Маленькая Жизнь.

Зачем так много значения придавать прошлому? Почему оно становится все яснее по мере того, как отдаляется во времени?

***

Эмма проснулась ещё до рассвета, когда дом стоял в той особенной тишине, в которой слышно даже собственное дыхание. В комнате было тихо. Киллиана не было, и это сразу бросилось в глаза. Простыня с его стороны была смята, но место уже остыло. Она успела лишь опереться ладонью о край матраса, собираясь подняться, как телефон вспыхнул на тумбочке резким светом и короткой вибрацией. Имя Руби на экране выглядело почти неуместно в этот час, слишком буднично на фоне внутреннего напряжения, которое уже успело возникнуть без видимых причин. Эмма приняла звонок сразу. — Руби? Ты чего так рано? — голос у неё был ещё сонный, но тревога уже проснулась вместе с ней. Голос Руби прозвучал быстро, будто она заранее готовила себя к этому разговору. — Эмма, мне нужно с тобой встретиться, — сказала Руби быстро. — Срочно. Эмма сжала телефон крепче. — Что случилось? Руби выдохнула, будто собиралась с силами. — Я нашла информацию про Реджину. Такую, что ты… ты реально будешь в полном ахере, подруга. Эмма замерла. Она смотрела в пустую половину кровати и не могла понять, как ей реагировать. — Что за информация? — спросила она уже жёстче. — По телефону не скажу. Это не тот разговор, — Руби говорила уверенно, но в голосе слышалось напряжение. — Нам надо встретиться. Сейчас. Эмма быстро провела ладонью по лицу и собралась. Если Руби так спешит, значит это правда серьезно. — Приезжай ко мне домой, — сказала она. — Так будет спокойнее. Руби на секунду замолчала. — Хорошо, — ответила она. — Я буду скоро. После разговора с Руби Эмма несколько секунд сидела на месте и слушала тишину в доме. Сон окончательно ушёл. Осталось только напряжение и неприятное чувство, что день начался неправильно. Она медленно выдохнула, убрала телефон в сторону и поднялась с кровати. Она оделась быстро. Натянула джинсы, застегнула пуговицы на рубашке, накинула тёплый свитер. Движения уже были механическими. Ей не хотелось терять ни минуты, но и бросаться в панику она себе не позволяла. Эмма умела держать себя в руках, даже когда внутри всё начинало дрожать. Она направилась в ванную. По пути в голове снова и снова возвращались слова Руби. Срочный разговор, а именно то, как прозвучало имя Реджины. Руби редко говорила такими уверенными формулировками. Если она решилась поднять эту тему и настояла на встрече, значит, она увидела не домыслы и не слухи. Значит, это были факты. Её тревога постепенно сместилась. Сначала она думала о том, что Реджина снова что-то задумала. Потом она начала думать о другом: а что, если дело не в плане, не в очередной игре, а в угрозе, которая нависла над Реджиной. Если Руби нашла информацию, значит, кто-то ещё мог её найти. Значит, прошлое могло подняться на поверхность. В ванной Эмма включила холодную воду. Умылась быстро, будто хотела смыть с кожи остатки сна. Провела влажными руками по лицу, убрала волосы назад, посмотрела на себя в зеркало. Взгляд был сосредоточенным и немного напуганным. Внутри уже появилось беспокойство, которое не отпускало. Эмма вытерла лицо полотенцем, расправила плечи и вышла. Ей нужно было занять руки чем-то, чтобы мысли не начали расползаться. Она спустилась на кухню и сразу увидела на столе тарелку с крошками, рядом кружка, в которой на дне остался чай. На плите — сковородка, на разделочной доске — нож. Крошки на столешнице, капли у раковины. Всё было оставлено так, как будто человек встал и ушёл в середине движения. Эмма задержалась у дверного проёма. Она смотрела на этот беспорядок и чувствовала знакомое раздражение. Киллиан всегда делал так. Завтракал, потом торопился и в итоге оставлял после себя беспорядок. Потом мог искренне удивляться, почему её это злит. Для него это были мелочи. Для Эммы — вопрос дисциплины и уважения к пространству, в котором они живут. Она подошла ближе, взяла кружку, заглянула внутрь и поставила её в раковину. Потом сдвинула тарелку, собрала крошки рукой на салфетку. Она старалась не злиться, потому что злость сейчас только мешала. Ей нужно было ясное сознание. Эмма поставила сковородку под воду, включила струю сильнее. Шум воды на секунду заглушил мысли. Но слова Руби никуда не исчезли. Информация про Реджину. Эмма сглотнула, выключила воду и вытерла руки. Тревога снова поднялась. Она понимала, что в ближайшие часы многое может измениться. И чем быстрее она получит детали от Руби, тем больше у неё будет шансов удержать ситуацию под контролем.

***

Белые стены, резкий запах антисептика, бумага на кушетке. Реджина сидела прямо, чуть откинувшись на спинку стула, и всем видом показывала, что это недоразумение, которое нужно закончить как можно быстрее. На её запястье ещё виднелся след от катетера. Кожа выглядела пересушенной после частых обработок. Врач держал в руках выписку и результаты наблюдения из приёмного отделения. Голос у него был спокойный, без эмоций, но с той жёсткой интонацией, которая появляется у людей, привыкших говорить неприятные вещи прямо. — У вас было лекарственное отравление седативным препаратом. В истории указано: превышение назначенной дозы Зопиклона — произнёс он, глядя не на Реджину, а в бумаги. — Это не нервы, как вы сказали. Это клинически значимая интоксикация. Реджина закатила глаза и тяжело вздохнула. На лице читалось раздражение, будто её держали в кабинете против воли. — В следующий раз организм может не выдержать, — врач поднял взгляд и уже говорил медленнее, чтобы каждое слово дошло. — При повторе вы можете не выжить. Реджина не ответила. Она лишь отвела взгляд в сторону двери и чуть сжала пальцы, явно думая не о его словах, а о том, сколько ещё минут придётся здесь сидеть. Доктор продолжил, переходя на привычный профессиональный язык. — Седативные препараты действуют на центральную нервную систему. При токсической нагрузке развивается угнетение сознания, снижается защитный кашлевой рефлекс, нарушается координация дыхания. Возникает риск дыхательной недостаточности, падения сатурации, гипоксемии. На этом фоне легко случается аспирация, особенно если человек теряет контроль и засыпает в неподходящем положении. Он сделал паузу, словно давая возможность переварить информацию. — В приёмном отделении у вас фиксировали выраженную сонливость, нестабильное давление, эпизоды замедленного дыхания. Это прямые признаки токсического воздействия. Такие состояния опасны не только сами по себе. Они ведут к осложнениям. Нарушения сердечного ритма, травмы при падении, аспирационная пневмония. И ещё одно: взаимодействие с алкоголем и другими препаратами усиливает угнетение дыхания. Это сочетание становится критическим. Реджина снова вздохнула, уже тише. Её лицо оставалось ровным, но напряжение в челюсти выдавало злость. Ей хотелось встать и уйти. Ей хотелось, чтобы всё это закончилось сейчас. Рядом стояла Кэтрин. Она не садилась. Руки были скрещены на груди, плечи подняты, взгляд тяжёлый. Она смотрела на Реджину так, будто держала в себе целый список слов, которые нельзя произносить при посторонних. При этом каждую фразу врача Кэтрин слушала внимательно, запоминая. Ради того, чтобы это больше не повторилось. Врач перелистнул страницу и продолжил, уже более сухо. — По-хорошему, вам нужна коррекция терапии. Здесь вопрос не в успокоиться, а в том, чтобы подобрать безопасную схему, оценить риски зависимости, проверить сопутствующие состояния. Такие препараты требуют строгого режима. Они имеют узкое терапевтическое окно. Самовольное увеличение приёма приводит к интоксикации, и организм не обязан привыкнуть и справиться. Реджина подняла брови, будто услышала скучную лекцию. Никаких слов. Врач закрыл папку. — Я фиксирую: вы предупреждены. И отдельно рекомендую консультацию психиатра или психотерапевта. Для устойчивости. Стабилизация сна, тревоги, импульсивности. Это лечится. Но не такими методами. Реджина уже поднялась. Стул слегка скрипнул. Она взяла свою сумку, не глядя на бумаги и не меняя выражения лица. Её движение было быстрым. Ей нужно было выйти. Кэтрин молча кивнула врачу. Лицо оставалось напряжённым, челюсть сжата. В ней кипела злость, но она держала её внутри.

