Все дороги ведут в Париж

Жизнь в Париже перестала быть чередой отдельных дней. Она превратилась в ритм. Устойчивый, насыщенный, порой оглушительный, но ее ритм. На ее рабочей станции в министерстве уже не было ощущения новизны. Было чувство владения. Ее пальцы летали над интерфейсом, выстраивая сложные запросы к архивам, сравнивая отчеты полевых агентов из бассейна Конго с древними, оцифрованными пророчествами бантуских шаманов. Она обнаружила паттерн: вспышки «магической лихорадки», которые местные целители связывали с «гневом духов», совпадали с периодами незаконной добычи лунного камня в священных пещерах. Это была не мистика, а экология магии — нарушение баланса. Она набросала первые тезисы для доклада Тибо. В обеденный перерыв в ее личный терминал (небольшое зеркальце на столе, реагировавшее только на нее) пришло сообщение, выведенное искрящимися буквами: «Granger, un colis de Londres vous attend dans le hall de niveau 3. Nécessite une clé magique personnelle pour obtenir» Посылкой оказалась не коробка, а изящный кожаный трубопровод. Внутри лежало письмо от Джинни и небольшая, тщательно завернутая в шелк шкатулка. Гермиона вернулась в кабинет и села за стол, раскрывая письмо… «Дорогая моя мини-министр! Это письмо летело к тебе в обнимку с официальной почтой Кингсли (я его умолила, а Гарри помог с печатью, так что это почти гос. тайна!). Как ты?! Твое последнее письмо было таким… взрослым и деловым, что я чуть не заподозрила подмену. Но потом между строк прочла про «сложные голограммы» и «хрупкий диалог» и поняла — это все еще ты. Только теперь у тебя для битв есть не только палочка, но и целый отдел. Здесь скучно до зевоты. Джордж пытается скрестить ту же розу с кактусом, говорит, «чтобы защищалась сама». Рон снова стал оранжевым, но на этот раз из-за зелья для загара, которое он перепутал с маслом для бороды (Парвати смеялась также громко, как и розы). Он шлет тебе свои… э-э-э… рыжие мысли. Гарри хмурится над какими-то отчетами и постоянно спрашивает, не упоминала ли ты в письмах «слизеринцев». Он как собака, которая чует кость, но боится к ней подойти. Скажи ему что-нибудь успокаивающее. Или, наоборот, взрывное — чтобы он отвлекался. Ах да, самое главное! Я была у мамы и выцарапала у нее кое-что из бабушкиных запасов. Она говорит, это «для серьезной девушки, у которой теперь своя жизнь». Не спрашивай, что это, просто открой шкатулку. И носи на здоровье. Мы все тут безумно по тебе скучаем и гордимся тобой до слез. Хотя Гарри, конечно, будет это отрицать. Приезжай. Или разреши мне приехать. Я уже примерила шесть платьев и купила ужасно пахнущие французские духи, чтобы вписаться. Гарри хмурится и говорит, что не надо давить, но сам пялится на карту Парижа над камином. Мы оба хотим убедиться, что ты счастлива. И что ОН этого достоин. Так представь его нам. Пожалуйста!??!?!? Целую крепко! Жди меня в гости, как только придумаю, как вырвать Гарри из-за его столба с бумагами. Твоя Джинни, которая теперь красит ногти в цвета французского флага (получилось ужасно). P.S. Розы теперь поют дуэтом с садовым гномом. Получилось что-то вроде оперы. Ужасно.( Мы все это обожаем)» Гермиона, улыбаясь, открыла шкатулку. На бархатной подушке лежала изящная брошь. Не магическая, а просто очень красивая. Золотая буква «Г», стилизованная под перо, инкрустированная крошечными гранатами. Простота и элегантность. Она тут же приколола ее к лацкану пиджака. Это был кусочек дома.

