Все дороги ведут в Париж

6 июля 2000 года Первыми вернулись чувства. Тепло другого тела рядом, тяжелое и успокаивающее. Запах дорогого мыла, смешанный с ее собственным ароматом шампуня и чего-то неуловимого — спокойного, почти древесного. Затем слух: ровное дыхание у самого уха, далекий гулок Парижа за окном, крик чайки. Стук в дверь. Гермиона взглянула на наручные часы. Два часа ночи. Кого притащило так поздно? Стук становится громче и настойчивее. — Я сейчас вызову полицию! — Кричит Гермиона, подходя к двери. Она распахивает дверь и почти сразу раскрывает глаза от изумления. — Кого-кого ты там вызовешь? — Улыбается Драко, смотря прямо на нее. — Обычно ты пользуешься палочкой и заклинанием, которое мы проходили на первом курсе, Малфой. — Гермиона напрягает губы, чтобы не улыбнуться. Сдавшись, Грейнджер опускает глаза. — Хах, — усмехается Малфой, смотря прямо на девушку. — Я пройду? — Мгм, —кивает Гермиона и смотрит в серые глаза, не сдвигаясь с порога. Драко подходит почти в плотную к Гермионе и прикрывает глаза, вдыхая ее запах и чувствую на шее ее учащенное дыхание. Он кладет руки ей на плечи и заходит с ней в квартиру, бросая тихое «Коллопортус» на дверь. Гермиона неотрывно смотрит в серые глаза и облизывает нижнюю губу, что не ускользает от взгляда Малфоя. «О чем ты думаешь, Грейнджер?» — О чем ты думаешь, Грейнджер? — Спрашивает он, наклоняясь на уровень ее глаз. — Ты все еще держишь меня, Малфой. — Шепчет Гермиона, прищуривая глаза. Драко убирает руки с ее плеч, в ответ на что она улыбается. «1:0, Малфой» Заметив эти слова в ее взгляде, Драко ухмыльнулся и, ни секунды не думая, кладет руки ей на талию, прижимая к себе. — Не играй со мной, Грейнджер. — Шипит Малфой. Он в секунду наклоняется к Гермионе, выдыхает ей в губы что-то, похожее на рык. Драко накрывает ее губы своими в мгновение, лишенное всякой нежности — это захват, заявление, молчаливый крик давно сдерживаемого желания. Его губы горячие и требовательные, они не спрашивают, а забирают, двигаясь с властной уверенностью. Он прижимает ее к себе так сильно, что каждый изгиб ее тела отпечатывается в его памяти через слои одежды. Гермиона на секунду замирает, ее глаза широко раскрыты, но затем веки тяжело опускаются, и она отвечает — не уступкой, а вызовом. Ее руки впиваются в ткань его рубашки на спине, сминая ее в кулаки, притягивая его еще ближе, если это вообще возможно. Их дыхание смешивается, прерывистое и горячее. Драко углубляет поцелуй, его язык скользит по ее нижней губе — влажное, настойчивое приглашение, которое она тут же принимает, позволяя ему войти. Мир сужается до точек соприкосновения: его руки, скользящие с ее талии вверх по спине, ее пальцы, вцепляющиеся в его волосы у затылка, слегка оттягивая, чтобы получить лучший угол. Звук приглушенного стона, чей именно — уже неразличимо, вибрирует в пространстве между ними. Он пробует вкус ее — кофе, возможно, и что-то неуловимо сладкое, только ее — и это сводит его с ума. Его поцелуй становится еще более жаждущим, почти яростным, но в этой ярости есть отчаянная нежность, тщательно скрываемая за границей зубов и языка. Он отрывается на миллиметр, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкасаются, губы опухшие, влажные и все еще почти соприкасающиеся. — Ты меня поняла? — Да… — шепчет Гермиона, переводя дыхание. Малфой, не отпуская ее, уже совсем другим тоном говорит: — Спать, Грейнджер. Пойдем. Он не отпускает ее и медленно, смотря только ей в глаза, идет к спальне… Гермиона медленно открыла глаза. Она вспоминает вчерашний вечер. Утренний свет, золотистый и пыльный, пробивался сквозь незадернутые шторы, рассекая полумрак комнаты. Она лежала на боку, лицом к теплу, и это тепло теперь придвинулось вплотную, тяжелая рука лежала на ее боку, ладонь разжата, как будто в последний момент перед сном он решил ее не отпускать. Драко. Не сон. Не призрак. Он снова был здесь. Она не шевелилась, боясь разбить хрупкое стекло этой реальности. Но ее тело уже проснулось, и сердце начало биться чуть