***

Через час в доме раздался звонок. Эмма открыла почти сразу. Руби вошла быстро, не разуваясь на пороге дольше нужного. Лицо у неё было напряжённым. Рюкзак она не сняла сразу, прошла прямо в гостиную, будто боялась потерять что-то и расплескать решимость. Руби остановилась у дивана, села на край и вытащила из рюкзака две тонкие папки. Пластиковые, с потёртыми уголками, с наклейками и датами. Она разложила их на журнальном столике перед Эммой аккуратно, лист к листу, так, чтобы всё лежало ровно и читалось с первого взгляда. Эмма села напротив и посмотрела на папки. Внутри поднялось тяжёлое ожидание. — Что это? — произнесла она тихо. Руби не стала делать паузу. Голос у неё был спокойный, но в нём стояло напряжение. — Это выписки и назначения. Часть из архива, часть из медицинской системы, к которой у меня есть доступ по работе. Я сверила даты, фамилии, коды учреждений. Всё сходится. Она раскрыла первую папку и положила сверху лист с печатями. — Реджина зависима от лекарств. Не в переносном смысле. Это фармакологическая зависимость. По документам она принимает психотропные седативные препараты уже семь лет. Руби сказала это сухо. Эмма услышала цифру и резко вспомнила календарь. Семь лет. Ровно столько прошло с того дня, когда они разошлись. Эмма сидела неподвижно. Дыхание стало тише. Губы приоткрылись, но ни одного слова не вышло. В голове вспыхнула пустота, потом пошёл шум мыслей, который не складывался в фразы. Руби перелистнула страницу и продолжила, уже чуть подробнее, будто понимала, что Эмма не сможет сейчас задавать уточнения. — По формулировкам врачей это начиналось как терапия тревожного расстройства и бессонницы. Дальше пошёл типичный механизм. Ей увеличивали дозы, меняли препараты, добавляли ещё. В истории видно несколько попыток “стабилизации”, но по факту это затягивало петлю. Она подвинула к Эмме лист с перечнем назначений, но не стала тыкать пальцем, не стала читать названия вслух. — Здесь много указаний на “потребность в быстром эффекте”, “плохой контроль тревоги”, “частые ночные пробуждения”. И ещё одна важная фраза встречается регулярно: “самовольная коррекция режима приёма”. Это означает одно — она пыталась управлять состоянием сама, без врача. Такой подход почти всегда заканчивается осложнениями. Эмма уставилась в строки, но буквы не складывались в смысл. Она слышала только главное: зависима, семь лет. Руби говорила дальше, уже не отрывая взгляда от бумаг. — У зависимых от седативных и анксиолитических препаратов происходят изменения в нервной системе. Сначала появляется необходимость принимать больше для того же эффекта. Потом организм перестаёт нормально регулировать сон и тревогу без таблеток. Развивается абстинентный синдром при пропуске приёма. В документах прямо описаны эпизоды отмены: тремор, потливость, тахикардия, скачки давления, панические приступы, чувство внутреннего напряжения, тошнота. Есть записи про сенсорную гиперчувствительность, раздражительность, агрессию, провалы памяти. Руби подняла глаза на Эмму и произнесла уже более жёстко, будто хотела, чтобы это дошло даже через шок. — Это не ее очередной каприз. Это нейрофизиология. При длительном приёме меняется работа рецепторов. Резкие колебания становятся опасными. В тяжёлых случаях синдром отмены даёт судорожную готовность, обмороки, острые вегетативные кризы. Эмма сглотнула. Пальцы на коленях сжались до побелевших костяшек. Она молчала, и это молчание выглядело не спокойствием, а отсутствием опоры. Руби снова вернулась к бумагам и вытянула лист с результатами анализов. — Тут ещё хуже. Есть признаки хронической интоксикации и побочных эффектов. В одной выписке отмечено угнетение дыхания во сне. В другой — эпизоды выраженной гипотензии, головокружения, неустойчивая походка. Это называется атаксия. На таком фоне легко получать травмы. У неё есть зафиксированные падения. Ушибы, растяжения. Один раз подозревали сотрясение. Руби перелистнула дальше. — Желудочно-кишечный тракт тоже страдает. В карте есть гастрит, периодические боли в эпигастрии, диспепсия. На фоне седативных часто падает тонус, нарушается моторика, появляется постоянная слабость, апатия. Ещё здесь отмечены изменения печёночных показателей. Врачи пишут про повышение трансаминаз. Это не приговор, но это сигнал. Печень перерабатывает лекарства. При длительной нагрузке она начинает сдавать. Руби задержала лист в руках и добавила тише, с заметной внутренней злостью. — Она довела себя до состояния, когда организм работает в режиме постоянной компенсации. Она не отдыхает по-настоящему. Сон лекарственный. Нервная система перегружена. Эмоциональные реакции становятся либо притуплёнными, либо взрывоопасными. И ещё… в нескольких местах есть отметки про депрессивные эпизоды и суицидальные мысли в период резкого ухудшения. Эмма резко подняла взгляд на Руби. В глазах стоял ужас и злость одновременно, но слова всё равно не приходили. Руби не смягчилась. Она говорила дальше, потому что остановка сейчас выглядела бы бегством. — Я не утверждаю, что она собиралась что-то сделать. По документам это описано как симптом. Но сам факт фиксации говорит о глубине проблемы. У врача есть правило: такие вещи записываются только тогда, когда они реально прозвучали или были очевидны по состоянию. Руби закрыла папку на секунду, будто хотела удержать себя от лишних эмоций. — И ещё один момент. Здесь видны признаки “доктор-шоппинга”. Это когда человек ходит к разным специалистам, чтобы получать назначения и рецепты параллельно. Иногда из-за стыда. Иногда из-за контроля. Иногда из-за зависимости. У Реджины в разные периоды фигурируют разные фамилии врачей, разные клиники, частые обращения “вне планового наблюдения”. Это типичный рисунок зависимости. Эмма сидела ровно, слишком ровно. Лицо стало бледнее. Она смотрела на папки так, будто это были не бумаги, а приговор, который нельзя отменить. Руби чуть наклонилась вперёд. Голос стал ниже и спокойнее. — Эмма, я знаю, что тебе сейчас кажется, что это всё началось из-за вашего разрыва. Я не ставлю знак равенства. Я показываю совпадение по времени. Семь лет. Это факт. Она живёт так семь лет. Она прятала это очень хорошо. Руби аккуратно сдвинула папки ближе к Эмме, оставила сверху лист с датами. — Я принесла это, как ты и хотела. И ещё я принесла это, потому что у неё уже были эпизоды, которые врачи называли опасными. Потому что дальше могут быть осложнения серьёзнее. Потому что зависимость со временем не становится мягче. Она становится глубже. И если сейчас Реджина снова теряет контроль, это может закончиться плохо. Эмма наконец моргнула, будто вернулась в тело. Она положила ладонь на верхний лист. Пальцы дрожали, и она не пыталась это скрыть. Руби сидела напротив и ждала. Злость в её взгляде никуда не делась, но теперь в ней стояла ещё и тревога. Она привезла правду и оставила её на столе. Теперь эта правда принадлежала им обеим. Эмма взяла верхний лист двумя руками и снова начала читать. Она уже видела эти строки, уже слышала голос Руби, уже понимала смысл, но мозг упрямо требовал повторения. Ей хотелось найти там что-то другое. Ошибку. Неточность. Любую деталь, которая позволила бы сказать себе, что всё не так страшно. Но текст оставался тем же. Её взгляд двигался по строчкам медленно. На каких-то местах он цеплялся, возвращался назад, будто она не верила, что прочитала правильно. Рука чуть дрожала, бумага шуршала в тишине гостиной. Внутри всё сжималось. Это было не просто знание. Это было признание, которое пришло слишком поздно. Слеза сорвалась внезапно. Эмма не вытерла её сразу. Потом пошла вторая. Тёплая дорожка на коже раздражала, но она будто не имела права остановить это. Её лицо оставалось почти неподвижным, только глаза становились влажными и тяжёлыми. Она опустила взгляд ниже и увидела дату. Ещё одну. Потом следующую. Они складывались в линию, где Реджина годами держалась на лекарствах, на воле, на упрямстве, на привычке не показывать слабость. И где никто не видел глубину проблемы. Или не хотел видеть. Эмма почувствовала, как в груди поднимается вина. Семь лет. Семь лет тянулись у Эммы в памяти отдельными сценами. Она вспомнила, как сама закрывалась, как выбирала не вмешиваться, как говорила себе, что Реджина взрослая и справится. Вспомнила, как иногда слышала усталость в её голосе и списывала это на характер. Вспомнила моменты, когда Реджина выглядела слишком собранной и Эмма принимала это за силу. Теперь всё это перестало быть силой. Ей захотелось отмотать назад. Вернуться в тот момент, когда всё ещё можно было говорить, когда всё ещё можно было остаться и не бросить. Но было слишком поздно. Ей казалось, что если бы она была внимательнее, если бы она осталась, если бы она не исчезла из жизни Реджины, то у той не было бы нужды искать спасение в таблетках. Это было болезненное, простое объяснение, в которое Эмма почти поверила, потому что оно давало ей хоть какую-то структуру. Пусть жестокую. Слёзы текли уже свободнее. Эмма вытерла щёки ладонью, но это мало помогло. Внутри поднялась тяжесть, смешанная с бессилием. Она смотрела на буквы и понимала, что не может стереть их с бумаги. Не может отменить то, что уже произошло. Руби сидела рядом тихо. Она не перебивала, просто смотрела на нее. Её присутствие ощущалось как опора, но Эмме всё равно казалось, что она сейчас одна наедине с этой правдой. Эмма снова подняла лист, вытерла пальцами мокрые уголки бумаги и заставила себя дочитать. Ей нужно было знать всё. Не для того, чтобы наказать себя, а для того, чтобы больше не жить в неведении. Ей нужно было увидеть реальность полностью, даже если от неё больно. В какой-то момент она прошептала, почти беззвучно, не обращаясь к Руби, а будто в пустоту: — Я не знала…