***

Пэнси Паркинсон позвонила на ее сотовый и без лишних церемоний назначила «девичник». — Только ты, я и мусс от лучшего кондитера в седьмом округе. Никаких мужчин, никаких разговоров о войне или работе. Только сплетни, платья и еда. Ты умрешь на ногах, Грейнджер, если не научишься отключаться. Восемь вечера, «Café de la Paix». Не опаздывай. Они встретились в маленьком, шумном бистро недалеко от бутиков, которые обожала Пэнси. Та выглядела, как всегда, безупречно – строгий кремовый костюм, волосы, уложенные в идеальную волну, – но под макияжем глаз Гермиона заметила легкую, знакомую тень усталости. — Спасибо, что вырвалась, — сказала Пэнси, заказав сразу большой бокал совиньон блан. — Мне сегодня необходим шоколадный мусс и женская солидарность. — Ну что? — спросила Гермиона, уже не понимая, о чем речь. Пэнси лишь выразительно подняла бровь и выпила половину бокала залпом. — Нотт, — выдохнула она, поставив бокал со стуком. — Этот прекрасный, умный, абсолютно невыносимый ледяной айсберг. Мы с ним, кошка, как качели. Только вместо радости — экзистенциальный кризис. Она рассказала не историю одной ссоры, а описание замкнутого круга. Пэнси, вернувшаяся из Италии с твердым намерением «либо все, либо ничего», столкнулась с Тео, который мастерски уклонялся от любых определений. — У нас все прекрасно… пока все идет по его сценарию, — объясняла Пэнси, жестикулируя вилкой. — Ужин в том ресторане, который он выбрал? Идеально. Вечер в тишине, когда он читает, а я работаю? Безупречно. Но стоит мне заикнуться о чем-то, что выходит за рамки его расписания на следующую неделю… О, например, о том, чтобы поехать через месяц в Монте-Карло, или, не дай Мерлин, завести собаку, или просто спросить, видит ли он нас вместе через год… — Она закатила глаза. — Включается режим «Отложить и замолчать». Он не спорит. Он не злится. Он просто… отдаляется. Становится вежливым, холодным и абсолютно недосягаемым. И это сводит меня с ума! Я начинаю давить, кричать, требовать ответов. Мы ссоримся. Говорим ужасные вещи. Я собираю вещи, клянусь, что это конец. А потом… — Пэнси вздохнула, и в этом вздохе звучало не столько раздражение, сколько глубокая усталость. — Потом проходит день. Максимум два. Он появляется. Без слов. С каким-нибудь дурацким, но безумно дорогим подарком, который показывает, что он слышал меня, даже когда молчал. Или просто приходит, садится рядом и начинает говорить о чем-то постороннем таким тоном, как будто между нами ничего не было. И я… я таю. Потому что скучала. Потому что злиться на него — это как злиться на статую. Бесполезно. И потому что в эти редкие моменты, когда он отпускает контроль, он… он самый настоящий. И я помню, за что все это терплю. — Она отпила кофе, ее взгляд стал отстраненным. — А потом наступает затишье. Неделя. Все идет гладко. И я, дура, расслабляюсь и думаю: «Вот, наконец-то». И снова задаю какой-нибудь «неправильный» вопрос о будущем. И качели взлетают вверх. Снова. Это истощает. Я чувствую себя идиоткой, который раз за разом наступает на одни и те же грабли. Но и уйти не могу. Потому что когда между этими ссорами хорошо… это лучше, чем все, что у меня было до него. Гермиона слушала, представляя эту картину: взрывная, прямая Пэнси и холодный, ускользающий Тео. Это было не непонимание. Это была война стилей, война потребностей. — А он… он говорит, чего боится? Почему отдаляется? — осторожно спросила она. — Он говорит «не сейчас». Говорит «давай не будем торопить события». Говорит, что все и так идеально, и зачем что-то менять, — Пэнси скривила губы. — Иногда мне кажется, он просто панически боится обязательств. Не передо мной. Вообще. Перед чем-то большим, чем он сам. Как будто если он признает, что у нас есть будущее, то тут же должен будет за него отвечать. А отвечать – это страшно. Проще жить от ссоры до примирения. Это хоть как-то очерчено. В