Необъяснимый интерес

Сондже вернулся из воспоминаний того дня, посмотрел рядом с собой — никого нет. Обернулся назад: незнакомцы. Вздохнул, смиряясь с тем, что снова остался один со своими безумными мыслями и воспоминаниями, но тут его дёрнули за рукав ветровки. Парень поднял голову — перед ним стоит Ён Шиын. Тут, рядом с ним, держит его за ветровку. Не ушёл, а остался. Смотрел своими щенячьими - оленьими глазами. Губы расплылись сами по себе в улыбке — не в той ухмылке с глазами, в которых пляшут черти, а искренней, тёплой улыбке, с такой нежностью в глазах... Шиын одёрнул себя от мысли об этом, убрав пальцы от Сондже, отворачивая голову в правую сторону. Этот жест лишь позабавил старшего парня, и он издал смешок. Какой же ты простой в чувствах, Шиын-а. — Гым провёл рукой по своим волосам, растрепав их сильнее. Прям лев с гривой какой-то. — Ты остановился, поэтому я тебя дёрнул. — Решил как-то оправдаться Ён, объясняя свой неожиданный физический контакт с очкастым недоразумением. — Не переживай обо мне, принцесса. — Патлатый снял с себя ветровку, накинул на плечи младшего, застёгивая до конца, почти что защемив подбородок, но успел остановиться раньше достигнутого. — А зачем? — недоумённо посмотрел на него, поднимая голову. — Чтобы не болел. — Ткнул пальцем ему в нос, потрепав другой рукой волосы, создавая путаницу в голове паренька. — Я не заболею. — Но снимать не стал, наоборот, зарылся в верхнюю одежду, которая не сочеталась с его одеждой и видом. — Кто же тебя знает. Это на всякий случай. — Развернувшись на пятках, зашагал в сторону, хватая меньшую ладонь, повёл за собой куда-то. — Куда на этот раз тащишь? — подозрительно спросил Шиын. — Куда-куда? Поесть нужно. Ты вон какой мелкий и тощий. Детям нужно расти, Шиын-а. — Издевательски наклонился к нему, показывая молча: «Мол, вот какой ты мелкий». Сондже крепко сжимает ладонь Шиына — так, что тот почти не чувствует собственных пальцев, только чужое тепло и уверенность. Идущий едва поспевает за широким шагом ведущего. Старший то и дело задевает плечом кого-то из прохожих, не обращая на это никакого внимания. Будто не его это дело вообще. Люди текут навстречу плотным потоком: деловые костюмы, пёстрые худи, коробки, животные (в основном собаки) и сумки разнообразные. Гым лавирует между ними с неестественной для его обычно пофигистичного вида точностью — ныряет в разрыв между спешащей женщиной и мужчиной с коляской, обходит ларёк с цветами (только непонятно, откуда он там взялся), который буквально в миллиметре от локтя Ёна. Тот почти задел какой-то цветок, но, благо, обошлось. А то без криков и ругани бы не ушли точно. Вот только гантаковцу пальцем в рот не лезь: он и словом заткнуть сможет, и кулаками, если первого не понимают. Шиын смотрит только в спину Сондже — на ткань его белой простой футболки, которая чуть оттопыривается на пояснице. Где-то кричит маленький ребёнок, сигналит машина на светофоре, пахнет жареной курочкой и цветением. Но ынчановец почти не замечает ничего, кроме узкого коридора, который очкастый псих прорубает для них двоих, идя без остановки, только напролом через всех прохожих, без задней мысли готовый сбить кого-то с ног. Пальцы вперёд движущегося парня ритмично гладят костяшки на пальцах второго — то ли успокаивая, то ли проверяя, не выпустил ли тот руку. Кто-то задевает младшего (снова), но на этот раз сумкой по бедру, и он слегка спотыкается. Но старший, не оборачиваясь, подхватывает его за локоть второй рукой — будто всё видел, хотя смотреть мог только вперёд, не думая оглядываться даже на минутку, будто потеряет время, если остановит ходьбу. В этом жесте столько въевшейся в кожу привычки, что у Шиына перехватывает дыхание. Они не говорят ни слова. Сондже лишь чуть поворачивает голову, когда перед ними распахиваются двери небольшой закусочной с лапшой — и тёплый аромат еды, воздух, смешанный с приправой, бьёт в лица обоих. Шиын делает шаг следом за Гымом, который ведёт его к крайнему столу в конце у окна. Тот всё ещё не выпускает чужой руки. — Мы будем есть лапшу? — наконец-то с облегчением прерывает это долгое напряжённое молчание между ними. — Я хочу есть, тебе нужно поесть. А лапша — пища богов. Так что не будь привередой. — Бешеный пёс отпускает его руку и падает на стул напротив белой мамбы. — Я угощаю. Чего желает душенька твоя? — удон, — коротко и ясно дал ему свой ответ.