***

Дом встретил Эмму тишиной. Ключ в замке повернулся туго, дверь открылась медленно, без скрипа. Внутри было темно. Свет никто как будто и не включал. В комнате лежал только лунный отблеск, и этого хватало, чтобы увидеть контуры мебели и знакомые углы, где когда-то стояли их вещи. Эмма вошла и закрыла дверь. Она не сняла куртку сразу. Стояла в прихожей, держала сумку в руке и смотрела в пол, чтобы не смотреть на пустоту вокруг. Здесь всё ещё оставалось часть “их”, но “их” уже давно не было. От этого становилось больно не сразу. Боль приходила позже, когда мозг успевал назвать происходящее своим именем. Она пришла за вещами. Только за вещами. Эмма повторила это про себя, чтобы удержать границы. Она прошла в гостиную. Каждый шаг звучал слишком громко. Половицы отзывались тихим щелчком. Эмма поставила сумку на край дивана и огляделась. На полке стояла книга, которую она когда-то подарила Реджине. «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары. Она стояла на виду, будто её специально не убирали. На подоконнике осталась чашка, забытая не вчера и не позавчера. Мелкие детали держались на своих местах, и от этого становилось ещё тяжелее. Дом жил так, будто ничего не случилось. Будто слова, которые разрезали их на части, не были сказаны. Эмма открыла шкаф. Дверца поддалась легко. Она увидела свою одежду, сложенную аккуратно, с привычной педантичностью. Реджина никогда не складывала вещи небрежно. Даже когда внутри всё рушилось, порядок оставался её способом держаться на ногах. Эмма взяла первую стопку и положила в сумку. Потом вторую. Движения были холодные. Она пыталась действовать без пауз. Почему без пауз? Потому что паузы опасны. В паузах просыпаются чувства. В какой-то момент Эмма остановилась. Не из-за вещей. Она ощутила присутствие. Дверной проём темнел. Там стояла Реджина. Эмма не видела лица, но знала, что Реджина там. Это ощущение невозможно было отменить. И ещё она услышала плач. Реджина плакала тихо. Звук был сдавленный, с редкими вдохами, которые ломались на середине. Эмма стояла у шкафа с зажатой в пальцах тканью и не могла сделать ни шага. Ей хотелось повернуться. Ей хотелось подойти. Ей хотелось сказать хоть что-то, что снимет часть боли с чужих плеч. Ей хотелось просто обнять и остановить этот плач. Ей хотелось сделать так, чтобы Реджине стало легче хотя бы на одну минуту. Но Эмма промолчала. Молчание стало её самым жёстким выбором. Оно не выглядело силой. Оно было трусостью, замаскированной под принцип. Эмма опустила взгляд на сумку и продолжила складывать вещи. Пальцы уже не слушались так хорошо. Она ловила себя на том, что берёт одну и ту же вещь два раза. Она положила её в сумку, потом вытащила, потом снова положила, не понимая, что делает. Горло стянуло, будто там застрял воздух. Реджина не вошла. Она не сказала ни слова. Только плакала, и этот звук был единственным, что оставалось живым в темноте. Эмма слышала, как Реджина пытается удержаться. Слышала короткие выдохи. Слышала, как она прикрывает рот рукой, чтобы никто не услышал больше, чем уже услышано. Но Эмма всё равно слышала. И от этого было ещё хуже. Внутри у Эммы поднялась мысль. Она уходит. Она оставляет её одну. Она поймала себя на желании сказать вслух одну фразу. Самую простую. Самую честную. Прости. Эта фраза осталась внутри. Эмма не дала ей выйти. Она боялась, что если произнесёт её, то рухнет всё, на чём держится. Она боялась, что этот дом снова станет домом хотя бы на минуту, и тогда ей придётся остаться. Она боялась своей слабости. Она боялась любви, которая не исчезла, но уже не спасала. Реджина наконец заговорила. Не обращаясь прямо. Голос был низкий, чуть сорванный. — Я не просила идеальных отношений. Я просила тебя рядом. Эмма застыла. В груди что-то сжалось до боли. Она не повернулась. Эмма почувствовала, как глаза становятся влажными. Слёзы подступили, но она моргала часто и резко, заставляла себя не плакать. У неё была цель. Забрать вещи. Уйти. Не смотреть назад. Но сердце не принимало эту цель. Сердце всё ещё жило другим правилом. Останься. Сделай шаг. Скажи что-то ей, прошу. Но она снова промолчала. Эмма застегнула сумку. Звук молнии прозвучал слишком громко. Она подняла сумку, и ремень врезался в плечо. Ей нужно было держаться за реальность, иначе она не выйдет из этого дома. Она сделала шаг к выходу из комнаты. Реджина всё ещё стояла в дверном проёме. Плач стал тише, но не исчез. Эмма остановилась и, не поднимая глаз, выдавила из себя одну фразу. — Я заберу остальное потом. Слова прозвучали пусто. Эмма знала это. Реджина тоже знала. Реджина ответила сразу. — Потом не бывает. Бывает только сейчас, а сейчас ты уходишь. Эмма закрыла глаза на секунду. Внутри поднялось чувство, от которого хотелось задохнуться. Я делаю это сама. Она открыла глаза и пошла. Прошла мимо, не касаясь. Даже не взглянула на нее. Она слышала, как дыхание Реджины сбилось. Слышала, как та сделала шаг вперёд и остановилась. Не догнала. Эмма дошла до двери. Пальцы дрожали на ручке. Она не обернулась. И уже на пороге она услышала последнюю фразу Реджины. Она прозвучала тихо. — Эмма, если ты сейчас выйдешь отсюда, то знай, что нас никогда больше не будет. Прошу, подумай. Эмма вышла. Дверь закрылась. На лестнице она остановилась, прижала сумку к себе и впервые дала слезам выйти. Самое страшное не то, что любовь заканчивается. Самое страшное то, что она остаётся, когда уже поздно.