быстрее, отзываясь на его близость. Он зашевелился первым. Глубокий, сонный вдох. Его нос уткнулся ей в шею, а затем голос, хриплый от сна, прошелестел у нее под ухом, такое тихое, будто слово было выдыхаемым секретом: — Кофе… и погуляем? — Он еле слышно зевнул. — У меня для тебя подарок. Гермиона перевернулась, встретившись с ним взглядом. Его глаза, цвета жидкого серебра в утреннем полумраке, были полузакрыты, без привычной брони, просто усталые и теплые. Щетина золотилась на щеках. Он выглядел так, будто спал здесь всегда. — Подарок? — прошептала она, голос тоже хриплый от сна. — М-м-м… — он кивнул, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Тебе понравится. Он осторожно, как бы не спугнув момент, высвободил руку и потянулся к тумбочке, где лежала его накинутая на стул мантия. Из внутреннего кармана он извлек не томик в изящном переплете, а толстую, потрепанную тетрадь в темно-синем картонном переплете, явно купленную в простом магазине для канцелярии. — Это… — он протянул ее ей, вдруг казалось, смущенным. — Называется «Как магглы побеждают травмы горя и ночные ужасы без магии». Автор — какой-то французский маггловский психолог. Оригинал, естественно, на французском. И перевода… нет. Она взяла тетрадь. Листы были исписаны ровным, четким, но явно торопливым почерком. Его почерком. Она открыла первую страницу. «Глава первая. Природа травмы: когда разум застревает во вчерашнем дне…» Английский текст был безупречным, местами даже изящным, с точно переведенными терминами. Она перелистнула несколько страниц. Все. Вся книга. От руки. Она подняла на него взгляд. В горле стоял ком. Никто, никто никогда… Книги были ее святыней, ее спасением, ее языком. И он, Драко Малфой, чье детство прошло среди насмешек над «грязнокровками» и их «примитивными штудиями», перевел для нее маггловский труд о душевных ранах. Не заклинанием, не магией, а вручную, строчка за строчкой, слово за словом. Это был не просто подарок. Это было признание. Признание ее мира, ее боли и ее способа исцеления — через знание. Она не сказала ни слова. Просто отбросила тетрадь в сторону, запустила пальцы в его спутанные утренние волосы и потянула его к себе, целуя. Это был не страстный, не исступленный поцелуй. Это был медленный, глубокий, благодарный поцелуй, полный такой нежности, что у нее самой закружилась голова. Она целовала его, как целуют человека, вернувшегося из долгого пути, как будто они уже сто лет были вместе и это утро — просто еще одно из тысячи, где можно позволить себе такую бесхитростную, спокойную близость. — Спасибо, — тихо протянула она. Драко замер на мгновение от неожиданности, а затем ответил — робко сначала, потом увереннее, его руки обвили ее талию, прижимая к себе. Стеснение, осторожность, неловкость — все это растаяло, как ночной туман под парижским солнцем. Осталось только это теплое, сонное пространство между ними, где слова были лишними. Они перекатывались на кровати, обнимались, щекоча друг друга дыханием, целуя друг друга во все открытые места. Час спустя они вышли на улицу. Солнце уже стояло высоко, заливая город медовым светом. Гермиона была в легком платье темно-изумрудного цвета, Драко — в простых темных брюках и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, волосы еще слегка влажные от душа. Пока они шли к маленькому кафе на набережной Сены, он, словно невзначай, положил руку ей на талию. Легкое, ненавязчивое касание. Гермиона не отстранилась, не замерла, она лишь чуть повернула голову, встретив его взгляд, и улыбнулась — быстро, почти неуловимо и прижалась к нему. Его рука осталась там, теплая и твердая, точка опоры в потоке утренней толпы. Он вел ее, слегка направляя, и это ощущение — быть ведомой, защищенной — было для нее новым и пьянящим. За крошечным столиком на тротуаре, под зонтиком, заказав два кофе и круассаны, она наконец заговорила. И рассказала ему про Министерство. Не сухо и по делу, а так, как видела сама — подробно, красочно, с тем благоговением и трепетом, которые она испытывала. — Это