. Сделал он это медленно, стараясь не скрипеть пружинами, затаив дыхание. Финн не двинулся — его глаза были закрыты, длинные тёмные ресницы покоились на щеках. На вид он казался спящим, потому Ноа разрешил себе смотреть. Рассматривать каждую деталь, которую обычно приходилось выхватывать украдкой: мягкий изгиб брови, крошечную родинку у виска, форму губ, расслабленных во сне. Он смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается от нежности и желания, такого сильного, что оно граничит с болью. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Его мысли текли бесконечным, беспорядочным потоком, перескакивая с воспоминаний на воображаемые сюжеты, один нелепее другого, и всё крутилось вокруг человека, лежащего в полуметре от него, дышащего ровно и глубоко. А затем Финн зашевелился. Нет, не проснулся. Он просто повернулся на бок, теперь лицом к Ноа, и расстояние сократилось до десяти сантиметров. Ноа застыл, сердце бешено заколотилось в груди, казалось, это слышно всей округе. Рука Финна, лежавшая между ними, слегка сдвинулась, мизинец чуть не коснулся тыльной стороны руки Ноа. Это было чересчур. И слишком мало. И Ноа, повинуясь порыву, против которого у него больше не было защиты, аккуратно, миллиметр за миллиметром, придвинулся ближе. Лоб почти касался подушки Финна. Он ощущал идущее от него тепло, как от печи. Дыхание стало поверхностным, торопливым. Медленно, будто во сне, он поднял руку и положил её на бок Финна, чуть выше талии. Футболка была тонкой, и под ней он ощутил твёрдость рёбер, тепло кожи. Финн не проснулся, лишь глубже вздохнул, и его тело немного выгнулось навстречу прикосновению, словно цветок, тянущийся к солнцу. Подбодрённый этим, потерявший всякий страх, всякий рассудок, Ноа придвинулся вплотную. Он обнял Финна, прижался всем телом к его груди, уткнулся лицом в его шею, в то место, где короткие волосы переходили в нежную кожу. Он вдохнул полной грудью, и мир сузился до этого запаха, этого тепла, этого биения сердца под его ладонью, которое, как ему показалось, участилось. И тогда, в звенящей тишине номера, под покровом ночи и вымышленного ощущения безопасности во сне, он прошептал. Шёпот был таким тихим, что его, казалось, поглотила ткань футболки Финна. — Финн… Имя повисло в воздухе как признание, мольба и приговор одновременно. Он не сказал больше ни слова, просто держался, прижимался губами к горячей коже, чувствуя, как по спине проходит мелкая дрожь, и закрыл глаза, готовый к тому, что Финн сейчас проснётся, отпрянет, посмотрит на него с недоумением или, что ещё хуже, с жалостью. Но Финн не проснулся, просто промычал что-то невнятное, сонное, и его рука, лежавшая поверх одеяла, поднялась и накрыла руку Ноа на своём боку — не оттолкнула, а просто положила сверху, тяжёлую, тёплую, настоящую. И Ноа замер, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь разрушить этот трепетный, нереальный момент, в котором всё, чего он хотел, вдруг стало явью, пусть и украденной, пусть и под покровом густой ночи, пусть и только до рассвета. Сознание вернулось к Финну не мягко, а словно его окатили ледяной водой — раз! И он уже не спит. Как будто кто-то играл с выключателем, включил свет, да ещё и с перенапряжением. Сначала он вообще не понял, что его разбудило. Не звук какой-то, не свет, а просто ощущение. Что-то тёплое прижалось к нему. Дыхание на шее — частое такое, влажное, с перерывами. И рука, обнимающая его за бок, так вцепилась в футболку, как будто человек тонул и ухватился за бревно. И ещё шёпот, его имя. Финн… Так протяжно, с надрывом, с такой тоской, что даже через сон пробрало до костей. Как будто иголкой под рёбра кольнули. Он замер, притворился спящим и пытался сообразить, что вообще происходит. Отель, съемки, одна кровать, Ноа. Точно, Ноа почему-то переживал, спросонья полез к нему, и вот теперь… обнимает его сзади, дышит в шею и имя шепчет, как заклинание. Мысль об этом одновременно пугала и манила так сильно, что у Финна аж дыхание сперло. Как будто всё внутри сжалось в комок. Но это был не страх. Что-то другое — жаркое, бешеное, пульсирующее в такт сердцу, которое сейчас, казалось, выскочит из груди. Он медленно повернул голову. Ночник светил не очень ярко, но достаточно, чтобы всё видеть. Лицо Ноа уткнулось ему в плечо. Ресницы сомкнуты, веки дрожат, брови нахмурены. И губы — чуть приоткрыты, влажные от дыхания. Как будто до сих пор шепчут его имя. Финн просто смотрел, и чувствовал, как рука Ноа на его боку начинает дрожать, будто его колотит озноб. Тот что, совсем не спал? — Ну, ладно, — подумал Финн тем отстранённым голосом в голове, который включается, когда происходит что-то непредсказуемое. — Значит, так. Он пошевелился, не отстраняясь, а просто открыл глаза, и дергнулся. Рука