***

Реджина снова оказалась в этом кабинете. Тот же холодный свет. Те же белые стены. Тот же запах антисептика, который въедается в горло и не даёт дышать спокойно. В кресле напротив сидела Кэтрин. Она пришла с Реджиной, как приходит человек, который больше не верит ни обещаниям, ни “всё под контролем, не волнуйся так сильно”. Её взгляд не отпускал Реджину ни на секунду. Именно Кэтрин вчера нашла ее в отключке из-за передоза. Впрочем, как и всегда. Реджина держала спину ровно, как всегда. Руки лежали на коленях. Ладони были сухие, пальцы чуть дрожали, но она прятала это в неподвижности. Внутри всё было глухо, будто прошлой ночью тело отработало за нее чужой страх, а теперь оставило ей только последствия. Врач листал бумаги. Он не спешил. Такие паузы у врачей всегда означают одно: дальше будет неприятно. Он поднял глаза и заговорил спокойно. — Мы это уже обсуждали. Вам было дано чёткое предупреждение. Повторная лекарственная интоксикация — это опасно, мисс Миллс. Реджина не ответила. У нее не было сил тратить слова на объяснения, которые никого не устроят. Она смотрела в точку на столе, где лежала ручка, и думала только о том, что хочет выйти из этой комнаты. Она всегда хотела выйти из комнат, где ее видят слишком честно. Кэтрин не шевельнулась. Она сидела прямо, руки на подлокотниках, подбородок чуть выше обычного. Её злость была тихой. От этого она становилась ещё страшнее. Врач продолжил, уже сухо, профессионально: — Ночью у вас было выраженное угнетение центральной нервной системы. Глубокая седация, эпизоды гиповентиляции, снижение сатурации. На этом фоне отмечались колебания артериального давления и учащение пульса. Такие качели перегружают организм. В первую очередь страдают мозг и сердце. Реджина снова промолчала. Слова “сердце” она услышала, но не отреагировала никак. Она не позволяла себе реагировать. Реакции делают уязвимой. Кэтрин медленно повернула голову к врачу, не отводя от меня взгляда даже в этот момент. Её голос прозвучал низко, но в нём была сталь. — Какие изменения у неё после этого эпизода? Врач кивнул, будто ждал именно этого вопроса. — На фоне повторного токсического воздействия мы видим несколько ранних признаков, которые нельзя игнорировать. Во-первых, учащение частоты сердечных сокращений в покое. Это компенсаторная реакция, когда организму не хватает нормальной перфузии тканей и кислородной доставки, и сердце начинает работать быстрее, чтобы закрыть дефицит. Он перевёл взгляд на бумаги, потом снова на них. — Во-вторых, нестабильность ритма. По мониторированию и по ЭКГ отмечались эпизоды экстрасистолии. Это пока не катастрофа, но это маркер раздражимости миокарда после гипоксии и колебаний давления. Кэтрин сидела неподвижно. Реджина чувствовала её внимание на своей коже, будто оно давит. Врач продолжил. — В-третьих, у вас появились жалобы на утомляемость и ощущение нехватки воздуха при небольшой нагрузке. Когда человек начинает задыхаться при подъёме по лестнице, при быстрой ходьбе, когда приходится останавливаться, чтобы восстановить дыхание, это уже симптом. Он часто начинается незаметно, а потом закрепляется. Он посмотрел прямо на Реджину, будто проверял, слышит ли она вообще. — Ещё один момент — задержка жидкости. Мы видим тенденцию к пастозности голеней, особенно к вечеру. Это не выраженный отёк, но ткань начинает удерживать воду. Если это нарастает, появляются следы от резинки носков, ощущение тяжести в ногах. Реджина сжала пальцы сильнее, но лицо не дрогнуло. Внутри что-то неприятно сдвинулось, как дверь, которую долго держали закрытой. Врач перелистнул страницу и добавил: — По анализам есть косвенные признаки перегрузки. Я сейчас не говорю о диагнозах вслух. Я говорю о тенденции: организм входит в режим постоянной компенсации. Сердцу приходится работать с запасом, и этот запас не бесконечен. Кэтрин слегка наклонилась вперёд, всё ещё глядя на Реджину как на человека, который пытается ускользнуть от всего этого. Врач закончил тем же спокойным тоном: — Если повторные эпизоды интоксикации продолжатся, если будут снова гипоксия, гипотензия, нарушения дыхания и ритма, эти изменения будут закрепляться. Сначала это проявляется тахикардией, снижением переносимости нагрузки, ночным дискомфортом, пробуждениями с чувством нехватки воздуха, потом подключаются более явные признаки. Поэтому сейчас важно остановиться. Подумайте об этом, Мисс Миллс. Реджина сидела молча. Она чувствовала, как в ней поднимается глухое раздражение — не на врача, не на Кэтрин, а на саму ситуацию. На то, что ее тело стало предметом разговора. На то, что ее обсуждают, как проблему. На то, что Кэтрин слушает каждое слово и запоминает, будто готовит список ее преступлений. Кэтрин не стала спорить и не стала давить словами. Она просто повернулась к врачу и попросила дать чёткие действия, которые нужно сделать сейчас, чтобы привести работу организма в порядок и не допустить нового срыва. — Мне нужен план, — сказала Кэтрин. — Конкретный. Что мы делаем сейчас, шаг за шагом. Голос у неё был спокойный. В этом тоне также слышалась усталость. Врач на секунду замолчал. Он не отвечал сразу, потому что в его молчании было решение: не говорить общими фразами, не успокаивать, не обещать “всё будет хорошо”. Он отложил папку, достал из ящика чистый лист и ручку, устроился удобнее и начал писать. — Хорошо, — произнёс он коротко. — Запишу. Так будет точнее. Ручка двигалась быстро. Он записывал пункты коротко, медицинским языком, но так, чтобы смысл оставался понятным. В кабинете слышался только этот звук и редкий шорох бумаги, когда он перелистывал документы. Реджина сидела неподвижно и впервые за этот приём почувствовала, что от нее действительно