не здание, Драко, — начала она, ее глаза горели тем особым огнем, который зажигался только при разговоре о чем-то по-настоящему захватывающем. — Это «Тур Фиделио». Небоскреб в стиле ар-деко, такой монументальный, такой… уверенный в себе. И он светится изнутри. Представь: ты проходишь через портал, и перед тобой — атриум, который уходит в небо. Не в подземелье, как у нас, а вверх. И все там — светлый камень, золотистая бронза, витражи… Она описывала огромный зал, залитый иллюзорным солнцем, статуи из темного лабрадорита, которые казались живыми, деловую суету магов в строгих костюмах, тихий, но властный гул порядка и эффективности. Рассказала про золотые пути-проводники, про лифты-кабинеты, про воздух, пахнущий озоном и законом. — А кабинет, где было собеседование… Там не было ничего современного. Только дуб, книги до потолка и витражи. И они… месье Тибo и мадам Лефевр… они не спрашивали меня о том, что я умею. Они спрашивали, как я думаю. Задавали вопросы о международном праве, о этике, о том, как строить доверие там, где его никогда не было. — Она замолчала, обмакивая кусочек круассана в кофе. — Это была не проверка знаний. Это был… диалог равных. Или, по крайней мере, так они дали мне почувствовать. Драко слушал, не перебивая. Он откинулся на спинку стула, кофе остывало перед ним, а его взгляд был прикован к ее лицу. Он видел не просто волнение, а глубокую, чистую увлеченность. Ту самую Гермиону, которая когда-то с горящими глазами рассказывала на уроках о правах домовых эльфов, но теперь — возмужавшую, прошедшую через огонь, нашедшую новую, взрослую страсть. — И что же? — спросил он наконец, голос тихий. — Они предложили тебе место? — Старший советник по трансминистерским медицинским инициативам, — выдохнула она, и гордость в ее голосе была чистой и звонкой. — Официальное предложение придет сегодня. Это… это именно то, Драко. Работать не с болезнями, а с системами, которые эти болезни порождают или позволяют лечить. Строить мосты. Не заклинаниями, а договорами, доверием. Он медленно кивнул, и в его глазах, обычно таких насмешливых или отстраненных, читалось что-то вроде восхищения. И понимания. — Ты… Ты знаешь? Ты был там, в министерстве… — звучало скорее не как вопрос, а как утверждение. — Мгм, — кивнул Драко, откусывая круассан, скрывая за ним свою ухмылку. Она рассмеялась, легкий, счастливый звук. — А почему тогда не остановил мой рассказ? Драко опустил взгляд и снова поднял его, посмотрев прямо в темные глаза Гермионы. — Хотел услышать? Гермиона покраснела и смущенно улыбнулась. Они допили кофе в тишине, но это была легкая, комфортная тишина. Потом он заплатил, не споря, и они пошли гулять, без цели, просто вдоль Сены. Его рука снова нашла ее талию, и на этот раз она до этого сама придвинулась чуть ближе, позволив их бедрам соприкасаться в такт шагам. — А книга… Ты… посмотришь? — Это первое, что я сделаю сегодня вечером, — серьезно сказала она. — Спасибо. Это… это больше, чем просто книга, Драко. — Знаю, — просто ответил он, и в его голосе не было ни тени высокомерия, только тихое признание. — Я видел, как ты смотришь на книги. Как будто в них ответ на все. Подумал… может, и в этой есть ответ. Хотя бы на что-то. Они дошли до моста Искусств и остановились, глядя на воду, по которой скользили прогулочные кораблики. Ветер трепал ее волосы, он сдувал с его рубашки невидимую пылинку. — Значит, ты остаешься, — произнес он не как вопрос, а как утверждение. — В Париже. — Да. Я остаюсь. Он кивнул, снова глядя на воду. Его рука на ее талии слегка сжала ее, а затем отпустила, но не убралась, а просто легла обратно, как будто это было ее законное место. — Хорошо, — сказал Драко Малфой. И в этом одном слове, произнесенном так тихо, что его едва не заглушил шум города, звучало столько невысказанного — принятие, решение, начало чего-то нового. Малфой наклонился к Гермионе и легко, аккуратно поцеловал ее висок. И она знала, что вечером, когда дверь в ее квартиру тихо щелкнет, пропуская его внутрь, она поцелует его снова.