Ноа соскользнула с его бока, повисела в воздухе секунду и отдёрнулась, словно дотронулась до горячего. Ноа отпрянул на свою половину кровати и посмотрел на Финна большими, полными ужаса глазами. В них можно было прочитать всё: панику, стыд, мольбу и ожидание чего-то плохого. — Я… — начал Ноа, и голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Финн, прости, я не… я не хотел, это просто… я пытался уснуть и… Он замолчал, задыхаясь. Вцепился в простыню так, что костяшки пальцев побелели, и выглядел так, будто сейчас стошнит от страха. Финн молчал, поднялся на локте и изучал лицо друга. Его собственное сердце бешено колотилось, но внешне он выглядел спокойным — ледяной глыбой, как его часто называли. Сейчас эта глыба трещала по швам, но снаружи этого никто бы не заметил. — Почему ты говорил моё имя? — наконец спросил Финн. Голос ровный, низкий, без эмоций, будто просто интересуется. — Тебе что-то нужно было? Ноа заморгал, губы задрожали. Сглотнул, но в горле пересохло. — Нет, я… — он снова замялся и отчаянно тряхнул головой. — Всё. Всё не так. Всё намного хуже. И тут его прорвало. Обрывочные и беспорядочные слова полились потоком — он захлебывался ими, выплёскивая вместе с дыханием, со слезами, которые ещё не текли, но уже чувствовались в голосе. — Я не могу, Финн, я больше не могу, это меня убивает, каждый день, каждую секунду, ты просто… существуешь рядом, и я должен делать вид, что всё нормально, что я просто твой друг, лучший друг, да, но для меня это… пытка, понимаешь? Я вру всем, я вру тебе, я вру себе по десять раз в день! И сегодня, эта кровать, твоё тепло, твой запах… Я почти сошёл с ума, я пытался успокоиться, думал о чём угодно, но всё возвращается к тебе, всегда к тебе, и я… Да, я возбуждён, как последний идиот, просто от того, что ты лежишь рядом, и это стыдно, и жалко, и я ненавижу себя за это, но я не могу остановиться. Я влюблён в тебя, Финн. Я влюблён уже много лет, и меня не отпустит, и я знаю, что для тебя это отвратительно, что ты натурал, что я всё порчу, но я не мог сдержаться, прости, прости, просто… прогони меня. Скажи хоть что-нибудь. Ударь меня. Что угодно. Только не молчи так. Он выдохнул всё это на одном дыхании, обмяк и опустил голову. Как будто выплюнул свою душу, и теперь она лежала между ними на простыне в худшем виде — жалкая, неприглядная, уязвимая. Он ждал отторжения, презрения, злости, и ждал краха мира. Финн не прогонял, не бил, лишь слушал. Каждое слово врезалось в него, как нож, но при этом как будто снимало напряжение, разрезало тот самый тугой узел внутри. Потому что всё это была правда, его правда, вывернутая наизнанку и озвученная чужим голосом. Годы молчания, намёков, украдкой брошенных взглядов, которые он ловил и тут же отводил, страха и желания, смешанных в ядовитый коктейль. «Я влюблён в тебя, Финн». Так просто. Так невозможно. Он посмотрел вниз туда, где тонкая ткань боксёров Ноа не скрывала его состояния, а наоборот была искренним и физическим подтверждением его слов. Финн смотрел на это несколько секунд. Почувствовал, как жар разливается по телу и сжимает низ живота. Было не отвращение, напротив, не было чего-то, что хоть отдалённо напоминало бы отвращение. Он поднял глаза. Ноа всё ещё не смотрел на него, пока плечи напряжённо подрагивали. — Я могу помочь, — тихо сказал Финн. Тишина после этих слов была оглушительной. Ноа медленно поднял голову. Глаза огромные, мокрые от слёз, полны такого недоумения, что стало почти смешно. — Что? — выдохнул он. — Помогу с этим, — Финн кивнул вниз. Голос по-прежнему не выражал ничего, кроме лёгкой заинтересованности. Но внутри всё горело. — Если ты хочешь. Ноа замотал головой, отползая к краю кровати, будто ему предложили что-то запретное. — Не надо. Нет, Финн, ты не должен… это не твоё… Я не хочу, чтобы ты жалел меня, ради бога, просто забудь то, что я сказал, я… — Это не жалость, — перебил его Финн. Он сел на кровати, повернулся к Ноа и скрестил ноги. Поза была расслабленной, но взгляд — пристальным и не отпускающим. — Я не занимаюсь благотворительностью. Особенно такой. — Тогда почему? — выкрикнул Ноа, и в его голосе прозвучала настоящая боль. — Чтобы поставить точку? Сделать одолжение несчастному гею и забыть? Я этого не вынесу, Финн. Лучше уж ненависть. Лучше конец. Финн вздохнул долго и глубоко, так, что впервые за весь этот разговор чувствовалась усталость. Не физическая, а та, что копилась годами. Он провёл рукой по лицу и сжал переносицу пальцами. — Ноа, — сказал он, и в его голосе появилась та интонация, которую Ноа слышал только в самые редкие, самые важные моменты без иронии, без защиты, просто уставшая честность. — Ты правда думаешь, что я, если бы ты был мне противен, зная всё это, зная твою ориентацию, стал бы ложиться