ждут не слов, а дисциплины. Это пугало сильнее, чем то, что говорил врач. Реджина всегда умела уходить от разговоров. От плана уйти сложнее. Пока врач писал, она впервые подняла взгляд на Кэтрин. Она поймала её лицо полностью, без привычной дистанции. Она смотрела на Реджину прямо, не моргала, будто держала ее взглядом на месте. В её глазах была злость, но под этой злостью лежало то, что она не хотела видеть: страх и выгорание, накопившиеся годами. Кэтрин не сказала ни слова. Она просто смотрела. Реджина быстро опустила взгляд в пол. Не потому что ей стало стыдно. Потому что ей стало больно. Врач продолжал писать. Он явно оформлял это как протокол на ближайшие недели, с контролем по системам организма и с понятной логикой. Иногда он проговаривал отдельные пункты вслух, будто фиксировал их не только на бумаге, но и в их памяти. — Ежедневный контроль давления и частоты пульса, — сказал он, не поднимая головы. — Фиксация симптомов: слабость, головокружение, одышка. Он добавил паузу и дописал строку. — Сатурация при эпизодах сонливости и заторможенности. У вас были эпизоды гиповентиляции, это нельзя пропускать, — прозвучало уже жёстче. — И контроль массы тела. Осмотр ног на пастозность к вечеру. Сначала он вывел блок по наблюдению за жизненно важными показателями. Он указал ежедневный контроль артериального давления и частоты сердечных сокращений, фиксацию приступов слабости, эпизодов нехватки воздуха, головокружения. Отдельной строкой он отметил сатурацию при любых эпизодах заторможенности и сонливости, потому что у Реджины уже были случаи гиповентиляции, и это нельзя было повторять. Следом шёл блок обследований. Он написал ЭКГ в динамике и суточное мониторирование ЭКГ по Холтеру, чтобы отследить нарушения ритма, которые проявляются не всегда и не обязательно в кабинете. В отдельном пункте он указал эхокардиографию, чтобы оценить сократимость и нагрузку на камеры сердца, а также исключить структурные изменения после эпизодов гипоксии и гемодинамической нестабильности. Ни одного громкого диагноза он не писал, но каждое обследование было направлено на одно: проверить, выдерживает ли организм то, что Реджина делает с ним снова и снова. Дальше он перешёл к лабораторным анализам. Он записал общий анализ крови и биохимию, электролиты, креатинин, показатели функции печени с трансаминазами, потому что длительная медикаментозная нагрузка редко проходит бесследно. Внизу листа появился пункт с маркерами перегрузки и воспалительных реакций, без лишних пояснений, но с понятной целью: увидеть тенденции до того, как организм сорвётся в более тяжёлое состояние. Он поднял глаза на Кэтрин и сказал ровно. — Самостоятельных изменений не будет. Ни увеличений, ни пропусков, ни резких отмен. Коррекция только под наблюдением. Иначе вы получите абстиненцию, кризы, ухудшение сна, усиление тревоги и риск осложнений. Внизу он дописал направление к профильному специалисту по психическому здоровью. Формулировка была сухая, но точная: оценка тревожного расстройства, коррекция терапии, работа со сном, профилактика рецидивов. — Это не “по желанию”, — произнёс он, дописывая строку. — Это часть лечения. Иначе вы будете ходить по кругу. Он писал долго. Потом перечитал. Потом сделал несколько уточняющих пометок и наконец протянул лист Кэтрин. — Вот, — сказал врач. — План на ближайшее время. Голос врача прозвучал сухо. — Организм сейчас компенсирует, — сказал он спокойнее. — Компенсация не бесконечна. Любое повторение интоксикации будет прямым риском тяжёлых осложнений. В конце он добавил: — Жду вас после Нового года, — произнёс врач. — С анализами, с обследованиями, с этим листом. Мы посмотрим динамику и закрепим схему. Кэтрин взяла лист, посмотрела на него быстро, будто уже раскладывала пункты по времени. — Спасибо, доктор, — сказала Кэтрин. — Мы всё сделаем. Они вышли из здания, и холодный воздух сразу ударил в лицо. После стерильного света и запаха антисептика улица резала кожу. Кэтрин шла быстро, держала лист с указаниями в руке. Она несла его так, будто это не бумага, а доказательство, которое нельзя потерять. Реджина шла рядом, старалась держать шаг ровными. Внутри всё было натянуто. После приема в ней осталась злость на себя, усталость и тупая пустота. Она чувствовала собственное сердце, его частые удары, и от этого раздражение только усиливалось. Ей хотелось говорить. Не потому что она верила, что разговор всё исправит. Потому что молчание Кэтрин давило сильнее любого крика. Они подошли к машине Кэтрин. Металл кузова был холодный, на стекле остались следы влаги. Кэтрин остановилась у двери. Реджина сделала вдох и всё-таки решила начать. — Кэтрин… Она успела произнести только её имя. Рука Кэтрин поднялась резко. Пощёчина была сильной. Удар пришёлся по щеке, кожа сразу загорелась, в голове щёлкнуло, и на секунду стало пусто. Реджина отступила полшага от неожиданности. Воздух застрял в горле. Она не понимала, что именно произошло, пока боль не дошла до конца. Она схватилась за щёку ладонью. Пальцы дрожали, и она ненавидела это дрожание. — За что? — вырвалось у неё хрипло. Она подняла глаза и увидела, что у Кэтрин блестят ресницы. Слёзы стояли прямо на глазах. Внутри Реджины что-то перекосилось. Злость, которую она держала наготове, потеряла форму. Вместо неё поднялась вина. Вина за то, что она опять довела до этого. Вина за то, что довела Кэтрин. Она ничего не сказала. Она просто отвернулась, открыла дверь и села за руль. Лист с указаниями оказался на пассажирском сиденье. Кэтрин положила руки на руль и замерла, глядя вперёд. Реджина осталась снаружи. Несколько секунд она стояла и смотрела на место, где Кэтрин стояла до удара. На щеке пульсировала боль.

