Маленькая Жизнь.

Кэтрин подъехала ровно в тот момент, когда часы на приборной панели щёлкнули на «19:02». На улице было сухо и спокойно: асфальт тёмный, фонари светили чётко, без расплывчатых ореолов, и воздух казался прохладным — таким, от которого мысли становятся резче. Машина остановилась плавно, без лишнего шума, будто Кэтрин заранее рассчитала, где именно должна оказаться. Она заглушила двигатель, но не вышла. Посмотрела на подъезд, на окна, на пустую площадку у дома — и лишь потом на экран телефона, который уже лежал в руке, как часть привычного ритуала ожидания. Сообщение пришло быстро. Реджина: «Я почти готова. Не убивай меня, ладно?» Кэтрин усмехнулась — коротко, почти незаметно — и набрала ответ. Кэтрин: «Я мирная. Пока ты не начинаешь проверять моё терпение.» Реджина: «О, значит, оно вообще существует.» Кэтрин: «Спускайся. И не бери с собой весь гардероб.» Кэтрин убрала телефон на сиденье рядом и взглянула в зеркало. Снаружи она выглядела собранной — аккуратная причёска, ровная линия губ, спокойные глаза. Но в этой спокойности было напряжение: как будто она ждала не просто подругу, а разговор, который может пойти куда угодно. Дверь дома щёлкнула, и через минуту Реджина появилась на крыльце — уверенная, без спешки, в длинном пальто, с сумкой на плече. Она шла так, словно улица была её сценой: не демонстративно, но с тем внутренним знанием, что на неё смотрят — и пусть смотрят. Реджина задержалась на секунду у ступенек, отметила взглядом машину, и только потом подошла. Кэтрин нажала кнопку, двери щёлкнули. Реджина села на пассажирское и закрыла дверь чуть громче, чем требовалось — как точка в конце предложения. — Ты выглядишь так, будто сейчас выйдешь на сцену, — сказала Кэтрин, не глядя на неё слишком долго. Реджина поправила рукав, устроилась удобнее и лениво улыбнулась. — Спасибо. Я старалась. В отличие от некоторых. Кэтрин тронулась с места. — Эти «некоторые» сейчас везут тебя в ресторан. — Именно, — Реджина повернулась к ней боком. — У водителя должен быть стиль. — У водителя должен быть стаж и терпение. — Терпение? — Реджина притворно удивилась. — Ты говоришь так, будто я тебя заставила купить эту машину и научиться водить. Кэтрин не ответила, но уголок губ дрогнул. Она вырулила на широкую улицу, где поток машин двигался ровно, и красные огни впереди тянулись в линию, как аккуратные бусины. Реджина посмотрела в окно. Город был чётким: витрины, вывески, люди быстрыми шагами — без зонтов, без суеты. И именно эта ясность делала вопросы более прямыми. — Так, — протянула она. — Это просто ужин или «мы должны поговорить»? — Это ужин, — слишком быстро ответила Кэтрин. Реджина прищурилась. — Ага. И поэтому ты написала мне «будь вовремя» так, будто я опаздываю на собственное увольнение? Кэтрин бросила на неё быстрый взгляд, как будто проверяла границы. — Я написала так, как пишут люди, которые любят план. — Ты любишь контроль, — спокойно сказала Реджина. — «План» — это просто культурное слово. Кэтрин чуть сильнее сжала руль. — Сегодня ты очень разговорчивая. — Это потому что у меня красивые губы, и мне надо ими пользоваться, — ответила Реджина легко, а потом добавила уже тише, внимательнее: — И потому что ты странная. Что случилось? В салоне стало чуть плотнее от тишины. Кэтрин выдохнула — не раздражённо, а так, будто отодвигала внутри себя тяжёлую коробку, чтобы не споткнуться. — Ничего не случилось. День был длинный. — У тебя всегда длинный день, — отозвалась Реджина, не отпуская тему. — Ты когда-нибудь отдыхать умеешь? — Я отдыхаю, — сухо сказала Кэтрин. — Да. Особенно когда у тебя на лице написано «не приближаться». Кэтрин сделала вид, что её интересует светофор. — Ты можешь просто сидеть и не анализировать меня каждую минуту? — Я не анализирую. Я наслаждаюсь процессом, — Реджина устроилась ещё удобнее. — К тому же, ты едешь так, будто за нами следят. — За нами никто не следит. — Сказала Кэтрин голосом человека, который точно знает, как это бывает, — протянула Реджина, и в её улыбке мелькнуло что-то слишком точное. И вот после этой фразы, сказанной почти играючи, в Реджине вдруг что-то сдвинулось. Непонятно и без предупреждения — как будто внутри щёлкнуло. Ни причины, ни повода: улица та же, движение спокойное, музыка едва слышна, Кэтрин рядом — более чем предсказуемая в своей сдержанности. А тревога всё равно пришла. Сначала — тонкой полосой в животе, лёгким холодком, который не был связан с температурой в салоне. Потом — ощущением, что воздух стал плотнее, будто его стало меньше. Реджина привычно попыталась отмахнуться: усталость, пустой желудок, глупости. Но тревога не уходила, наоборот — расправлялась внутри, растягивалась, как тень. Она посмотрела в окно — никаких подозрительных машин. Посмотрела на отражение в боковом стекле — своё лицо выглядело нормально. Даже слишком нормально, чтобы это объясняло странный комок под рёбрами. Реджина медленно вдохнула и так же медленно выдохнула, стараясь сделать это незаметно. Она ненавидела ощущение, когда тело реагирует раньше, чем мозг успевает придумать объяснение. Это было похоже на инстинкт — и именно поэтому раздражало сильнее всего. Кэтрин тем временем ехала