рядом с тобой в одну кровать? Ноа замер и перестал дышать. — Я не ледышка, — продолжал Финн, глядя куда-то мимо него, на узор на обоях. — И не натурал. Не совсем. Би, если тебе нужна какая-то пометка. Хотя все эти пометки — такая ерунда. Если честно… — он замолчал, стараясь подобрать слова, что для него было очень странно. — То я… Я чувствую всё это тоже. Волнение, страх, всё это… то что с тобой происходит. Просто я не умею это вываливать, как ты. Я коплю, смотрю со стороны, и думаю, что всё это как-нибудь обойдётся. Но оно не проходит, становится только хуже. Особенно, когда ты смотришь на меня так, будто я для тебя единственный лучик света в этом мире. И это одновременно так невыносимо и… — он оборвал фразу и резко посмотрел на Ноа. — Да, и я тоже возбуждён, идиот. С того самого момента, как ты ко мне прижался и начал сопеть в ухо. Доволен? Он не кричал — говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, срывая слой за слоем со всей их многолетней лжи. Ноа сидел неподвижно с открытым ртом и пытался переварить услышанное. Его мозг отказывался работать. Всё, что он услышал, противоречило всему, во что он верил годами. Это ловушка, сон, чушь какая-то. — Ты… — попытался выдавить он, и голос опять подвёл. — Ты тоже самое… чувствуешь? — Не тоже, — поправил Финн, и в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Это моя версия, более тихая, и более испуганная. Но да. В общих чертах — да. Он посмотрел на Ноа — на его потерянное заплаканное лицо, на дрожащие от рыданий губы, на пальцы, вцепившиеся в простыню. И что-то в Финне дрогнуло, сломалось. Та самая ледяная глыба покрылась трещинами, из которых вырвалась горячая, неконтролируемая и настоящая лава. Он подался вперёд не быстро, но с такой решимостью, что Ноа даже не успел среагировать. Финн наклонился, взял его за подбородок и заставил посмотреть в глаза. В его глазах не было сомнений, только настоящее, неуклюжее да вырвавшееся на свободу желание. — Ничего не говори, — тихо сказал Финн и поцеловал его. Это был не нежный и не исследовательский поцелуй. Его губы прижались к губам Ноа так сильно, что тот задохнулся. Губы Финна сухие, немного шершавые, пахнущие сном и чем-то своим. Он не пытался сделать всё красиво, он просто делал, давил, захватывал, претендовал на что-то. Будто надеялся, что этот физический акт заглушит все тревоги, вопросы и ту панику, что копилась годами. И в Ноа, и в нём самом. И на секунду это сработало — мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла кожи под пальцами Финна на его щеке, до оглушительного гула в ушах. Ноа замер, парализованный шоком. Потом его тело среагировало раньше сознания. Он издал глухой звук, похожий на стон, и его руки потянулись к Финну. Схватили его футболку и притянули ближе, будто боялись, что вот-вот всё закончится. Поцелуй был жадным, неровным, полным отчаяния и внезапно вспыхнувшей надежды. Зубы стукнулись, дыхание смешалось. Финн отстранился на сантиметр, чтобы перевести дух, его взгляд метался по лицу Ноа, пытался понять, что он чувствует. И в глазах Ноа читалась та же паника, что бушевала внутри Финна. Просто он сильнее её сдерживал. — Вот, — хрипло выдохнул Финн, его губы блестели. — Теперь ты знаешь. Ноа молчал. Губы пылали огнём, в ушах звенело, а сердце стучало так бешено, словно хотело сбежать из груди и прижаться к Финну. Он просто смотрел на него, глаза распахнуты настолько, что казалось, в них отражается вся комната — полумрак, жёлтый свет ночника, и лицо Финна, такое знакомое и вдруг совершенно чужое, незнакомое, даже пугающее своей близостью. Финн отстранился, но пальцы всё ещё держали подбородок Ноа. Взгляд был тяжёлый, изучающий, словно он сам пытался понять, что только что натворил, оценивая последствия на лице друга. — Ты… — начал Ноа, но голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он облизнул губы, чувствуя вкус Финна — немного сонный, солоноватый, очень личный. — Ты поцеловал меня. — Какая наблюдательность, — ответил Финн, но в голосе не было обычной насмешки. Слышалось какое-то странное, сдавленное напряжение. Он отпустил Ноа и откинулся назад, упираясь руками в матрас. Грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью футболки. Тишина снова нависла между ними, но теперь она была какой-то другой — плотной, наполненной вопросами, которые не были сказаны вслух, и ощущением того, что только что случилось. Ноа не отводил взгляда от губ Финна. Они казались темнее, чуть припухшими после поцелуя. Он чувствовал то же самое на своих — лёгкое жжение, покалывание. И тогда его взгляд, почти против воли, скользнул вниз. По телу Финна, по этой самой футболке, которая теперь казалась слишком тонкой преградой. И остановился там, где ткань мягких спортивных штанов, в которых