***

Они дошли до его дома. Тень прохладного подъезда приняла их в свои объятия, отгородив от дневного зноя. Тишина здесь была иной, чем в ее уютном квартале — настороженной, почти звонкой, как в музее после закрытия. Она остановилась у тяжелой двери, ведущей в парадную. — Мне пора, — сказала Гермиона, и слова прозвучали хрупко, будто стеклянная бусина, упавшая на каменный пол. Она сделала шаг назад, к выходу на улицу, залитую солнцем. — Спасибо за… за все. Драко не ответил. Вместо этого он протянул руку и мягко, но неотвратимо взял ее за подбородок. Его пальцы были теплыми, а прикосновение — неожиданно твердым. Он заставил ее встретиться с его взглядом. В его серых глазах не было насмешки, не было привычной маски. Была лишь сосредоточенная, почти болезненная ясность. Он медленно наклонился, и она не отстранилась. Он поцеловал ее. Это был не утренний, сонный поцелуй. Медленный, глубокий, исследующий. Его губы были чуть шершавыми, вкус — кофе и чего-то горьковато-сладкого, возможно, правды, которую он так редко произносил вслух. Он держал ее за подбородок, не позволяя уклониться, владея моментом полностью. И она отвечала, положив ладони ему на грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки резкий удар его сердца. Целый разговор состоялся без единого слова. Когда они наконец разомкнулись, дыхание у нее сбилось. Она сделала шаг назад, к свету, к выходу в обычный мир. Повернулась, чтобы уйти. — Гермиона. Его голос остановил ее на пороге. Она обернулась. Он стоял в тени холла, одинокий силуэт на фоне темного мрамора. Не двигаясь, не протягивая рук. Просто смотря. И в этом взгляде было все: и ночи, проведенные в тишине рядом, и переведенная от руки книга, и ее рассказ о министерстве, который он слушал, словно это была самая важная повесть на свете. В его молчании звучал вопрос, который был громче любого крика. — Есть ли смысл уходить, если ночью мы будем вместе снова? — сказала Гермиона. Ее ноги сами понесли ее обратно, по холодному камню пола, прочь от солнечного порога. Она закрыла расстояние между ними, и теперь они стояли в самом сердце тишины. Она снова подняла ладони и положила их ему на грудь, на то самое место, где билось его сердце. Потом наклонила голову и прижалась щекой к ткани его рубашки, закрыв глаза. Его руки медленно обняли ее, одна легла на спину, другая — на затылок, пальцы впутались в ее кудри. Время остановилось. Запах его одежды, стук его сердца, тяжесть его рук — это был единственный ориентир. Он замер. Затем его объятия сжались, стали крепче, почти болезненно плотными. Он опустил лицо в ее волосы, и его дыхание стало горячим и неровным у ее виска. — Останься, — выдохнул он. Это не было приказом или просьбой. Это было признанием. — Просто… останься. Не заставляй меня снова трансгрессировать вслед за тобой. Останься здесь. Она подняла голову, чтобы увидеть его лицо. Оно было искажено неприкрытой, сырой уязвимостью, которую она раньше никогда у него не видела. Это был просто Драко. Исколотый, усталый, нашедший в ней причал и теперь панически боявшийся, что она отчалит. Она не сказала ничего. Она снова поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими — коротко, мягко, как ставят точку. Потом взяла его за руку. Нежно потянула. Он понял. Рукав его мантии лежал на консоли рядом. Он не отпускал ее руку, другой взяв мантию, и в следующее мгновение пространство сжалось в знакомую, тесную трубку трансгрессии. Они появились не в его гостиной, а прямо в спальне. В пронзительной, неумолимой тишине его саркофага. Свет, такой гостеприимный на улице, здесь стал обвинителем. Он