***

В шумной корейской лапшичной пахло чесночным супом и жареным кунжутом. Сондже и Шиын сидели за маленьким пластиковым столиком у окна, запотевшего от пара. Младший аккуратно развернул палочки, с хрустом разломив их друг о друга. Перед ним стояла глубокая миска удона — в прозрачном, чуть сладковатом бульоне плавали толстые, мягкие, словно облака, лапша, ломтики рыбного пирога и набухшая темпура. Он сначала отпил ложкой бульон, потом лениво намотал на палочки блестящую лапшу. Его движения были чёткими, без каких-либо звуков. Будто робот, выполняющий поставленную программой задачу. В этом была схожесть с На Бэкджином. У Гыма при этой мысли что-то в душе неприятно саднило. Старший, напротив, заказал рамён. Острая, кроваво-красная жижа бурлила на поверхности, клубы пара несли с собой жгучий аромат перца кочучан и чеснока. Он даже не взял ложку — сразу потянулся к палочкам, выудил оттуда тонкую волнистую лапшу и с присвистом втянул её в рот. На его лице появилась очень довольная улыбка. Рамён заставил кровь начать двигаться по телу быстрее. Острота добавляет адреналина в организм. — Попробуй, — кинул он, пододвигая к Шиыну свою миску. — Твой удон пресный, как утренний рис. — Я не буду. — Отодвинул миску обратно к Сондже. — Ты решил свой организм до конца угробить? Острая еда, курение, алкоголь, всё прочее. — Нравоучил Ён, убирая мешающую чёлку с глаз. — Заботишься обо мне, да, принцесса? — лукаво улыбнувшись, наклонился к нему, сидя напротив. — Ничего не случится. Я вон крепкий какой, всё выдержу. Это тебе следует заботиться о себе. Скелет-то слабый, сразу видно. — Ткнул одним пальцем ему по плечу, чуть надавив. Шиын лишь шикнул на него, стряхнув мешающийся палец со своего плеча. Ему стало жарко, и он снял оранжевую ветровку, сложив рядом с собой. Теперь он снова был в своей верхней одежде, без ядрёных цветов поверху: тёмно-синий лонгслив с серыми рукавами. Всё такое простое, незаметное и скромное. Очень подходило к темпераменту Ён Шиына. Сондже даже счёл его образ милым. Он его вообще всегда милашкой считает. Особенно когда тот смущается в тисках, но, конечно, старается скрыть. Получалось у него плохо. Поэтому Гым просто умалчивал об этом, чтобы не смущать сильнее, как бы ни хотелось обратного. Зажать, смутить, выбивать своими действиями из него приятные звуки, целовать эти губы, трогать везде, пометить своим, чтобы никто не посмел посягнуть. Но пока он не может. Но это только пока что. Скоро всё изменится. Очень скоро...

***

Закончив с приёмом пищи, оба парня встали из-за стола и направились на выход, где была стойка, чтобы расплатиться за обед-ужин. Шиын уже доставал пару купюр, но его за локоть взяла другая рука и протянула банковскую карту. — Я же сказал, что угощаю. — Настойчиво сказал Сондже, расплачиваясь. Локоть не отпускал, лишь сжал чуть крепче, чем изначально. — У меня есть деньги. И я полностью в состоянии за себя платить. — Сухо ответил ему младший, вырвав локоть из хватки. — Да-да, ты у нас самостоятельный мальчик. Я знаю. — С ехидством произнёс старший, убирая карту в карман джинсов.

***

Выйдя из заведения, Гым выудил из ветровки пачку сигарет, но надевать её не спешил. Кинул на голову Ёна, взглядом говоря: «Надень, а то ветрено стало, заболеешь». Закурив новую сигарету, придерживал боковыми зубами, не задумываясь о своём здоровье. Давно уже забил на него. Поздно сдохнет — так подохнет. Главное, его принцесска пусть живёт долго и не курит всякую дрянь. — Ай, да провожу тебя, принцесса. — Первым направился в сторону многоэтажных домов, среди которых был и дом ынчановца. — Я и сам могу. — Никто его не стал слушать. Выдохнув от лёгкого раздражения, поплёлся следом, идя за спиной гантаковца.

***

Они шли в сторону дома. Сондже, кажется, не замечал ничего вокруг: ни того, как ветер треплет его футболку, прилипающую к телу, ни того, как низкое солнце режет глаза. Он болтал без умолку обо всякой херне — голос его то взлетал, то падал, слова накладывались друг на друга, будто он не хотел, чтобы тишина поглотила его прежде, чем он успеет сказать всё. Шиын шёл рядом, опустив голову. Он слышал каждое слово, и каждое отзывалось глухим раздражением где-то в затылке. Ему хотелось, чтобы ветер просто унёс этот бесконечный поток. Солнце уходило за горизонт, удлиняя тени, и в этом вечернем свете особенно остро чувствовались непонимание, необъяснимый интерес и другие чувства, что сложно передать сразу. Дойдя до нужного здания, оба остановились. Очкастый обернулся на жителя дома, ухмылка не сползала с его губ. Беспорядочные волосы развивались на вечернем ветру, пряди моментами прикрывали стёкла очков, мешая видеть что-то вокруг себя и перед собой. — Вот мы и дошли. Что ж, я пошёл. — Подошёл ближе, почти вплотную, наклонился к лицу Шиына: — Сладких снов, куколка. — И, не дав ничего вставить, оставил на его щеке лёгкий, едва ощутимый поцелуй. Сразу двинулся, не оглядываясь, забыв, что должен забрать свою вещь. Но уже плевать. Он был счастлив. Впервые по-настоящему счастлив.