спал Финн, явно обозначала твёрдый, вполне конкретный контур. Ноа замер, дыхание перехватило. Это было не просто его воображение, не проекция его собственных желаний. Это было настоящее, физическое подтверждение слов Финна. Финн заметил этот взгляд. Он не отвёл глаз, не попытался прикрыться, просто сидел, позволяя себя рассматривать, и лицо его было словно каменная маска, скрывающая бурю внутри. Но глаза метались по всей комнате, лишь бы не смотреть на Ноа, выдавая его смятение. — Видишь? — тихо спросил он. Голос был низким, почти рычащим. — Не только ты такой. Ноа кивнул, не находя слов. Его собственное возбуждение никуда не исчезло, лишь притихло на мгновение от удивления. И теперь вспыхнуло с новой силой. Оно пульсировало внизу живота, жаркой, тяжёлой волной, затуманивая мысли. Весь мир сузился до этой кровати, до этого человека, до этого мучительного, сладкого напряжения между ними. Финн наблюдал за ним. Видел, как по лицу Ноа пробегают тени смущения, страха, и желания, которому невозможно сопротивляться. Видел, как его горло дрогнуло, когда он сглотнул. Видел, как его руки сжимают простыню, костяшки пальцев побелели. Всё это он видел годами, украдкой, исподтишка, сквозь призму собственного страха. А теперь это было прямо перед ним, открытое и беззащитное. И что-то в нём, какой-то давно заржавевший механизм, сдвинулся с места. Не разум, не логика — чистый, животный инстинкт, порядок действий, и вопрос с ответом. — Дай-ка сюда, — пробормотал он, скорее себе, чем Ноа. Он двинулся не аккуратно, а как-то резко, решительно, словно прыгал в холодную воду. Одной рукой он толкнул Ноа в плечо, заставляя его откинуться на спину. Ноа ахнул, глаза стали больше от неожиданности, но сопротивляться не стал — тело обмякло, покорное, готовое ко всему. Финн навис над ним, опираясь на одну руку, его тень накрыла Ноа с головой. В полумраке его черты казались острее, опаснее. — Ты говорил, что это пытка, — прошептал Финн, его дыхание коснулось лица Ноа горячим ветерком. — Что каждый день — пытка. Ну, так давай закончим с этим. Раз и навсегда. Он не ждал ответа. Его свободная рука опустилась не на Ноа — на себя. Он схватил через ткань штанов свою собственную эрекцию, сжал, и губы скривились от смеси боли и удовольствия. Глаза при этом не отрывались от лица Ноа. — Смотри, — хрипло произнёс он. — Смотри, как всё есть на самом деле. Не в твоих фантазиях. Вот он. Из-за тебя. Ноа смотрел, как завороженный. Он видел, как крупная ладонь Финна сжимает толстый бугор под тканью, как пальцы впиваются в него, как это зрелище — грубое, откровенное — заставляет его собственный член дёрнуться в ответ, посылая новую волну жара по телу. Он издал звук, что-то среднее между стоном и всхлипом. Кажется, Финн был доволен такой реакцией. Он отпустил себя и теперь потянулся к Ноа. Его рука легла на живот Ноа, чуть ниже пупка, ладонь была горячей, почти обжигающей через тонкую ткань футболки. Ноа вздрогнул всем телом. — А вот твоё, — сказал Финн, и голос стал сорванным. Его рука поползла вниз, скользя по дрожащему животу, к резинке трусов. — Ты измучил себя, пока я спал. Заслужил хоть немного облегчения, да? Он засунул пальцы под резинку. Ноа зажмурился, его бёдра сами собой подались навстречу прикосновению, предательски, отчаянно жаждущие. Финн тронул его член, что был уже горячий, твёрдый и влажный от предэякулята. Он обхватил его всей ладонью, не двигая, просто держа, чувствуя пульсацию, и его собственное дыхание стало прерывистым. — Боже, Ноа, — выдохнул он, и в этом выдохе прозвучало что-то вроде удивления. — Да ты и вправду… Он не договорил, вместо этого он резко потянул резинку вниз, освобождая Ноа. Член встал упругим, тёмно-розовым изгибом на фоне бледной кожи живота. Финн замер, смотря на него. Его лицо было перекошено такой концентрацией, словно он исследовал сложнейший механизм. Потом он медленно, почти робко, провёл большим пальцем по головке, стирая каплю влаги. Ноа длинно и приглушённо застонал, звук вырвался из глубины груди. Его руки вцепились в простыню. Этот звук, казалось, вывел Финна из ступора. Он сглотнул, кивнул, словно утверждая какой-то план. — Ладно, — прошептал он. — Хорошо. Вот так. Он переместился, устроившись на коленях между раздвинутых ног Ноа. Его собственная эрекция давила на ткань штанов, создавая неловкий, отчётливый бугор. Он не обращал на это внимания, думая лишь о том, что было перед ним. Он взял член Ноа в руку — неуверенно, совсем не так, как прикасался к себе. Его пальцы были длинными, узловатыми от гитары, и казались грубыми на нежной коже. Он сжал. Ноа взвыл. — Тише, — прошипел Финн, но в голосе не было злости, только дикое, подавленное напряжение. — Соседи услышат. Ноа прикусил губу, пытаясь заглушить звуки, но это