ровно, спокойно, будто не замечала ничего. Но Реджина вдруг стала прислушиваться к мелочам: к тому, как пальцы Кэтрин чуть сильнее сжимают руль на повороте, как она слишком аккуратно выдерживает дистанцию, как иногда на долю секунды замолкает — не просто так, а будто что-то оценивает. — Ладно. Тогда хотя бы скажи, куда мы едем. — В ресторан. — Я это уже слышала. В какой именно? — Туда, где тихо. Реджина подняла брови. — О. Значит, точно «мы должны поговорить». Кэтрин вздохнула, не отрицая. — Ты умеешь делать выводы из воздуха. — Из тебя, — поправила Реджина. — Воздух тут ни при чём. Она протянула руку и чуть повернула регулятор обдува — в салоне было прохладнее, чем нужно. Это было сделано спокойно, уверенно, словно её жест имел право на существование. Кэтрин сразу заметила. — Что ты делаешь? — Спасаю тебя от твоего любимого режима «замёрзни, но не жалуйся». — Мне нормально. — Твоё «нормально» — это диагноз, — фыркнула Реджина и откинулась на спинку. — Всё. Я закончила заботу. На сегодня лимит. Прошла минута, и Кэтрин сделала музыку тише. Очень аккуратно — так, чтобы это выглядело случайностью. Реджина это заметила, конечно. — Видишь? — сказала она мягче. — Ты умеешь быть милой. Просто стесняешься. — Я не стесняюсь, — отрезала Кэтрин. — Тогда почему всё время делаешь вид, что тебе всё равно? На этот раз Кэтрин не ответила сразу. Светофор впереди сменился на зелёный, машина плавно двинулась, и в этом движении было что-то похожее на решение. — Потому что иногда так проще, — произнесла она наконец, тихо. Реджина повернулась к ней, уже без улыбки. — Тогда давай сегодня будет не «проще», а «честнее», — сказала она и тут же, как будто испугалась собственной прямоты, добавила привычно-насмешливое: — Тем более ты обещала ресторан. А я на голодный желудок становлюсь невыносимой. — Ты и так… — Кэтрин запнулась, но уголок губ снова дрогнул. — Ладно. Я поняла. Реджина победно хмыкнула и снова посмотрела в окно. Впереди огни города становились плотнее — значит, ресторан был уже близко. И чем ближе они подъезжали, тем яснее было: ужин будет не про еду. Через десять минут после того, как они свернули на нужную улицу, машина уже стояла у ресторана. Снаружи место выглядело спокойно и уверенно — без кричащей вывески, без показной роскоши. Тёплый свет из окон ложился прямоугольниками на тротуар, а за стеклом виднелись силуэты людей и движения официантов: аккуратные, выверенные, как будто в этом зале никто никогда не повышал голос. Кэтрин вышла первой и обошла машину не торопясь. Реджина заметила это — не потому что ей было важно, кто кому откроет дверь, а потому что Кэтрин вообще редко делала что-то “первой”, если это касалось жестов. — Ого, — протянула Реджина, когда они встретились у входа. — Ты сейчас выглядишь почти как человек, который умеет ухаживать. Кэтрин поправила рукав пальто. — Я умею. Просто не всем это показываю. — Это звучит как угроза. — Это звучит как правда. Реджина усмехнулась и шагнула ближе. На секунду её плечо почти коснулось плеча Кэтрин — намеренно небрежно, будто случайно. Кэтрин не отодвинулась, но её корпус чуть напрягся, как будто она заметила слишком многое и решила не реагировать. Внутри было тепло и пахло не едой, а чем-то чистым и дорогим: деревом, цитрусом, легким дымом от свечей. Хостес улыбнулась профессионально — та улыбка, которая не обещает дружбы, но обещает сервис. — Добрый вечер. Бронировали? Кэтрин назвала имя. Хостес кивнула, и их повели в глубину зала, туда, где было чуть тише и меньше проходящих мимо людей. Реджина успела заметить: столик не у окна, не на проходе, не “для красоты”. Для разговора. Туда, где тихо, вспомнилось ей, и тревожность снова тонко кольнула где-то под рёбрами. Они сели. Кэтрин — ровно, спиной к стене и с таким обзором, чтобы видеть зал. Реджина — напротив, лицом к ней, будто проверяла, выдержит ли Кэтрин прямой взгляд дольше нескольких секунд. Официант подошёл почти сразу, положил меню. — Добрый вечер. Вино сразу или сначала вода? Кэтрин открыла меню только ради приличия. — Вино, — сказала она. — Белое. Сухое. Реджина подняла бровь. — Ты уверена? Ты обычно выбираешь то, что “безопасно”. — Белое сухое безопаснее, чем разговоры, — спокойно ответила Кэтрин. — Тогда бери два бокала. На всякий случай. Официант улыбнулся — едва заметно — и кивнул. — Рекомендую совиньон блан или шардоне. — Совиньон, — сказала Кэтрин. — Отлично. По еде? Реджина пролистала меню, но больше следила за Кэтрин, чем за строчками. — Я хочу что-то… — она сделала паузу, играя. — такое, чтобы мне не пришлось делать вид, что я ем салат ради морали. — Паста или рыба, — сухо сказала Кэтрин. — Мораль оставим другим. — О, ты сегодня щедрая. Кэтрин посмотрела на официанта. — Паста с морепродуктами и… — она чуть задержалась, — тартар. Реджина улыбнулась. — Сразу два блюда? Кэтрин не моргнула. — Я голодная. — Конечно. И это всё объясняет. — А вам? — вежливо спросил официант у Реджины. Реджина постучала ногтем по меню. — Тогда мне… стейк. И суп. Нет, подожди. — Она театрально посмотрела на Кэтрин. — Я не хочу выглядеть хуже тебя. Кэтрин выдержала паузу. — Это сложно. — Невежливо. — Реалистично. — Стейк и суп, — решила Реджина, не