Реджина открыла пассажирскую дверь и села рядом. В салоне было тихо. Она закрыла дверь аккуратно, но звук всё равно прозвучал громко. Она посмотрела на лист с указаниями и увидела свой будущий месяц. Кэтрин не повернула голову. Она сидела неподвижно, держала руль так, будто это единственная точка опоры. Реджина слышала её дыхание. Слёзы у Кэтрин на глазах уже не сверкали так явно, но Реджина знала, что они есть. Она сидела и молчала, потому что внутри всё ещё жил старый инстинкт: не отдавать себя целиком. Не давать человеку право на себя. Реджина опустила взгляд на свои колени и сжала пальцы, заставляя руки не дрожать. Внутри поднималось понимание, от которого хотелось закрыть глаза: она не одна в этой истории. Она давно перестала быть одна. Только она упорно делала вид, что это так. Кэтрин завела мотор резко. Двигатель отозвался грубым рывком, и машина почти сразу тронулась с места. Она не смотрела на Реджину. Руки держали руль жёстко, как будто это единственное, что сейчас удерживало её от лишних слов и лишних действий. Дорога до дома Реджины тянулась молча. Реджина сидела ровно, ладони лежали на коленях, щёка всё ещё горела после удара. Она не трогала это место снова, не хотела давать Кэтрин лишний повод увидеть слабость. Внутри всё было сжато, но мысли всё равно лезли наружу, одна за другой. Она думала о том, как всё началось. Реджина всегда умела держаться. Она умела управлять людьми, собой. После Эммы у неё впервые исчезло чувство контроля. Не над внешним, а над внутренним. Она могла спокойно работать,но внутри не было напряжение, которое не отпускало даже на минуту. Тогда и появились эти лекарства. Сначала как идея “посплю нормально, потом верну режим”. Потом как способ не чувствовать каждую секунду. Реджина не воспринимала это как слабость. Она воспринимала это как инструмент. Она называла это дисциплиной, заботой о функциональности, “я должна быть в форме”. Только очень быстро стало ясно, что это не просто помощь. Это стало единственным способом отключить голову. Таблетка давала результат быстро. Не счастье, скорее маленькую паузу. И Реджина привыкла к этой паузе. Она стала ждать её. Она стала нуждаться в ней. Это было опасно именно потому, что выглядело рационально. Потом подключился страх. Страх снова не уснуть. Страх проснуться посреди ночи с комом в горле. Страх, что если она останется наедине с собой без химической тишины, то не выдержит, сорвётся, скажет кому-нибудь лишнее, сделает что-то, что разрушит её окончательно. Ей казалось, что она просто переживает период. Что потом станет легче. Что организм привыкнет, тревога уйдёт, и она сама прекратит. Но потом не наступало. Сон становился хуже, если пропускала приём. Тревога возвращалась сильнее. Появлялась раздражительность, вспышки, провалы в памяти. Её тело научилось жить по одному сценарию. Ещё хуже было то, что Реджина связывала всё это с Эммой, хотя не хотела признавать. Она ненавидела зависимость от людей. Ненавидела сам факт, что кто-то может выбить почву из-под ног. Расставание стало для неё не просто потерей. Оно стало ударом по её идентичности. По той части, которая верила, что она может любить и при этом не потерять себя. Она не хотела скучать. Не хотела жалеть. Не хотела страдать. И потому выбрала самый быстрый способ перестать чувствовать. Но даже лекарства не заставили ее разлюбить Эмму Свон. Сейчас, сидя в машине, она вдруг ясно поняла, что уже давно не лечит тревогу. Она поддерживает зависимость. И каждое “я справлюсь” давно стало формулой для самообмана. Реджина долго молчала. Потом всё-таки повернулась к Кэтрин. Голос вышел тихий, но она заставила себя произнести слова прямо. — Прости. Кэтрин никак не ответила. Даже не моргнула заметно. Она продолжала смотреть на дорогу, будто этот звук не имел значения. Реджина сглотнула и продолжила. — Я понимаю, что поступаю с тобой ужасно. Я понимаю, что делаю тебе больно. Я обещаю, что уйду в ремиссию. Я сделаю всё по плану врача. Кэтрин коротко усмехнулась. — Я не верю твоим словам. Реджина напряглась. — Почему… Кэтрин резко нажала на тормоз. Машина остановилась так внезапно, что ремень дёрнул Реджину в грудь. Кэтрин повернулась к ней. В её глазах было всё сразу: ярость, страх, усталость и что-то очень личное, что она уже не могла держать внутри. — Потому что ты уже обещала, — сказала она тихо. — Ты обещала это столько раз, что я перестала считать. Реджина хотела открыть рот, но Кэтрин не дала ей вставить ни слова. — Ты помнишь, сколько раз я находила тебя на грани смерти? — голос Кэтрин стал громче. — Помнишь, сколько раз я заходила в комнату и не понимала, ты дышишь или нет? Сколько раз я трясла тебя, потому что ты не реагировала? Сколько раз я вызывала помощь и пыталась не показать тебе, что каждый раз схожу с ума из-за твоего состояния? Реджина сидела неподвижно. Кэтрин тяжело выдохнула и продолжила, уже резко, срывая слова, потому что держать их больше не получалось. — А потом ты открывала глаза и делала вид, что всё прошло. Ха, ты всегда делаешь вид. Ты умеешь это лучше всех. А мне потом ночь не спать. Мне потом слушать каждый твой вдох. Мне потом жить в ожидании, что в следующий раз я не успею. Реджина наконец ответила. — Со мной ничего не случится. Эта фраза прозвучала в салоне как пощёчина уже для Кэтрин. Кэтрин сорвалась на крик. — Хватит! — её голос ударил резко. — Врач дохрена раз сказал, что эти лекарства тебя погубят! Он тебе это говорил прямым текстом! Угнетение дыхания, гипоксия, нарушения ритма, давление, эти твои провалы… Ты думаешь, это шутки? Ты думаешь, организм бесконечный? Она сглотнула, глаза снова стали влажными, но она не отводила взгляд. — Ты думаешь, я злюсь потому, что мне надоело? Я злюсь потому, что я боюсь! Я не хочу однажды увидеть тебя и понять, что всё. Что уже ничего не сделать. Что уже никто не поможет. Её голос дрогнул, но не стал тише. — Я люблю тебя, Реджина. Я не хочу тебя потерять. Я не хочу жить с мыслью, что я могла что-то сделать и не сделала. Я не хочу каждое утро просыпаться с этим страхом. Реджина молчала. Внутри у неё всё кипело, но слов не было. Любое слово сейчас звучало бы либо оправданием, либо нападением. А правда была такой, что она действительно делала это снова и снова. Правда была такой, что Кэтрин действительно вытаскивала её. Правда была такой, что Реджина устала, но продолжала ломать себя, потому что не умела иначе. Она хотела сказать, что тоже боится. Хотела сказать,что ей стыдно. Хотела сказать, что не умеет остановиться, когда становится плохо. Хотела сказать, что она не хочет умирать. Хотела сказать,что не хочет, чтобы она это видела. Но язык не повернулся. Кэтрин сидела, тяжело дышала, руки на руле сжаты до белых костяшек. Она не кричала больше. Крик уже отработал своё, оставив после себя только пустоту и слёзы, которые она пыталась не выпускать. Реджина медленно отвернулась к окну, в то время как Кэтрин вытерла щёку ладонью, повернулась обратно к дороге и снова завела машину. На этот раз она тронулась медленнее. Они поехали дальше, домой к Реджине.