было выше его сил. Каждое прикосновение, каждое неумелое движение руки Финна отзывалось в нём огнём. Финн дрочил ему неумело, как-то угловато, без ритма. Его движения были то слишком резкими, то замирали, словно он забывал, что нужно делать дальше. Явно, он никогда раньше этого не делал. Даже подумать об этом было странно. Финн. Его Финн. Неумело, серьёзно, с нахмуренными бровями, словно решал сложную задачу, делает это для него. Невозможно представить. — Финн… — простонал Ноа, откидывая голову на подушку. Его бёдра начали сами слегка подрагивать, двигаясь навстречу его руке. — Вижу, — произнёс Финн. Его взгляд был прикован к тому месту, где его пальцы двигались вверх и вниз. Он чувствовал, как Ноа вздрагивает от каждого движения, как его яйца напрягаются, становясь меньше. Он замедлил движение, стал пробовать разные вещи: провёл большим пальцем по уздечке, сжал чуть ниже головки, провраща ладонь. — А-а-ах! Да! Вот так… — вырвалось у Ноа, прежде чем он успел подумать. Его щёки горели. Финн, похоже, запомнил эту реакцию. Он повторил движение, теперь увереннее. Потом, второй рукой, он неуверенно коснулся мошонки, погладил её, и Ноа выгнулся, издав хриплый звук. Для Финна это было ужасно интересно. Каждый стон, каждый вздрагивающий мускул на теле Ноа был указателем, определял его действия. Он учился на ходу, и из-за этого сходил с ума. Видеть Ноа таким — полностью открытым, каждая частичка его реакции, было мощнее любого алкоголя. Штаны давили, хотелось сорвать их с себя. Но он не останавливался. Он то ускорял, то замедлял темп. Ноа уже не понимал, что с ним происходит. Его дыхание стало частым, прерывистым, изо рта вырывались приглушённые стоны. — Кончай, — приказал Финн голосом, который показался чужим даже ему самому — низким, хриплым, полным какого-то грубого напора. — Давай, Ноа. Кончай для меня. Покажи. Эти слова стали последней каплей. Ноа закричал — коротко, отчаянно — и его тело напряглось. Белые, горячие струи вырвались из него, забрызгав живот, грудь, даже подбородок. Он бился в конвульсиях, держась за предплечье Финна, и сквозь стоны прорывался смех. Финн не отводил руку, продолжая двигать ею, выдавливая последние капли, и смотрел на лицо Ноа. Только когда всё стихло, он медленно отпустил его, одёрнув грязную руку. Он смотрел на свою работу — на сперму, на бледную кожу Ноа, на его расслабленное лицо. Тишина вернулась, и только тяжёлое дыхание нарушало покой. Воздух в комнате стал густым, душным, пахнущим сексом и откровенностью. Ноа медленно открыл глаза. Он посмотрел на Финна. И увидел там не отвращение, а жадность — неконтролируемую, дикую жадность, и осознание. Пока Финн доводил Ноа до предела, его возбуждение перешло все границы. Штаны были мокрыми, а он сидел одетый, в то время как Ноа лежал перед ним обнажённый. Ноа стало стыдно. Он приподнялся, посмотрев Финну на штаны. — Ты… — прошептал он. — Финн, ты ничего не… — Я знаю, — оборвал его Финн. Он отвернулся, пытаясь спрятать лицо — смесь ярости, стыда и тоски. Он сделал движение, чтобы встать и уйти в ванную, чтобы справиться с этим самому. Но Ноа взял его за руку. — Нет, — сказал Ноа. — Нет, Финн. Не уходи. Дай… дай мне. Финн застыл статуей. Под тонкой тканью футболки спина напряглась до дрожи. Касание Ноа к его запястью отозвалось уколом — словно прикосновение раскалённого железа. Он не смел обернуться, наивно полагая, что если не увидит лица друга, то сможет отсрочить неизбежное столкновение с реальностью. — Отпусти, — выдавил он из себя, голос звучал хрипло, без намёка на твёрдость приказа. В нём сквозили лишь усталость, потерянность и ярость, направленная на самого себя. Ярость за утрату контроля, за слова мольбы, готовые сорваться с губ, но казавшиеся невозможными. Ноа не отпускал, лишь поднялся выше, не обращая внимания на липкую сперму, запятнавшую живот. Его пальцы стиснули запястье Финна сильнее. — Я сказал нет, — повторил Ноа, и внезапно в его голосе прозвучали нотки чего-то прежде неслыханного — не мольба, а упрямая, почти жёсткая решимость. Та самая, что годами скрывалась за маской покорного обожания. — Ты сделал это для меня. Теперь моя очередь. Позволь… дай мне сделать это для тебя. Финн резко обернулся. Взгляду предстало бледное лицо в полумраке, глаза, горящие тёмным, почти чёрным пламенем. Внутри бушевал ураган чувств — стыд, злость, желание и страх, ничем не отличающийся от того животного ужаса, что сковал Ноа всего несколько минут назад. — Ты не понимаешь, — процедил он сквозь сжатые зубы. — Я не… я не хочу просить у тебя слишком многого. — Слишком многого? — Ноа усмехнулся, короткий, нервный смешок сорвался с его губ. Он потянул Финна к себе, заставляя того развернуться и сесть рядом на край кровати. — Финн, я только что кончил тебе