сдаваясь. — И принесите нам что-то маленькое на стол. Официант кивнул и ушёл. Когда они остались вдвоём, тишина стала другой — не ресторанной, а личной. Реджина чуть наклонилась вперёд, положила локти на стол, как будто приближалась к границе. — Ну? — сказала она. — Теперь, когда у нас будет вино и еда, ты скажешь, зачем всё это? Кэтрин отвела взгляд на секунду, будто проверяя, что официант действительно ушёл. — Я хотела… — начала она, и слово повисло, потому что Кэтрин редко начинала фразу, не зная, чем её закончить. — Ты хотела? — Реджина улыбнулась мягче, чем обычно. — Смотри, как легко. Кэтрин вздохнула. — Я хотела, чтобы мы… нормально поговорили. — “Нормально” — это в твоём словаре значит “без шуток, без ухода от темы и без того, чтобы я тебя спасала”? Кэтрин подняла на неё взгляд. В нём было что-то упрямое. — Да. Реджина почувствовала, как внутри снова шевельнулась тревога. Словно кто-то протянул нитку и едва заметно натянул её. Официант вернулся с вином, разлил аккуратно. Кэтрин сделала первый глоток — маленький, как проверка. Реджина сделала больше, демонстративно, будто ей всё равно. — За “нормально”, — сказала Реджина и подняла бокал. — За… — Кэтрин задержалась, — за честность. Бокалы тихо звякнули. Реджина почувствовала, как напряжение чуть отступило, растворяясь в тепле вина и в общем шуме зала. Они поговорили немного — не о главном. О работе, о людях, о том, как у всех вокруг “всё сложно”, и как это смешно. Реджина пару раз заставила Кэтрин усмехнуться, и это было похоже на маленькие победы, которые хочется складывать в карман. Когда принесли закуски, Реджина потянулась за оливкой и вдруг заметила: Кэтрин смотрит на неё иначе. Не “оценивает”. Не “держит дистанцию”. А как будто выбирает момент. — Что? — спросила Реджина, слишком быстро, чтобы это было просто любопытство. Кэтрин покачала головой. — Ничего. — Ты ужасная лгунья, — вздохнула Реджина. — Я не… — Кэтрин замолчала, потом всё-таки произнесла, глядя прямо: — Реджина. Сама интонация её голоса заставила Реджину замереть с оливкой в пальцах. — Да? Кэтрин сделала вдох — более заметный, чем обычно, как будто перед прыжком в холодную воду. — Я… — она начала и снова остановилась. — Мне трудно говорить это. — Тогда не говори, — автоматически предложила Реджина, и тут же сама поняла, насколько это трусливо. Кэтрин не отвела взгляда. — Нет. Я должна. И в этот момент — ровно в тот самый, когда Реджина почувствовала, что сейчас услышит что-то очень важное, — внутри неё снова поднялась та тревожность, не имеющая объяснения. Словно что-то в воздухе стало неправильным, словно зал стал на полтона темнее. Реджина резко поставила оливку обратно в блюдце, слишком аккуратно, чтобы это не выглядело нервно. — Мне нужно… — сказала она и на секунду сжала бокал. — Мне надо отойти в уборную. Кэтрин моргнула. Впервые за вечер она выглядела растерянной. — Сейчас? — Да, — Реджина выдавила улыбку, привычно спасаясь лёгкостью. — Твоё “я должна” пугает мой организм. Он решил эвакуироваться. Кэтрин чуть нахмурилась. — Реджина… — Я вернусь, — быстро сказала она, уже поднимаясь. — Не начинай драму без меня. Она ушла, ощущая на спине взгляд Кэтрин — тяжёлый и слишком внимательный. Проход между столами был узким. Реджина шла чуть быстрее, чем следовало, стараясь не показывать, что ей нужно не “в уборную”, а в паузу. В паузу, где не надо смотреть в глаза и держать себя в руках. На повороте к коридору она задела плечом человека — женщину, которая выходила навстречу. Они столкнулись легко, но достаточно, чтобы та женщина остановились. — Извините, — автоматически сказала женщина. — Всё в порядке, — сказала Реджина. Голос был сухим. Реджина шагнула дальше, как вдруг уловила запах. Духи. Не слишком сильные, не сладкие — скорее чистые, с чем-то холодным, почти металлическим. Настолько знакомые, что это на секунду сбило дыхание. Как будто кто-то открыл дверь в воспоминание, которое она не планировала вспоминать. Реджина остановилась на полшага, взгляд её невольно задержался на женщине ещё на мгновение.Женщина уже отвела взгляд, словно не придав значения, и пошла дальше, не оглядываясь. Реджина сделала вдох. Запах остался в воздухе ещё на секунду — и исчез. Она нахмурилась, но тут же мысленно отмахнулась. Показалось. Просто похожие духи. Люди часто носят похожее. Это ресторан, тут всё пахнет “дорого”. Она вошла в уборную, закрыла за собой дверь и остановилась перед зеркалом. Лицо выглядело нормально. Слишком нормально. Только глаза — чуть темнее, чем минуту назад. И губы сжаты так, будто она удерживает фразу, которую не хочет произносить. Реджина включила воду, подставила руки, как будто ей действительно нужно было это сделать. Холодная струя ударила по пальцам, и на секунду стало легче. Но тревожность не ушла. Она просто спряталась где-то глубже — рядом с тем знакомым запахом, который никак не хотел быть “просто показалось”. Реджина подняла голову и посмотрела на своё отражение. — Все хорошо, тебе просто показалось, — тихо сказала она самой себе, почти беззвучно. Кэтрин ждёт, напомнила себе Реджина. И если она сейчас скажет то, что собиралась сказать… ты не имеешь права убежать снова. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и направилась к выходу из уборной, стараясь убедить себя, что тот запах духов — действительно всего лишь случайность. Реджина вернулась к столику так, будто ничего не произошло. По крайней мере, так это должно было выглядеть со стороны: ровная походка, уверенный поворот плеч, привычная маска «я контролирую ситуацию». Она даже успела поймать своё отражение в тёмном стекле витрины по пути — лицо спокойное, подбородок чуть поднят. Всё правильно. Всё на месте. Кроме одного. Тревожность, которая родилась в машине, в уборной не умерла. Она просто притихла, как зверёк, который спрятался под ребра и ждёт, когда станет безопасно кусаться снова. Кэтрин сидела там же, где и раньше — спиной к стене, со взглядом на зал. Но теперь эта выверенная поза не казалась спокойствием. В ней было слишком много напряжения. Пальцы то отпускали ножку бокала, то снова касались её, будто Кэтрин не знала, куда деть руки. Она сделала вид, что читает меню, хотя меню лежало перед ней уже открытым на той же странице минут десять. Когда Реджина подошла, Кэтрин подняла взгляд — и сразу отвела, словно ей стало жарко от того, что Реджина вообще вернулась. — Ты долго, — сказала Кэтрин слишком нейтрально. Реджина улыбнулась — та самая улыбка, которую она включала, когда внутри всё было сложнее, чем слова. — Я знаю. Извини, — она села и аккуратно поставила сумку рядом со стулом. — Очереди не было, если ты об этом. Просто… я немного… зависла. Кэтрин приподняла бровь. — В уборной? — Да, — Реджина сделала вид, что это смешно. Кэтрин не улыбнулась. Она посмотрела на Реджину так, будто хотела спросить что-то другое, но не решалась. — Всё нормально? — всё-таки спросила она. Реджина взяла бокал, сделала небольшой глоток вина — скорее чтобы занять рот, чем потому что хотела пить. — Конечно. — Она поставила бокал. — Не смотри так, будто я сейчас рухну на твой тартар. — Я не смотрю, — быстро сказала Кэтрин. — Смотришь, — мягко возразила Реджина. — Но ладно. Давай вернёмся. Ты была на середине своей… речи. Кэтрин замерла. Это было видно по тому, как у неё чуть напряглась челюсть, и как плечи будто бы поднялись на миллиметр — неосознанно, как у человека перед прыжком. — Я не… — начала она, но остановилась. Потом всё-таки посмотрела прямо. — Реджина, я серьёзно. Реджина откинулась на спинку стула, будто давала ей пространство. — Я вижу, — сказала она тихо, чуть шутливо, но уже без привычной иглы. — Ты выглядишь так, будто сейчас признаешься в преступлении. — Почти, — выдохнула Кэтрин. — Отлично. Люблю криминальные истории. Продолжай. Кэтрин опустила взгляд на свои руки, словно собиралась произнести слова им, а не Реджине. — Я хотела сказать… — она сделала паузу, и эта пауза была тяжелее самого предложения. — Я хотела сказать, что ты мне… Она замолчала снова, будто горло перехватило. Реджина почувствовала, как всё в ней на секунду собирается в точку. Не тревога — ожидание. Это ожидание было почти сладким и опасным: как шаг на тонкий лёд. Кэтрин подняла глаза. — …нравишься. Слово прозвучало тихо, но отчётливо. И в её голосе не было привычной сухости, которую она использовала как броню. Там была уязвимость — непозволительная, почти чужая для Кэтрин. Будто она сняла перчатки в холод и показала голые пальцы. — Не как… — Кэтрин сглотнула. — Не как “ты забавная” или “ты удобная”. Ты мне нравишься по-настоящему. И это… — она коротко усмехнулась без радости. — Это раздражает. Реджина моргнула. Она должна была ответить. Должна была улыбнуться — по-настоящему, не маской. Должна была сказать что-нибудь умное, острое, живое. Должна была сделать то, что делала всегда — взять ситуацию и повернуть в свою пользу. Но признание Кэтрин вдруг стало… звуком. Как музыка в ресторане: оно играло, существовало, но перестало быть главным. Потому что в ту же секунду Реджина, скользнув взглядом мимо Кэтрин, на автомате зацепилась за стекло окна. И увидела её. Сначала — просто силуэт. Профиль. Линия волос. Та самая посадка головы, которую Реджина знала так, как знают собственную привычку кусать губу. Потом мозг, как честный предатель, выдал имя. Эмма. В ушах мгновенно зазвенело — так, будто кто-то ударил по стеклянному колоколу. Внутренний звук перекрыл ресторан: разговоры за соседними столами, музыку, звяк бокалов, даже собственное дыхание. Реджина не поверила. Она смотрела через окно — и одновременно не смотрела, потому что сознание отчаянно пыталось найти другую версию реальности. Это не она. Это похожая. В Бостоне полно похожих. Это случайность. Это зрение. Это вино. Но нет. Эмма сидела спиной к окну, немного боком — и рядом с ней был мужчина. Его Реджина не знала. Он наклонялся к Эмме, говорил что-то, и Эмма улыбалась — так, как Реджина помнила. Не широко, а той улыбкой, которая как будто предназначена одному человеку, а всем остальным показывает только край. Реджина почувствовала, как тело реагирует раньше мысли. Это всегда бесило её — и всегда оказывалось правдой. Сначала — холод в животе. Потом — тяжесть в груди. Будто внутри положили камень, который не давит на сердце, но делает каждый вдох глубже и больнее. Пальцы на руках стали чужими, как после долгого сна, и она