безжалостно освещал стерильное пространство. Высокие потолки с лепниной, паркет из темного дуба, отполированный до зеркального, холодного блеска. Пустые, пыльные полки. Диван из черной кожи, похожий на экспонат. Огромное окно, открывавшее тот самый вид на крыши Сен-Жермен-де-Пре, который казался теперь не вдохновляющей панорамой, а отстраненной, красивой картинкой, за которой не было жизни. В этом свете ее собственное платье цвета изумруда казалось чужеродным, тревожным пятном. Его белая рубашка — единственным признаком мягкости в этом царстве твердых поверхностей и острых углов. Воздух был прохладным, пахнущим полиролью и каменной пылью. Лишь тончайший шлейф его парфюма, карамели, кожи и дождя — висел в нем, словно призрак, не решающийся задержаться. Гермиона замерла, впитывая этот холод. Она видела это раньше, но теперь, после утра, проведенного вместе, после ее рассказа о сияющем министерстве, это отсутствие, эта нарочитая пустота ударили ее с новой силой. Это была не квартира. Это была анатомия его одиночества, выложенная на витрину. Он стоял рядом, сжимая ее руку, и смотрел на пространство ее глазами. Словно впервые видя его. Стыд — тяжелый, темный — медленно поднялся у него на щеках. — Драко, — прошептала она, и ее голос разбил хрустальную тишину. — Я знаю, — выдохнул он, отводя взгляд. — Это не… Она не дала ему договорить. Она отпустила его руку и сделала шаг вперед, в центр комнаты. Ее шаги отдавались глухим эхом. Она подошла к окну, коснулась холодного стекла. Затем обернулась и посмотрела на него. Не с жалостью. С пониманием. С той же ясностью, с которой он смотрел на нее в холле. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его горло сжалось. Тогда она подошла обратно. Встала перед ним. Медленно, давая ему время отпрянуть, она снова положила ладони ему на грудь, поверх белой рубашки, поверх живого, бьющегося сердца, которое было единственной горячей точкой во всей этой ледяной пустоте. — В рубашке неудобно спать? Ее пальцы нашли пуговицы на его рубашке. Он задержал дыхание, когда она расстегнула первую, потом вторую. Она не торопилась. Это был не порыв страсти. Это был акт освящения. Изгнания призраков. Каждое прикосновение, каждый сантиметр обнаженной кожи были вызовом мертвому пространству вокруг. — Платье помнется. Он ответил ей тем же. Его руки, сначала неуверенные, нашли застежку на ее платье. Ткань мягко соскользнула на отполированный паркет, легким облачком на темной, идеальной поверхности. Потом его рубашка. Две груды одежды — ее и его — теперь лежали вместе на полу саркофага, первое настоящее беспорядке в его безупречном мире. Они пошли к кровати, которая стояла в нише, такая же широкая, низкая и безличная, как все остальное. Его прикосновения были уже не робкими, а отчаянными, исследующими. Он касался ее, как слепой, пытающийся запомнить рельеф спасения. — Поцелуешь меня? — прошептала Гермиона. С громким, вымученным стоном его губы начали находить каждую родинку, каждый шрам — старый от проклятия на ее плече, новый, едва заметный, на ребре. И она делала то же самое. Читала его кожу, как карту страны, по которой он скитался в одиночку. Шрам от клыка василиска на предплечье. Следы, оставленные не физическими ранами, а годами страха и ненависти, вмятины на душе, отпечатавшиеся на теле. Драко оторвался от поцелуя, чем заставил Гермиону распахнуть глаза. Она скользнула ладонью по его плечам к шее, желая притянуть его обратно к себе. Они были почти обнажены. И все было… так, как должно было быть. Солнце почти зашло. Тишина в комнате изменилась. Она больше не была звонкой и пустой. Она