Никакого вреда

Новенького подселили сразу после зимней сессии. Он сначала с грохотом вкатил чемодан, потом ввалился сам и объявил: — Дан. — А? — переспросил Назар. — Дан, — повторил новенький и протянул руку. — Сокращение. — От Данилы? — наконец сообразил Назар, отвечая на рукопожатие. Рука у Дана походила на дохлую рыбу: вялая, влажная и холодная. — От Даниэля. Данил слишком много, надо отличаться. Дан как-то по-змеиному повёл тонкой шеей, будто хотел хрустнуть позвонками, но не вышло. — Согласен, — задумчиво кивнул Назар. — Назарий. — А я знаю, — отмахнулся Дан, водружая чемодан на кровать. — Я про тебя всё знаю. Я специально подсуетился, чтобы меня подселили к тебе. Назар обдумал эту информацию, но с ответом не нашёлся. — Ты из наших, — продолжал Дан, сражаясь с замками чемодана. Он обернулся и так победоносно глянул на Назара, что тот вынужден был отбрить: — Я и не скрываю. Дан усмехнулся липко и снисходительно, и в этот момент Назар понял, что новый сосед ему решительно не нравится. — Я ведь за тобой давно наблюдаю, — продолжал Дан. — «Непокорность» и «В лесу за ёлкой» вообще до дыр засмотрел. — В клубе? — озадаченно нахмурился Назар. Он был уверен, что видит новенького впервые. Даже в универе с ним вроде как не пересекался: наверное, с другого факультета. — На сидюке, — усмехнулся Дан. — Думаешь, записи ещё в народ не ушли? — А ушли? Обидно. Назар снова склонился над конспектами, деликатно показывая, что светская беседа окончена, но Дан не обратил на это внимания. — Мы с тобой вот буквально одного поля ягоды, — азартно продолжал он, выхватывая из чемодана старомодные брюки всевозможных песочно-оливково-горчичных оттенков и зашвыривая их в старенький шкаф. — Ты любишь насиловать — и я люблю насиловать. — Я не люблю насиловать! — вскинулся Назар. — У нас клуб БДСМ и игрового изнасилования, там всё с обоюдного согласия! — Ну, да, — легко согласился Дан. — Я и говорю. Слушай, вот в той сцене «Непокорности», когда рука так крупно и пальцы сжимаются, меня вот прямо жёстко накрыло. Я тебе говорю, однажды, ну, ещё на третьем курсе, я на дядькиной машине таксовал, взял пассажира, заехал в лес, типа заблудился, двери запер и… — Стоп! — воскликнул Назар. — Если ты с ролевушкой, то это не ко мне. Это вообще так не делается. Если хочешь, я тебя проведу в клуб и познакомлю с теми, кому это интересно, но… — Никакая это не ролевушка, — обиделся Дан. — Я тебе просто рассказываю, как всё было, потому что в той сцене вот натурально… — Если это было на самом деле, я напишу заявление, — отчеканил Назар. — Какие мы чистенькие, — фыркнул Дан. — Сам-то в «Банных приключениях»!.. — Это перформанс, у нас есть письменное согласие всех актёров. — Ну, ладно, ладно, расслабься. Не было ничего такого. Считай, замки заклинило случайно. Но ты бы видел испуг, отчаяние, эти пальцы, хватающиеся за ручку! — Я не хочу это слышать. — Но тебя же заводит! — Нет. — Если бы не заводило, ты бы не снимал такое кино! — То кино, а то жизнь. — Ладно, молчу. Дан обиженно шмыгнул носом и застиранные белые рубашки раскладывал уже в тишине. Так они и зажили. Время от времени Дан ляпал: — Ух, как же горячо в той сцене, где ты так рывком джинсы до самых колен, членом вжимаешься, аж пульсирует всё! Талантище! — Угу, спасибо, — угрюмо отвечал Назар. — А вот я однажды… — Прекрати. Дан обиженно затыкался, но через пару дней снова заводил ту же шарманку: — Ух, как же круто, когда крупным планом связанные руки и слышно, как верёвки от дыхания скрипят! Назар перестал отвечать. Дан с небольшим опозданием понял, замолчал полностью, только ходил за Назаром по пятам и страдальчески вздыхал. Где-то через месяц он осторожно сказал: — Видел твоё новое кино. Понравилось. Но про это же нельзя говорить… Он судорожно глотнул воздух, сделал большие жалобные глаза и отвернулся. — Почему, можно, — буркнул Назар. — Но говорить, как мне понравилось, когда там крупным планом член вот так от поясничной ямки вниз скользит и наконец заныривает, нельзя. Запрещено. — Если мы про сюжет, то можно. Дан робко улыбнулся, глянул исподтишка и сказал: — Мне этот фильм много мыслей навеял. — Ну, здорово. Но держи их при себе, ладно? — миролюбиво сказал Назар. — Я человек искусства, я понимаю, что мои творения людей… радуют, но я не хочу слышать во всех подробностях, кто как подрочил. Это личное. — Да я в общем-то могу и не рассказывать, — оживился Дан. — Я сам, мне не надо… Я просто не думал, что ты такой чувствительный. Вот сам посуди, от тебя разве убудет, если человек порадуется? — Я же говорю, не убудет, просто я не хочу об этом знать, — терпеливо повторил Назар. — А тебе и не надо знать. Ты мне всё так растолковал, что я сделал выводы. Вот вчера, например, когда ты спал, закинув ногу на одеяло, весь такой полураскрытый, беззащитный, меня знаешь как торкнуло! И я всё сам. Сам нашёл, сам додумал, порадовался — и никому никакого вреда, — сыто улыбнулся Дан. Назар только молча хватал ртом воздух. — Не переживай, больше я тебе об этом говорить не буду, — сказал Дан и покровительственно потрепал его по плечу. — Всё сам, всё сам, молча.