не сразу поняла, что сжимает край салфетки до складок. Её психика сделала то, что умеет делать в опасности: разделила мир на «до» и «после». На секунду Реджина словно вышла из себя и наблюдала со стороны: вот сидит женщина в красивом пальто, с бокалом вина, напротив неё Кэтрин говорит что-то важное, а она… она смотрит в окно, как будто её выключили. Увиденное не укладывалось. Оно не вписывалось в её внутренний порядок. И потому мозг попытался сначала отрицать. Это не она. Это кто-то похожий. Это просто совпадение. Но детали были слишком точными. Слишком личными. И отрицание сменилось другим: будто внутри кто-то дёрнул ручку аварийного тормоза. Реджина медленно, очень медленно повернулась назад — не резко, потому что резкость означала бы признать панику. Она повернулась так, будто просто хочет посмотреть на интерьер. Её взгляд нашёл столик позади. Нашёл женщину. Нашёл линию подбородка. Родинку у виска, которую Реджина помнила так, как помнят боль. И замер. Это была Эмма. Настоящая. Живая. Никакая не ошибка зрения. Реджина почувствовала, как в голове стало пусто — не «ничего не думать», а «все мысли вылетели, потому что место заняло одно слово». Эмма. Она не заметила, как Кэтрин наклонилась вперёд. — Реджина? — позвала Кэтрин. Реджина не слышала. — Реджина, — повторила Кэтрин, чуть громче. Шум в ушах был плотным, как вата. Слова не проходили сквозь него. — Реджина! — в третий раз, уже с настоящей тревогой. Реджина всё ещё смотрела. Ей казалось, если она отвернётся, Эмма исчезнет — и тогда всё можно будет снова назвать “показалось”. Но Эмма не исчезала. Она продолжала сидеть, продолжала разговаривать с мужчиной, продолжала существовать в этом же городе, в этом же пространстве, в этом же вечере. И только когда Кэтрин позвала её в четвёртый раз — почти резко, почти с надломом: — Реджина, чёрт возьми! — Что? — Реджина наконец моргнула и повернулась обратно, будто её рывком вытащили из воды. Голос прозвучал глухо, как будто она говорила не ртом, а сквозь стену. — Прости… ты… что ты говорила? Кэтрин замерла. Её лицо на секунду стало совсем открытым — обиженным, растерянным и злым одновременно. Она будто держала в руках что-то хрупкое и только что поняла, что это никто не поймал. — Я… — Кэтрин начала, потом осеклась. Она посмотрела на бокал, потом на Реджину. — Ничего. Реджина сглотнула. Ей хотелось сделать вид, что она вернулась. Хотелось сыграть свою роль. Но внутренне она была в другом месте — там, где стоит столик позади и где сидит человек, которого она, кажется, уже вычеркнула из реальности. — Нет, — Реджина попыталась улыбнуться, но это вышло криво. — Ты не “ничего”. Ты сказала что-то. Я просто… задумалась. Кэтрин прищурилась. — Сильно задумалась, — сказала она сухо, но в голосе дрожала обида. — Так, что я могла бы признаться тебе в убийстве, а ты бы кивнула и спросила, где десерт. Реджина открыла рот — и поняла, что не может сейчас выдать правду. Не здесь. Не сейчас. Не когда Эмма буквально за спиной, и любой неверный поворот головы может выдать её. — Прости, — сказала Реджина тише. — Я не хотела… просто в какой-то момент… Кэтрин смотрела на неё, ожидая. Реджина заставила себя удержать взгляд. — В какой-то момент у меня… зазвенело в голове. Странно. Не знаю. Кэтрин помолчала. А потом медленно выдохнула — как будто снова натянула на себя броню. — Ничего важного, — повторила она, но теперь это было не “я забыла”. Это было “я закрылась”. Реджина почувствовала, как внутри всё сжалось ещё сильнее. Не только из-за Эммы — из-за того, что она только что упустила момент, который Кэтрин давался кровью. — Кэтрин… — начала Реджина и осеклась. Потому что ей хотелось одновременно двух невозможных вещей: повернуться и убедиться, что Эмма всё ещё там — и не поворачиваться никогда, чтобы не разрушить остатки устойчивости. Она поставила бокал на стол. Пальцы дрожали едва заметно — так, что заметить мог только тот, кто смотрел внимательно. Кэтрин заметила. — Ты точно в порядке? — спросила она уже тише, без язвительности, будто не смогла удержать заботу, несмотря на обиду. Реджина вдохнула. Воздух в лёгких был тёплым, ресторанным, пахнул вином и едой — но внутри всё равно было холодно, как в машине. — Да, — сказала Реджина, и это было почти неправдой. — Просто… мне надо минуту. Хорошо? Кэтрин кивнула, но взгляд её стал осторожным. — Хорошо. Минуту. Реджина удержала себя от того, чтобы оглянуться. Но её тело всё равно знало, куда направлено внимание. Будто часть её сознания осталась там, за спиной, у столика, где Эмма смеялась с каким-то мужчиной, и этот смех был для Реджины звуком, который ломает привычный порядок мира. И в этом новом, сломанном порядке признание Кэтрин действительно стало фоном. Фоном, который Реджина, возможно, запомнит — и будет ненавидеть себя за то, что не смогла услышать его вовремя. Реджина поднялась из-за стола аккуратно — так, чтобы это выглядело естественно, почти буднично. Никаких резких движений, никаких звуков. Только ладонь на спинке стула, короткий взгляд на Кэтрин и лёгкая улыбка, которую можно было принять за обычную — если не знать Реджину слишком хорошо. — Я на минуту, ладно? — сказала она мягко, почти беззаботно. — Я