Чёртов виски, металл и дым

      От боли в руках кружилась голова. Уродливый реальный мир цеплялся за него, а мозг не мог погрузиться в блаженную темноту. Где-то за пределами темноты мужчина слышит вой сирен и не может, как раньше, по привычке определить, что это. Скорая, полиция или пожарные?       Тёмная комната уже впитала чёртову духоту пыли, вперемешку с влажным ароматом виски, который был пролит на пол, когда три или четыре бутылки разбились в приступе боли и ярости.       Казалось, что именно так и пахнет отчаяние.       Стивен прикрыл глаза, сидя на полу, на мягком, но холодном ковре, откинув голову назад, на сидение дорого дивана. Руки горели и дрожали, замотанные бинтами. Запах мазей Стрэндж уже не чувствовал.       Голос девушки, чуть тихий, но твёрдый и хрипловатый, в его голове сказал, что зря он потратил такое хорошее виски впустую. Его, тогда почти тридцатилетнего, уже известного нейрохирурга, уважать и ценить виски учила девчонка, едва достигшая совершеннолетия.       А он учил её жить и любить. Кажется, в этом плане это был несправедливый обмен. — Если собрать пыль по всей квартире, то можно приготовить несколько буханок хлеба, — вновь говорит девичий голос. Даже шутя и язвя он практически лишён эмоций. — Опять ты говоришь. Совсем не хочешь оставить меня?       Протянул Стрэндж недовольно, нахмурившись сильнее. Почему-то женский голос раздавался не из недр мыслей, как всегда, за последние восемь лет, а где-то слева, где был вход в гостиную. Он не видел, но ощутил, как девушка вскинула бровь, а её тихие шаги не заглушались вечерним, как всегда бодрым, Нью-Йорком. Запах виски стал ярче. Запахло металлом и чем-то хвойным и дымным, а самого Стрэнджа обволокло фантомное тепло.       В первую их встречу пахло хлоркой, спиртом и кровью.       От Ивары Монтегрю никогда не пахло чем-то сладко-цветочным или фруктовым. Хотя чего ещё ожидать от девчонки, жившей на трассах автогонок и в мастерской.       Чёртов виски, металл и дым, которые он учуял, пока вынимал из её руки осколок неудачного изобретения. Чёртова девчонка искренне хотела сама провести операцию, но они нашли тогда компромисс. Его, всегда рассудительного, привлекла без недели совершенолетняя гонщица, с тараканами в голове, ничерта не понимающей в обычной жизни, зато гений во многих областях. — Выглядишь дерьмово, Стрэндж, — донёсся до него голос, словно толщу воды, но после он был слишком реальным. — Даже хуже чем, когда ты попала в аварию?       Стивен усмехается, а его сердце сжимается от того ночного кошмара, вспомнив Ивару всю в бинтах. У неё было сломано «всё», а с её языка срывались глупые шутки. Он не проводил операцию, полностью доверившись другим. Он разрывался между мыслями, чтобы Ивара выздоровела полностью, или чтобы она что-то случилось, чтобы она больше никогда не села за эти гоночные машины. — У меня гены такие, что я в любом виде буду нормальной. — Красивой, Ивара…       Протянул мужчина, привычно поправляя её, а плод воображения, который казался слишком реалистичным, коснулся его щеки, слегка поглаживая. Руки полные мелких шрамов и мозолей, совсем не женственные, но познавшие труд. — Твои руки тёплые.       Бормочет хрипло Стрэндж, с какой-то болью в голосе, а сердце сжалось. Плод воображения слишком реальным, а его мозг слишком затуманен, чтобы отделять реальность от воображения. — Это странно? — хмыкнула Ивара, совсем рядом с ним и убрав руку с его щеки. — До аварии они были холодными.       Стивен Стрэндж считал без зазрения совести себя особенным. Ивара тоже была особенной. Настолько, что даже, когда она рассталась с ним восемь лет назад, всё это время жила в его голове. Она постоянно окружала его. В новостях он видел её, та снова начала общаться с отцом, который был одним из Мстителей, следил за каждой гонкой, пока та не забросила это дело окончательно. — До аварии всё было иначе… Стивен.       Мужчина резко выдохнул от её тихого голоса. Это ведь ложь? Он не знал, что случилось тогда, что Ивара стала вечно чувствовать себя виноватой. Дело было не совсем в аварии, что-то иное тогда заставило её бросить эти отношения, разбив им обоим сердца.        Бывший нейрохирург не тянет руки к источнику теплу, боясь, что иначе блаженно-горькая галлюцинация исчезнет. — Я тебя любил, Ивара. Я…       Он замолкает. Он это говорил тысячи раз в голове, и вновь это говорит про себя, какая-то внутренняя боль не позволяет ему это говорить вслух даже спустя несколько лет.       Стрэндж бормочет ещё что-то, пока не засыпает, ощутив напоследок лишь касание чужих тёплых губ к его лбу.