***

Прошло время, и Реджина всё-таки оказалась дома. Дверь закрылась за её спиной, и тишина накрыла сразу. Она стояла пару секунд в прихожей, будто не понимала, что делать со своим телом. Внутри было пусто. Не спокойствие, а именно пустота, после которой обычно приходит что-то плохое. Она пошла в спальню почти на автомате. На первом шаге скинула обувь, не нагибаясь нормально, просто пнула её в сторону. Куртка слетела с плеч и упала где-то у стены. Сумка ударилась о пол глухо, как лишний звук в квартире. Потом она сняла кофту и бросила её туда же, не глядя. Вещи лежали как попало, и это было не похоже на неё. Раньше она бы собрала всё сразу. Раньше она бы не позволила себе такой беспорядок. Сейчас ей было всё равно. Сейчас она сама была таким беспорядком. Реджина пошла в ванную. Дверь закрыла не до конца. Подошла к раковине и открыла холодную воду. Струя ударила громко, слишком резко. Реджина наклонилась и умылась. Вода обожгла лицо холодом, заставила моргнуть чаще, но не принесла облегчения. Она выпрямилась, опёрлась ладонями о край раковины и подняла глаза. В зеркале была она. Та же Реджина, к которой все привыкли. Те же строгие черты лица и холодный взгляд. Только глаза выдали всё. Они были уставшие. Пустые. И в них уже не было той уверенности, которой она прикрывалась всегда. Она смотрела на себя долго, будто пыталась узнать. Будто ждала, что отражение скажет что-то разумное и правильное, что поставит всё на место. Но отражение молчало. Реджина медленно выдохнула и заговорила тихо, почти шёпотом. Слова выходили неровно, но она не остановилась. — Посмотри на себя… — голос дрогнул. — Посмотри, во что ты превратилась. Она сжала губы, потом добавила уже злее, будто наказывала себя каждым словом. — Ты жалкая, — сказала она тихо. — Ты просто жалкая. Ты сама себя уничтожаешь. От этих слов ей стало противно. Она захотела ударить по зеркалу, разбить его, чтобы не видеть лицо, которое всё это допустило. Но она только сильнее вцепилась в край раковины, как будто держала себя, чтобы не упасть. Она выключила воду, вытерла лицо ладонями и собиралась вернуться в комнату, но что-то заставило ее остановиться. Фотография, прикрепленная на зеркале маленьким куском скотча. Там была она и Эмма. Смех, глаза, близость. Реджина помнила этот день до мелочей, даже если делала вид, что давно забыла. Она подошла еще ближе и долго смотрела на фотографию. Не моргала, будто боялась, что если моргнёт, всё исчезнет. В груди стало больно. Она медленно протянула руку. Пальцы дрожали, и она разозлилась на себя ещё сильнее. Но всё равно взяла фотографию. Осторожно, будто боялась порвать. Бумага была тёплая от воздуха в комнате. Реджина сжала фотографию чуть сильнее и села на пол.