сейчас вернусь. Кэтрин, которая всё ещё сидела чуть напряжённо, будто держала в руках невидимый хрупкий предмет, сразу подняла голову. — Ты точно… в порядке? — спросила она тихо. Реджина выдержала паузу ровно настолько, чтобы это прозвучало искренне. — Да, — ответила она. — Просто нужно… перевести дыхание. Не переживай. Кэтрин кивнула, но не отвела взгляд. — Хорошо. Я подожду. Реджина наклонилась чуть ближе, на секунду — почти доверительно, чтобы сгладить неровность. — И не делай лицо, будто я сбегаю, — добавила она с лёгкой улыбкой. — Я не настолько невоспитанная. Кэтрин уголком губ улыбнулась в ответ — едва заметно, но это было важно. Реджина почувствовала, как внутри кольнуло: не ломай это. И всё равно она уже не могла оставаться на месте. Она пошла к коридору спокойным шагом, но внутри была натянута до звона. У самой развилки, где шум зала становился глуше, Реджина остановилась, сделала вид, что проверяет телефон. На самом деле ей нужно было две секунды, чтобы удержать лицо в привычной форме и не оглянуться. Она не успела. — Реджина? Имя прозвучало так, будто его можно произнести — и этим одним словом вернуть себе право подойти ближе. Реджина не обернулась сразу. Внутри неё поднялась волна сопротивления — детская, упрямая: если не повернуться, этого не будет. Но мозг, как предатель, уже выстроил силуэт по памяти. И все ж она повернулась медленно, так, будто делала это специально спокойно. Эмма стояла в нескольких шагах — слишком близко для «случайности» и слишком уверенно для человека, который не собирался вмешиваться. Свет коридора падал мягко, делая её почти “правильной”: аккуратные волосы, тёмное платье, спокойное лицо. Но Реджина увидела то, что всегда раздражало больше всего: эту выученную собранность, за которой Эмма прятала всё настоящее. На долю секунды между ними повисло молчание — не пустое, а переполненное. В нём было слишком много общего времени, которое не прожилось до конца. — Это ты, — сказала Эмма, словно убеждала себя, что не ошиблась. — Да, — выговорила она. И только после паузы добавила ровнее: — Похоже, что да. Эмма сделала шаг ближе. Не слишком — ровно настолько, чтобы показать: она не боится. Или делает вид. — Я думала… — Эмма остановилась, будто поняла, что любое продолжение будет неправильным. — Я не ожидала увидеть тебя здесь. — Забавно. Я тоже не ожидала увидеть тебя. Особенно… — её взгляд скользнул на секунду к проёму, туда, где оставался мужчина, и обратно. — …в компании. Эмма на мгновение сжала губы. В этом жесте было что-то знакомое до боли. — Это не… — начала она и резко оборвала фразу, как будто сама себе запретила объясняться. — Неважно. — Конечно, — сказала Реджина слишком спокойно. — У тебя всегда “неважно”. Эмма посмотрела на неё внимательнее. Теперь в глазах появилось что-то другое: тихая настороженность, как у человека, который ищет, где именно прячется нож. — Ты здесь одна? Реджина почти ответила “да”. Почти — потому что “да” звучало бы проще, а ей вдруг захотелось, чтобы Эмме не было просто. — Нет, — сказала она. — Я с человеком. Эмма моргнула. На мгновение по лицу прошла тень — едва уловимая, но Реджина поймала её с той болезненной точностью, которая бывает только там, где слишком много общих нервов. — Понятно, — произнесла Эмма, и “понятно” прозвучало как попытка удержать голос в рамках. Реджина кивнула, будто они обсуждали погоду. — Понятно, — повторила она с лёгким нажимом. — Тогда мы обе здесь… занятые, получается. Молчание повисло между ними, густое, как вино в бокале, которое давно пора было допить. И в этом молчании было слишком много: то, что не сказано, то, что сказано когда-то не теми словами, то, что осталось недоказанным и недолюбленным. Эмма первой нарушила тишину. — Я… — она снова запнулась и на этот раз выдохнула, будто решилась. — Я не знала, что ты в городе. Реджина не двинулась. Она стояла так же, чуть боком, держа телефон в руке так, будто это просто аксессуар, а не единственное, чем она сейчас удерживала пальцы занятыми. Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное. В этом спокойствии не было примирения — только контроль. Со стороны она выглядела так, будто ей действительно всё равно: ровная линия плеч, лёгкий наклон головы, сдержанная мимика. Но внутри всё было иначе — как если бы под красивой тканью платье держалось на нитках. Её организм всё ещё жил в режиме тревоги: то самое ощущение, когда сознание говорит “я в порядке”, а тело выдаёт правду — сухость во рту, тяжесть в груди, странный холод под рёбрами. Реджина держалась за привычный образ так, как держатся за перила на лестнице в темноте: не потому что надо, а потому что иначе можно сорваться. — И? — спросила она сухо Её “и?” было маской. Односложное слово — идеальный щит: не открывает, не приглашает, не показывает ни боли, ни удивления. Снаружи — безразличие. Внутри — злость, которую она вызывала специально, потому что злость легче, чем растерянность. Эмма моргнула — коротко, словно ожидала чего-то другого, хотя, наверное, должна была знать, что другого не будет. — Я бы… — начала Эмма. — Не надо “я бы”, — перебила Реджина. Голос звучал ровно, но в нём была сталь. — Мне не интересны твои