***

— Что это было?.. — Только через пару минут до разума Ёна начало доходить, что произошло почти что только что. Гым-чёрти-его-побрали-Сондже поцеловал его в щёку и сбежал. Каков наглец... Замерев, смотрел вслед, пока фигура не стала пятном, а пятно не слилось с темнеющим горизонтом. Щека горела там, где только что было прикосновение. Подрагивающими пальцами он прикоснулся к этому месту — неуверенное действие затормозило мозг. К лицу прилила кровь: всё от шеи до кончиков ушей покрылось совсем незаметным пунцовым румянцем. Сердце стучало ритмичнее привычного сердцебиения — слышное только для ушей самого парня, неровное, с постукиваниями: тудум-тудум, тудум-тудум. Всё так непривычно. Всё неправильно. Это ошибка. Сбой системы. Очередная шутка от идиота. Как хотелось надеяться на это, но казалось, что всё слишком правдиво. Каждая встреча, прикосновение, слово. Ложь или правда — это приводило тело Шиына в ступор, такой, что до него не доходило ничего на протяжении нескольких важных минут. Он не спеша побрёл ко входу в здание. Медленно дошёл до лифта, подождал, когда тот приедет на первый этаж. Дверь отворилась перед ним, впуская внутрь. Ехал он почему-то дольше обычного. Поглощал энергию, которой в старшекласснике было и так не особо много. А сейчас так вообще был истощён до предела. Доехав до своего этажа, вышел так же, как и вошёл.

***

Квартира встречала его тишиной. Абсолютной, вакуумной пустотой. Ни голосов, ни хлопка двери, ни звона посуды. Только собственное сердце: глухой, упрямый стук в груди. Казалось, он заполняет всю комнату, отражается от голых стен и возвращается эхом обратно. Матери снова не было. Она как всегда была занята своей карьерой, забив на сына — ведь тот уже взрослый и сам может справиться. Отец не жил с ними уже какое-то время. Встречался с ним Шиын иногда, и то раньше, а сейчас они толком не виделись и не разговаривали. Родители развелись, когда он был в средней школе, а может, даже чуть младше. Этот период времени сложно вспомнить. Все воспоминания о прошлом были как в тумане. Ни лиц, ни имён, ни голосов. Абсолютная пустота и ничего, за что можно зацепиться. Он скинул рюкзак у двери и прошёл в свою комнату. Включил свет — светлее не стало. Сел на край кровати, обхватил колени руками и просто сидел, слушая, как в пустой квартире гулко отбивает ритм его собственное сердце. Единственное живое, что здесь осталось. — Как я устал от этого... — очень тихо сказал себе под нос, утыкаясь лицом в коленные чашечки. Странное беспокойство обволакивало его тело полностью, пробираясь под кожу. Усталость брала верх над разумом. Почему всё так сложно? Что задумал Сондже? Когда он сможет выдохнуть спокойно? Нет ответа ни на один вопрос. Глухо, безответно. Волнение безумное. Страх подкрадывался незаметно, со спины, как враг во время драки.

***

Сондже бежал до своей квартиры как можно быстрее, не думая оглядываться ни на минуту. В голове всё ещё всплывал поцелуй, оставленный на нежной, мягкой, светлой коже. Почему он это вообще сделал? Что его сподвигло сотворить такую глупость? Сплошные импульсивные действия. Как смешно. Раньше же самого такая сопливая романтика раздражала. А что теперь? Целует в щёчку и сбегает, как какая-то малолетняя влюблённая девчонка. Опустился настолько низко? Стыд и позор на его честное имя. — Милашка... — выдохнул, смотря на уже потемневшее небо. — Эти глаза, а губы... нужно было целовать туда, а не в щёку! Блять, я идиот. — Гым пнул ближайший столб, не задумываясь о завтрашней боли в ноге. Его заботило сейчас лишь одно. Ён Шиын. Его реакция на поцелуй. Выражение его милого личика, которое иногда просит, чтоб ему врезали и дали за щёку кое-что... Так, блять, опять херня полезла в мыслишки. Он смутился? Насколько сильно? Почувствовал ли то же, что и сам патлатый? Сука, сука, сука, зачем нужно было его целовать именно сегодня!? Лучше бы в другой день. Ладно, похуй уже. Забудет это точно, даже не вспомнит на следующий день. Обычная игра. Ничего серьёзного тут нет. Никаких чувств. Да ведь...?