в руку, и я тут разлагался на части. И это ты называешь слишком много? Что, вообще, может быть больше этого? — Вот что! — выпалил Финн, резко ткнув пальцем в пустоту между ними, словно указывая на невидимую, но непреодолимую черту. — То, о чём я думаю! То, чего я жажду! Это уже не просто… помощь. Это другое. И я не хочу, чтобы ты делал это из чувства благодарности или потому что должен. Потому что потом ты посмотришь на меня иначе, и всё полетит к чертям. Говорил он быстро, рывками, срываясь на хрип. Его привычная защита — молчание, колкий юмор, каменная маска — превратилась в груду обломков. Остался лишь оголённый, уязвимый нерв. Ноа слушая, сердцем чувствуя всю боль и нежность, что клокотали в нём. Он видел настоящего Финна, перепуганного и страстно желающего. Медленно поднял свободную руку и коснулся его щеки. Кожа — гладкая, лишь слегка шершавая от едва пробивающейся щетины — она горела. — Я смотрю на тебя иначе и так, — тихо произнёс Ноа. — С того самого момента, как ты сказал, что чувствуешь ко мне то же самое. Весь мой мир уже перевернулся с ног на голову. Он больше не может сломаться. Так что скажи. Скажи, чего ты хочешь. Умоляю. Последнее слово прозвучало как смиренная молитва. Финн зажмурился, веки его дрожали, а дышал он глубоко и неровно, грудь судорожно вздымалась под тканью футболки. Казалось, внутри него бушует ожесточённая битва, исход которой предрешён, но он не желал сдаваться до последнего. — Хорошо, — выдохнул он наконец. Это прозвучало как обречённый стон. — Ладно, будь оно всё проклято. Но запомни, ты сам этого захотел. Он открыл глаза, и взору открылся прямой, вызывающий взгляд, но где-то в самой глубине зрачка таилась тень уязвимости. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — произнёс Финн ровным, низким голосом, словно диктуя координаты для нанесения бомбового удара. — Вот так, прямо здесь и сейчас. Трахни меня, Ноа. Сейчас же, пока я не передумал. Воздух вырвался из лёгких Ноа, словно его ударили под дых. Он отшатнулся на сантиметр, глаза его стали огромными от удивления. Он слышал каждое слово, каждое в отдельности. Все они сложились в одно предложение, и это предложение наполнилось смыслом. Но разум его отказывался воспринять всю абсурдность ситуации. Финн. Его Финн. Неприступная скала, центр мироздания, более сложный и непостижимый, чем любая далёкая звезда. Тот, кто только что неловко доставил ему удовольствие. И который теперь… просит об этом. — Ты… — начал Ноа, но голос предательски сорвался. Он сглотнул вязкий ком в горле. — Ты уверен? Это точно то, чего ты хочешь? Финн усмехнулся криво и безрадостно. — Видишь? — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая горечь, которой он больше всего боялся. — Поэтому я и колебался. Боялся в этом признаться. Потому что ты смотришь на меня именно так, с недоумением и с сомнением. Словно я прилетел с другой планеты или у меня что-то сломалось. — Нет! — отрезал Ноа так резко, что Финн вздрогнул. — Нет, Финн, это не так. Я… просто не могу поверить. Я всегда считал тебя… чем-то недостижимым. И мысль о том, что ты можешь хотеть этого… что ты можешь хотеть, чтобы именно я… — он запнулся, тряхнул головой, пытаясь унять смятение. — У меня был опыт. Да. Активный и немалый. Но это… эти люди никогда не были тобой. Это как сравнивать обычную спичку и лесной пожар. Он говорил от всего сердца с той самой наивной прямотой, которая так часто выводила Финна из душевного равновесия. И сейчас она подействовала — последняя частичка льда и самообладания в душе Финна дала ещё одну трещину. — Да, я нервничаю, — продолжал Ноа, его пальцы всё ещё покоились на щеке Финна. — Я боюсь сделать что-то не так. Боюсь всё испортить и причинить боль. Потому что для меня это… это всё. Понимаешь? Всё, что у меня есть. Все мои надежды и мечты. Финн смотрел на него, молчал долго. Потом медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял свою руку и накрыл ладонью руку Ноа, лежавшую на его щеке. — Я тоже боюсь, — признался он едва слышно, почти шёпотом. — Но я хочу попробовать с тобой, лишь с тобой. Так что прошу… не обращайся со мной, как с иконой. Смотри на меня, как на обычного человека. Который жаждет тебя внутри себя, как бы странно это ни казалось. Эти слова, произнесённые низким, хриплым шёпотом, обрушили последние преграды в сердце Ноа. Страх отступил, уступая место всепоглощающей, тёплой и невероятно глубокой решимости. Он кивнул. — Ладно, — произнёс Ноа, и в голосе его появилась новая, уверенная твёрдость. — Хорошо, Финн. Но нам нужно… подготовиться. У тебя есть…? Финн кивнул в направлении своего чемодана, стоявшего у стены. — В боковом кармане. Чёрный флакончик. Так, на всякий случай. Старая привычка. Ноа коротко кивнул, встал и подошёл к чемодану. Ноги