сослагательные наклонения. И всё же, пока она говорила, внутри Реджины на секунду всплыло нежелательное: картинка, где Эмма действительно не приходит, действительно не сталкивается, действительно не стоит сейчас здесь. Мозг машинально пытался выбрать вариант реальности, где меньше боли. Реджина тут же оттолкнула это — как отбрасывают горячую сковородку. Эмма слегка напряглась, подбородок стал жёстче. — Я просто говорю, что это не было… специально. Реджина усмехнулась — без смеха, одним уголком губ. — Ты правда думаешь, я подозреваю тебя в планировании? — Она прищурилась. — Нет, Эмма. Планировать — это про ответственность. Ты всегда предпочитала “случайно”. Эмма сделала вдох, медленный, будто собиралась выдержать удар и не дрогнуть. — Я не пришла сюда из-за тебя. Я ужинала. — С мужчиной, — уточнила Реджина почти лениво. И добавила, не отрывая взгляда: — Это должно меня успокоить или добить? Внутри у неё что-то перекосилось. Не ревность — хуже. Ревность хотя бы признаёт, что тебе важно. А у Реджины была та разновидность боли, которая не просит быть признанной, потому что она уже когда-то была выставлена наружу — и оставлена без ответа. Ей хотелось оглянуться на зал, проверить, видит ли Кэтрин, слышит ли… но Реджина не сделала этого. Её сознание работало жёстко и рационально: Кэтрин не должна видеть. Не сейчас. Не так. Эмма на секунду опустила глаза, потом снова подняла. — Это Киллиан. Снаружи — сухая насмешка. Внутри — укол, как будто имя мужчины было отметкой: “у неё есть продолжение”, а у Реджины эта история всё ещё не уложена в архив. — Какая полезная информация, — отрезала Реджина. — Я уже вижу, как это меняет мою жизнь. Эмма выдержала паузу, пытаясь говорить мягче — но мягкость в этом коридоре звучала неуместно. — Реджина, я не хотела, чтобы ты… так отреагировала. — “Так” — это как? — Реджина медленно наклонила голову. — Я не закатила сцену. Не вылила вино. Не сказала тебе ничего при всех. Я просто стою здесь и пытаюсь понять, зачем ты вообще подошла. Вот тут, на словах “при всех”, внутренний жар подпёр горло. Реджина вдруг отчётливо вспомнила Кэтрин за столиком — её взгляд, её нервные пальцы на бокале, то признание, которое вот-вот должно было стать настоящим. И от этой мысли Реджина ощутила почти физическое раздражение на Эмму: ты опять пришла в самый невыносимый момент, как будто вселенная по-прежнему на твоей стороне Эмма чуть приблизилась — на полшага. Реджина не отступила, но воздух между ними стал плотнее. — Потому что я увидела тебя, — сказала Эмма. — И не смогла сделать вид, что… — Ты уже умеешь делать вид, Эмма, — перебила Реджина. — Профессионально. Десять из десяти. У Эммы дрогнула челюсть — это было почти незаметно, но Реджина заметила, как всегда замечала слабые места. Ей было неприятно от собственной точности. Точность — это не всегда сила. Иногда это симптом: когда ты слишком хорошо помнишь, значит, ты не отпустила. — Ты злишься, — сказала Эмма тихо. — Нет, — резко ответила Реджина. — Если бы я злилась, мне было бы проще. — Она сделала короткую паузу, холодную, как щёлкнувший выключатель. — Я раздражена. Потому что ты снова стоишь передо мной и пытаешься разговаривать так, будто у тебя есть право. Она произнесла “право” так, будто это юридический термин. Так легче: превратить чувства в спор о границах. Эмма выпрямилась. — У меня есть право сказать “привет”. — Скажи. И иди обратно, — Реджина не моргнула. — На этом всё. Эмма на мгновение замерла, как будто не ожидала, что разговор так быстро упрут в стену. — Ты правда хочешь, чтобы я просто ушла? — Я правда хочу, чтобы ты перестала притворяться, что пришла сюда ради меня, — сказала Реджина спокойно. — Ты пришла сюда ради себя. Чтобы снять внутреннее напряжение. Чтобы убедиться, что ты “не чудовище”. Чтобы проверить, как я на тебя реагирую. Выбирай, что тебе ближе. Это звучало безжалостно — и именно поэтому Реджина держалась за эти слова. Внутри ей хотелось другого: не приходи, если не останешься. Но такое не скажешь, не выдав себя. Поэтому она выбирала формулировки, где всё выглядит, будто ей действительно всё равно. — Это неправда, — Эмма сказала это слишком быстро. — Правда всегда звучит неприятнее, чем тебе хочется, — ответила Реджина. — Привыкай. Эмма сжала пальцы, потом разжала. Её лицо оставалось собранным, но в глазах появилось то, что она обычно прятала: тонкое, злое бессилие. — Ты думаешь, я не думала о тебе? Реджина чуть приподняла бровь. — Вот это уже звучит смешно. И опять — снаружи смешно, внутри болезненно. Потому что часть Реджины действительно хотела услышать: “думала”. Хотела, чтобы эта фраза означала что-то большее, чем просто фоновую мысль перед сном. Но она слишком хорошо знала, что “думала” — не равно “выбрала”. — Я серьёзно, — голос Эммы стал твёрже. — Я думала. — И что? — Реджина сделала шаг ближе. Не угрожающе — демонстративно. — Думать — это безопасно. Думать можно в одиночестве, когда никто не требует действий. Ты всегда выбирала самое удобное: эмоции без последствий. Эмма открыла рот, но слова не сразу вышли. — Я… не умела иначе, — произнесла она наконец. Реджина коротко выдохнула, как человек, которому предложили жалкое оправдание вместо