была насыщенной. Наполненной звуком их дыхания, биением их сердец, теплом их кожи. Исчез запах полироли. Теперь пахло ими. Солью, кожей, карамелью, ее парфюмом, и чем-то новым, теплым и живым. Его глаза были красными, но спокойными. Он смотрел на нее, не скрываясь. — Здесь холодно, — хрипло произнес он. — Да, — согласилась она. — Но уже не так. — Я ненавидел этот вид, — тихо сказал он ей в волосы. — Каждый день. Он напоминал мне, как далеко я от всего. — А сейчас? — спросила она, прижимаясь к нему. Стеснение исчезло. Он замолчал, его губы коснулись ее виска. — Сейчас… он просто вид. Просто город. В котором… есть ты. Она взяла его руку, лежащую у нее на животе, и переплела с ним пальцы. — Мы можем купить ковер, — вдруг сказала она, глядя на голый паркет. — Что-то ужасно пестрое и теплое. И пару картин. Абсолютно безвкусных. — И книги, — добавил он, и в его голосе прозвучала тень старой насмешки, но теперь она была направлена на себя. — Ты же не сможешь жить без груды книг, загромождающих все. — Особенно одну, ее мы поставим на самое почетное место. На эту пустую полку. Он засмеялся — коротко, сдавленно, но это был смех. Настоящий. Он притянул ее ближе, и они лежали так, наблюдая, как день уступает место вечеру, как в окнах зажигаются первые огни. — Будь со мной, — прошептал он, но теперь это звучало не как мольба, а как начало новой фразы. Как обещание. — Будь… и помоги мне разгромить это место до основания, заполняя его собой… нами. Она повернулась к нему в его объятиях и поцеловала его в ответ. Поцеловала как соучастник. — Да, Драко, — сказала Гермиона Грейнджер. И это было самое легкое решение в ее жизни. Он повернул ее к себе, и они сплелись в клубок конечностей — ее нога закинулась на его бедро, его рука легла под ее талию, прижимая живот к животу. Голова ее устроилась в ложбинке между его плечом и грудью, его губы нашли ее лоб. Не для поцелуя. Просто для того, чтобы чувствовать. Так лежат супруги после десяти лет брака, когда страсть уступила место глубокому, молчаливому знанию. Так лежат люди, которые знают, что впереди у них очень много времени вместе. Когда этот другой человек видит тебя всего — твои страхи, твои шрамы, твою усталость, — и не отводит взгляда. Наоборот, он прижимается ближе, как будто твои изъяны — это те самые неровности, за которые можно зацепиться, чтобы не утонуть в одиночестве. Они не говорили. Слова были бы осквернением этой новой, хрустальной тишины. Он гладил ее спину медленными, бесконечно нежными кругами, будто стирая следы напряжения года за годом. Она водила кончиками пальцев по его ребрам, чувствуя под кожей биение его сердца — ровное, медленное, успокаивающее. Он первым нарушил тишину, но не словом. Он издал тихий, почти кошачий звук — глубокий, довольный вздох, который закончился слабым содроганием в его груди. И в этом звуке было больше смысла, чем в любом признании. В ответ она прижалась губами к его ключице — Я здесь. Я не уйду. Они лежали так, пока лунный свет не сменил отсвет городских огней в комнате. Пока холодные простыни не согрелись теплом их тел. Пока огромная, безличная кровать не стала… их кроватью. Перед самым сном, когда сознание уже тонуло в теплых волнах, она почувствовала, как его губы шевельнутся у нее в волосах. — Грейнджер… — прошептал он, голос сонный, тягучий, как мед. — М-м-м? — Завтра… купим этот уродливый ковер. Она улыбнулась в темноту, в его кожу. — Самый уродливый, какой найдем, — прошептала в ответ. — И забьем книгами все полки. Его рука крепче обняла ее, и они заснули — лицом к лицу, в святилище, которое было построено бывшими врагами.