его немного дрожали, но он заставил их ему повиноваться. В боковом кармане он нашёл небольшой, почти полный флакон смазки, вернулся к кровати. Финн сидел на краешке, недвижимый, наблюдая за Ноа. Вся его поза выражала напряжённое ожидание. — Ложись, — еле слышно произнёс Ноа. Финн подчинился, лёг на спину, откинувшись на подушки. Его взгляд был прикован к потолку, челюсть напряжена. Ноа опустился на колени между его ногами, взял флакон, выдавил немного прозрачного геля на пальцы. Рука немного дрожала. Он сделал глубокий вдох. — Финн, посмотри на меня. Финн медленно перевёл взгляд, заставив их глаза встретиться. — Я буду осторожен, — пообещал Ноа. Каждое его движение будет выверенным и точным. — Говори, если тебе будет больно, или если захочешь остановиться, в любой момент. Это правило номер один. Финн почти незаметно кивнул. Его губы плотно сжались в тонкую линию. Ноа подался вперёд, одной рукой оттянул резинку спортивных штанов и трусов Финна вниз, обнажая его. Член его был твёрд и тёмным изгибом выступал на фоне бледной кожи живота. Ноа намеренно не прикоснулся к нему — всё должно было происходить постепенно. Его смазанные гелем пальцы нашли промежность, скользнули вниз к напряжённому и сжатому отверстию. Когда первый палец коснулся входа, Финн резко вдохнул. Его тело напряглось, мышцы живота стали чёткими, словно выточенными из камня. — Расслабься, — прошептал Ноа, нежно массируя эту область круговыми движениями. — Просто дыши. Только дыши. И сам дышал глубоко и ровно, стараясь успокоить и себя, и Финна. Он смазывал, массировал, приучая его к прикосновениям. Затем, медленно, кончик указательного пальца вошёл внутрь. Финн зажмурился, его руки впились в простыню. — Больно? — немедленно спросил Ноа, застыв на месте. — Нет, — ответил Финн сдавленным голосом. — Не больно. Просто… странно. Непривычно. Ноа продолжил, продвигаясь миллиметр за миллиметром, пока палец не вошёл до первой фаланги. Тесно, жарко, невероятно интимно. Он замер, давая Финну время привыкнуть. — Всё в порядке? — спросил он. Финн, не открывая глаз, кивнул. Его дыхание стало чуть глубже. Ноа начал двигаться пальцем в своём темпе — медленно, осторожно, изучая внутренность. Нащупал небольшой плотный бугорок и слегка надавил на него. Тело Финна вздрогнуло, словно его ударили электрическим током. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон, не похожий ни на один из тех, что когда-либо приходилось слышать Ноа. — О, Боже… — прошептал Финн, открыв глаза свои, полные шока и вдруг обретённой дикой чувственности. Ноа улыбнулся, и волна приятного трепета охватила всё тело. Он повторил движение, целенаправленно. — Да… здесь… Именно здесь… — Финн запрокинул голову, обнажив шею. Его бёдра непроизвольно приподнялись, подставляясь пальцу. Прежние его сомнения и контроль исчезли, сменившись чистой и животной реакцией. Ноа продолжал работать пальцем, растягивая и подготавливая его, одновременно добавляя еще смазку и вводя второй. Финн кряхтел, вздыхал, его тело принимало это всё с большей готовностью, отвечая каждым своим нервом, каждой клеточкой. Его член тоже реагировал своего рода пульсацией, из расщелины на головке стекала прозрачная капля. Убедившись, что Финн готов, Ноа стал медленно вынимать пальцы. Тот издал приглушённый звук протеста, но Ноа успокоил его. — Сейчас, сейчас будет ещё лучше. Он нанёс гель на свой собственный член, придвинулся ближе, встав на колени между разведённых ног Финна. Взял себя в руку, направив его головку ко входу всё ещё сжатому, но блестящему от смазки. — Готов? — спросил он, глядя прямо в глаза Финну. Тот открыл глаза. В них не было ни капли страха — лишь жажда, и полное, беспредельное доверие. — Да, — просто ответил Финн. — Сделай это. Ноа приблизился, опираясь одной рукой рядом с головой Финна и медленно, с неимоверным усилием начал входить в него. Сопротивление было сильным, жар и теснота обволокли полностью. Финн вскрикнул — резко и коротко — и вцепился пальцами в его плечи, впиваясь ногтями в кожу. — Стой! — выдохнул Ноа, замирая. — Дыши. Просто дыши, Финн. Расслабься на выдохе. Финн дышал тяжело и судорожно, как загнанный зверь, но старался подчиниться подсказке. На выдохе его внутренние мышцы чуть ослабли. Ноа продвинулся ещё на несколько миллиметров. Финн хрипел, каждый его вдох и выдох отдавался болью, а Ноа нашёптывал подбадривающие слова. Всё существование свелось к одной точке — месту, где их тела соединялись. Жар обжигал, теснота была невыносимой, но желанной. И вот — свершилось, Ноа полностью оказался внутри Финна, от чего они словно стали одним целым — тело к телу, от макушки до кончиков пальцев. Ноа замер, прижавшись щекой к плечу Финна. Он чувствовал, как того бьёт дрожь, как бешено колотится его