***

Эмма тащила Реджину за руку через парк аттракционов, почти бегом. Вокруг мигали вывески, играла музыка, где-то кричали люди на горках, пахло сладкой ватой и попкорном. Эмма смеялась громко. Она будто специально делала всё так, чтобы Реджина не успела придумать оправдание и остановиться. Пальцы Эммы были тёплые и крепкие, и Реджина чувствовала это даже сильнее, чем хотела признать. — Нам обязательно нужно сфотографироваться, — говорила Эмма на ходу, не отпуская её ни на шаг. — Обязательно. Это второе свидание, Реджина. Второе! Реджина попыталась притормозить, но Эмма не дала. Реджина говорила что-то себе под нос, делая вид, что всё это её раздражает, хотя внутри уже поднималось то самое чувство, которое она старалась держать под контролем. — Я не так представляла себе наше второе свидание, — сказала она сухо, чуть недовольно, как будто её вынуждают делать глупость. — Конечно, — рассмеялась Эмма. Реджина закатила глаза, но уголок губ всё равно дёрнулся. Она уже не сопротивлялась так сильно. С Эммой это было бесполезно. Фотобудка стояла сбоку от аллеи, рядом с павильоном с призами и яркими игрушками. Она выглядела старомодно, с занавеской и облезлыми наклейками, но Эмма увидела её и сразу победно потянула Реджину туда. — Вот она! Идеально. Ты потом не сможешь отрицать, что тебе было хорошо. — Я и сейчас могу отрицать, — пробормотала Реджина, но уже тихо. Они смеялись, пока протискивались внутрь. В будке было тесно. Воздух стоял тёплый, чуть душный. Маленький диванчик напротив камеры казался слишком узким для двоих, но Эмма села первая и сразу потянула Реджину к себе, будто ей даже в голову не приходило, что можно оставить между ними расстояние. Реджина села рядом, чуть напряжённо, выпрямила спину, как всегда. Она оглядела эту будку взглядом человека, который хочет закончить всё как можно быстрее. — Давай просто сделаем это и выйдем, — пробормотала она. Эмма улыбнулась так, будто именно это и ждала услышать. Реджина полезла в карман пальто, достала монетки и сунула их в щель автомата. Металл звякнул, экран мигнул и пошёл отсчёт. Она сделала это почти демонстративно, словно платила не за фотографии, а за возможность поскорее выбраться из этого тесного места. Отсчёт показал две секунды до вспышки. И именно тогда Эмма неожиданно обняла Реджину за шею. Прижалась щекой к её щеке, так близко, что Реджина почувствовала тепло кожи и дыхание у самого лица. На секунду у неё всё внутри замерло. Не было времени отстраниться. Вспышка. Щелчок. Первый снимок был сделан. Реджина выдохнула, будто только сейчас поняла, что задержала дыхание. Она хотела сказать что-то колкое, чтобы вернуть себе равновесие, но Эмма не отстранилась сразу. Она держала Реджину рядом, будто так и должно быть. Начался новый отсчёт. Десять секунд до следующего кадра. Реджина наконец нашла голос и сказала то, что было ей привычнее всего. — Если ты подлизываешься ко мне ради того, чтобы я оплатила тебе такси до дома, то даже не мечтай. Эмма замерла на секунду. Её лицо чуть покраснело — то ли от смеха, то ли от того, что Реджина попала в нерв. Но она не отодвинулась. Она только улыбнулась шире, как будто эта фраза не оттолкнула, а наоборот стала поводом идти дальше. Пять секунд. Эмма повернулась к Реджине всем телом. Она положила ладони ей на плечи, будто закрепляла её на месте. Реджина успела только открыть рот, чтобы сказать ещё что-то язвительное, но Эмма уже смотрела ей прямо в глаза. В этом взгляде было столько решимости и нежности, что у Реджины перехватило дыхание. — Ты идиотка, знала? — тихо сказала Эмма. Реджина хотела ответить. Хотела сказать что-то острое. Но времени не осталось. Три. Эмма наклонилась и впилась в её губы. Это был поцелуй, в котором не было сомнений. Он был тёплый и слишком настоящий. Реджина сначала застыла, будто её ударили током, а потом всё внутри поплыло. Она не успела решить, можно ли. Она просто почувствовала, как у неё дрожат пальцы и как сердце резко бьётся в груди. Два. Её ладонь сама легла на талию Эммы, будто тело решило за неё. Реджина ответила, хоть и поздно, хоть и на секунду, но ответила по-настоящему. Один. Вспышка. Щелчок.

***

Плитка была холодной, но Реджине было всё равно. В руках она держала снимок. Бумага уже немного размокла по краям, потому что пальцы были влажные, потому что слёзы падали прямо на него, потому что она никак не могла остановиться. Слёзы текли по щеке медленно, будто всё внутри просто потекло и больше не собиралось обратно. Реджина смотрела на фото, на это чужое счастье, которое когда-то было её, и пыталась сжать снимок сильнее. Пальцы дрогнули, бумага чуть согнулась, но она не смогла довести до конца. Рука остановилась сама. У неё не поднялась рука уничтожить это. Не потому что жалко бумагу. Потому что жалко себя. Потому что это действительно было всё, что осталось. Она выдохнула, шумно, с болью, и плач стал сильнее. У неё дрожали плечи, дыхание сбивалось, горло болело, а она всё равно говорила вслух, потому что молчать было невозможно. — Я так скучаю… — голос сорвался. — Я до безумия скучаю. Она прижала снимок к груди, будто это могло что-то вернуть. — Почему я должна убивать себя, чтобы почувствовать твое тепло, Эмма? Реджина тяжело выдохнула. — Я хочу снова почувствовать твои поцелуи, — прошептала Реджина, и от этих слов ей стало ещё хуже. — Твоё тепло. Твои руки. Твой запах. Я хочу, чтобы ты снова была рядом, хотя бы на минуту. Она закрыла глаза, но это не спасло. Внутри всё равно стояло лицо Эммы, её смех, её близость, её голос. Тоска по тебе - жгучая рана, что медленно отравляет мою душу. Сердце не в силах понять, что ты не достойна той любви, что я ношу в себе, Эмма. Я вновь бегу к запертой двери, стучу без устали, в вечном ожидании, и вновь остаюсь заброшенной и ненужной. Я каждый раз размышляю о возможных причинах почему ты ушла. Искала варианты, что смогут оправдать тебя. Чего ты испугалась? Были ли твои чувства действительно искренними? Но сколько не погружайся в бездонное море загадок, всплывая на поверхность, видишь лишь один ответ. Когда я впервые увидела тебя, Эмма, я решила, что ты станешь для меня теплым ветром, проникающим под рубашку и трепетно ласкающим кожу, лучистым солнцем, сверкающим в нежной голубизне неба и морем, морем успокаивающим, что гипнотизирует своей лишь тишиной, смотря на которое ты обретаешь покой. Но ты обернулась бесконечным штормом в моем сердце, Эмма. И теперь единственное, что у меня осталось от тебя — это маленький кусок бумаги.