ответа. — Ты умела. Ты просто не хотела. — Она резко глянула в сторону зала, будто проверяя себя, и снова вернулась к Эмме. — Ты же понимаешь, что твоя фраза “я не знала, что ты в городе” звучит не как невинность, а как… план отхода? “Если бы знала, не пришла бы” — так? Слово “отход” Реджина произнесла так, будто речь о пожарной лестнице. Её мозг цеплялся за логические конструкции — иначе внутри полезло бы то, что она подавляла: чувство, что её вычеркнули когда-то слишком легко. Эмма не ответила сразу. Тишина была такой, что слышно стало, как где-то дальше в коридоре открывается и закрывается дверь. — Да, — призналась Эмма очень тихо. — Наверное… да. Реджина улыбнулась — и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Спасибо. Вот и весь разговор. На самом деле это “спасибо” было ударом по собственным пальцам: она прибивала разговор к стене, чтобы он не расползся. Потому что если позволить ему продолжиться, можно случайно сказать что-то правдивое — и тогда боль станет видимой. Эмма напряглась. — Нет. Не весь. — Она на секунду задержала взгляд на лице Реджины, как будто пыталась пробиться внутрь. — Я не хочу, чтобы… чтобы мы вот так… — “Мы”, — повторила Реджина, будто пробуя слово на вкус и находя его фальшивым. — Эмма, у нас больше нет “мы”. Не используй это слово, как будто оно всё ещё работает. Эмма вздрогнула, но продолжила — упрямо, будто ей нужно было сказать хотя бы одну вещь до конца. — Я хотела спросить… ты счастлива? Реджина посмотрела на неё несколько секунд. Взгляд был неподвижный, холодный, почти исследовательский — как на человека, который внезапно начал говорить чужим голосом. Внутри у Реджины от этого вопроса всё сжалось. “Счастлива” — это было слишком большое слово для их истории. Оно не помещалось ни в их молчания, ни в их уходы. И именно поэтому вопрос звучал как попытка взять у Реджины кусок её настоящей жизни — и унести в карман, чтобы потом жить с мыслью “я проверила, я была человечной”. — Ты задаёшь вопросы, на которые не имеешь права, — ответила Реджина. — Я просто… — Нет, — резко оборвала Реджина. — Ты не “просто”. Ты снова пытаешься забрать у меня что-то личное, чтобы унести с собой. Чтобы потом жить с мыслью, что ты “проверила”, “убедилась”, “пожелала добра”. — Она чуть прищурилась. — Оставь это себе. Мне не нужно. Эмма шагнула назад — впервые за весь разговор. И ровно в этот момент из зала послышались шаги, более тяжёлые, более уверенные. В коридоре появился Киллиан. Он остановился рядом с Эммой — не вторгаясь в разговор словами, но закрывая ей спину своим присутствием. Вежливо, аккуратно. Как человек, который привык быть “рядом”. — Всё нормально? — спросил он у Эммы. Эмма, не отрывая взгляда от Реджины, кивнула. — Да, — ответила Эмма. — Это… знакомая. Слово “знакомая” прозвучало как оскорбление. Реджина почувствовала, как внутри снова поднимается злость — живая, спасительная. Злость было легче держать, чем боль. Киллиан перевёл взгляд на Реджину. — Киллиан, — коротко представился он. — Реджина, — ответила она так же коротко. И добавила, не глядя на него, исключительно для Эммы: — Ну вот. Он ждёт. Иди. Эмма чуть повернула голову к Киллиану, потом снова к Реджине — словно пыталась выбрать, какой из миров реальнее. — Я… — начала она. Реджина подняла ладонь — не резко, но так, что жест остановил воздух. — Не начинай. — Голос оставался ровным. — Ты уже сказала главное: “не знала”. Этого достаточно. Эмма нахмурилась. — Я не хотела оставить всё… незакрытым. — Ты оставляла, — сказала Реджина, и это прозвучало как приговор без эмоций. — Ты мастер незакрытых дверей. Ты уходишь так, что потом людям приходится жить с сквозняком. Эмма побледнела — еле заметно. Киллиан мягко коснулся её локтя, напоминая, что они действительно уходят. Эмма задержалась ещё на секунду. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить… — произнесла она тихо, почти шёпотом. Реджина усмехнулась, но без издёвки — скорее устало. — Не захочу. — Она выдержала паузу и добавила уже жёстче, чтобы поставить точку: — И не пытайся снова сделать вид, что это было “случайно”. Ты подошла. Значит, выбрала. Живи с этим. Эмма смотрела на неё ещё мгновение — как будто надеялась, что Реджина смягчится хотя бы взглядом. Не дождалась. Она развернулась. Киллиан взял её под руку, и они пошли к выходу. Реджина проводила их глазами ровно до того момента, пока их силуэты не растворились за дверью — и только тогда позволила себе сделать один полноценный вдох. Не драматичный. Просто такой, как после долгого удерживания воздуха, когда ты наконец можешь выдохнуть — и вдруг понимаешь, как устала. Ей всё ещё хотелось выглядеть так, будто ей всё равно. Даже сейчас, когда Эмма уже ушла. Даже перед самой собой. Потому что если признать, что не всё равно, то придётся признать и то, что часть её до сих пор ждала — не Эмму, а объяснение, закрытие, ясность. А ясность была самым опасным: она могла вскрыть всё то, что Реджина прятала под холодом. Сзади, из зала, снова позвал голос Кэтрин — тревожно, но осторожно: — Реджина?.. И Реджина, не меняя выражения лица, обернулась туда, где её ждал другой разговор — тот, который она не имела права разрушить своей злостью.