сердце, словно пытаясь вырваться из груди. — Боже… Финн… — прошептал Ноа, его голос дрогнул от захлестнувших его ощущений. — Ты… ты даже не представляешь… — Представляю, — ответил Финн, его голос звучал сорванным шёпотом. Он обнял Ноа за спину, прижимая к себе крепче. — Двигайся пожалуйста. Просто… двигайся. И Ноа повиновался сначала медленно, с осторожностью. Лёгкие покачивания, прислушиваясь к малейшему звуку, изучая каждую гримасу на лице Финна. Но вскоре осторожность отступила под напором нарастающего удовольствия. Теснота смягчилась, превратившись в ласковое, обволакивающее тепло. Движения становились увереннее, глубже, находя свой собственный, первобытный ритм. Финн издал первый громкий и искренний стон, больше не пытаясь сдерживаться. С каждым толчком из его груди вырывался новый звук — хриплый, низкий, полный неземного наслаждения. Он обвил ногами бёдра Ноа, притягивая его глубже, помогая ему двигаться. Выражение его лица говорило само за себя, глаза то закрывались от экстаза, то распахивались, чтобы взглянуть на Ноа, возвышающегося над ним — на его сосредоточенное, покрасневшее от напряжения лицо, на капельки пота, блестевшие на висках. — Да… вот так… сильнее… — пробормотал Финн, его слова сливались в бессвязный шёпот. Его сознание растворилось в ощущениях, превосходящих все его самые смелые фантазии. Это было больше, чем просто плотская близость, это было откровением, разрушением барьеров и безоговорочным подчинением перед тем, кого он так долго держал на расстоянии вытянутой руки. Видя такую реакцию Финна, Ноа перестал себя контролировать. Его толчки стали мощнее, быстрее, попадая в ту самую точку внутри Финна, которая заставляла его стонать и выгибаться дугой. Звуки их тел, сливающихся в едином ритме, смешивались с хриплым дыханием и стонами, создавая в комнате откровенную, непристойную симфонию. — Ноа… я… я сейчас… — выдохнул Финн, его глаза закатились. Руки беспорядочно скользили по спине Ноа, царапая, хватая его. — Давай, — прошептал Ноа ему на ухо, его собственные движения стали рваными и неконтролируемыми. Он чувствовал, как волна поднимается из самого низа живота. — Кончи, пока я в тебе внутри… Ну-же, Финн, кончи. Этого было достаточно. Тело Финна напряглось в одной долгой, сокрушительной судороге. Он закричал громко и отчаянно, не думая о том, что их могут услышать соседи. Горячие да липкие струи вырвались между их животами, обжигая их обоих. Внутренние мышцы Финна сжали Ноа с неимоверной силой, и это стало последней искрой. Ноа издал вопль, вдавившись в Финна до предела. Его собственный ослепляющий и всепоглощающий оргазм накрыл его с головой, вырывая из него всё, что он так долго копил в себе. Он извергся глубоко внутри Финна, чувствуя, как его тело отдаёт ему всю свою любовь, страсть и преданность в самой осязаемой форме. Он рухнул на Финна обессиленно — их тела, покрытые потом и спермой, слились в одно целое. Дыхание переплелось, сердца бились в унисон бешено, постепенно успокаиваясь. Тишина настала глубокая, звенящая, наполненная лишь звуками их тяжёлого дыхания. Ноа лежал, уткнувшись лицом в шею Финна, вдыхая его запах, смешанный с запахом секса и их собственным. Он чувствовал, как Финн обнимает его, его руки слегка поглаживают спину. Прошло несколько минут — Ноа медленно, нехотя приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на лицо Финна. Тот лежал с закрытыми глазами, его лицо было расслабленным, почти безмятежным. На губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. — Финн? — тихо позвал Ноа. Финн открыл глаза — те были ясными и спокойными. Он посмотрел на Ноа, и в его взгляде не было ни стыда, ни сожаления, только доверие, усталость, и что-то очень тёплое. — Ну что, — прохрипел Финн. — Доволен? Ноа тихо засмеялся, и нежно поцеловал его в губы — совсем не так, как в первый раз. — Больше, чем ты можешь представить, — прошептал он. — А ты? Финн помолчал, его пальцы провели по влажной от пота спине Ноа. — Знаешь, — произнёс он наконец, глядя куда-то поверх плеча Ноа, в потолок. — Я думал, что после этого всё станет сложнее, и как-то неловко, а стало… проще. Словно я наконец-то выдохнул после очень, очень долгой задержки дыхания. Он посмотрел на Ноа. — Так что да. Я доволен. Дурачок. Ноа улыбнулся, чувствуя, как его сердце готово выпрыгнуть из груди. Он осторожно выскользнул из Финна, вызывая у того лёгкий вздох, и упал рядом на простыню. Они лежали плечом к плечу, глядя в потолок, их руки нашли друг друга и сплелись пальцами. За окном шумел ночной город, в номере пахло сексом и их совместным дыханием. И больше не нужно было говорить ни слова. Всё, что имело значение, уже произошло — границы были стёрты, миры — объединены, а утро, со всеми его вопросами и заботами, могло и подождать.