ее голосе прозвучала не злость, а редкое для Пэнси Паркинсон проницательное понимание. Она видела корень проблемы, но это не делало ее решение проще. — И что ты будешь делать? — спросила Гермиона. — Не знаю, — честно призналась Пэнси. — Продолжать качаться на этих качелях, пока у меня не кончатся силы. Или пока у него не кончится терпение на мои истерики. Или пока однажды после ссоры он не появится с подарком, а я просто… не захочу больше его видеть. — Она посмотрела на Гермиону. — Страшно, да? Что когда-нибудь я к нему остыну. Потому что иногда, в самые плохие дни, я думаю, что это будет единственным способом остановить эту карусель. Это было куда мрачнее и взрослее, чем просто «мы поссорились». Это была ловушка для двоих, из которой никто не знал выхода. Гермиона не стала говорить пустых утешений. Она просто протянула руку и накрыла ладонью руку Пэнси. Та вздрогнула, затем развернула ладонь и крепко сжала ее пальцы. — Спасибо, что выслушала, — тихо сказала Пэнси. — Иногда надо просто проговорить это вслух, чтобы не сойти с ума. А теперь, ради всего святого, давай закажем еще этот чудовищно калорийный десерт. Если я уже страдаю, то хотя бы со вкусом. Когда перед ними поставили две порции шоколадного фондана с тающим центром, Пэнси, кажется, наконец сбросила часть напряжения. Она ковырнула десерт ложкой и посмотрела на Гермиону с внезапно проснувшимся любопытством. — Ладно, хватит о моих катастрофах. Переключаемся. Твоя очередь. Как там проект под кодовым названием «Исправление Малфоя»? — Она сделала драматическую паузу. — Или, учитывая твой вид последние недели, проект стоит переименовать в «Полное и безоговорочное преклонение перед Малфоем»? Гермиона покраснела, но не стала отнекиваться. С Пэнси это было бесполезно. — Он… не нуждается в исправлении. И преклонение, как ты говоришь, взаимное. — О, боги, ты уже говоришь как он! — закатила глаза Пэнси. — «Взаимное». Это звучит так мило и так подозрительно здраво. Ладно, на более конкретные вопросы. Вы уже играете в семью? Он таскает тебе кофе по утрам, ты ворчишь на его разбросанные носки? Вы живете вместе или это пока еще романтические визиты с чемоданчиком? — Мы… проводим много времени вместе, — осторожно сказала Гермиона. — Проводите много времени, — передразнила ее Пэнси. — Дорогая, я видела, как он смотрел на тебя в «Le Refuge». Это был не взгляд человека, который «проводит время». Это был взгляд голодного динозавра, нашедшего единственный в мире стейк. И ты на этот стейк как-то подозрительно охотно реагировала. Так что давай без эвфемизмов. Он переехал к тебе? Ты к нему? Или у вас уже есть общая берлога, о которой мы, простые смертные, не знаем? — У него квартира. Я бываю там. Он бывает у меня, — сдалась Гермиона, чувствуя, как улыбка пробивается сквозь ее попытки сохранить серьезность. — Ага, бываете, — Пэнси удовлетворенно хмыкнула. — Трансгрессируете каждый день? Зубные щетки? Он оставил у тебя свой яд для бритья? Он же бреется, я надеюсь? Хотя, с его щеками… впрочем, неважно. — Пэнси! — Что? Я спрашиваю как друг! Меня волнует бытовая сторона вашего… скажем так, союза. Потому что если он спит на шелковых простынях с монограммой, а ты — на шелке из магазина за углом, это уже вопрос совместимости. И кто из вас готов поступиться своими принципами постельного белья? Гермиона рассмеялась, окончательно сдавшись. — Простыни… нейтральные. Купили новые. Вместе. — Оооо! — Пэнси приложила руку к сердцу с театральным видом. — Совместная покупка постельного белья! Это серьезнее, чем обручальные кольца в нашем кругу. Поздравляю, вы практически в браке. Дальше только совместная ипотека и ссоры из-за того, кто забыл купить молока. — Мы пока не ссоримся из-за молока, — улыбнулась Гермиона. — Значит, он его всегда покупает. Умный мальчик. Учится. — Пэнси прищурилась, а затем махнула рукой. — Хотя, что я говорю… «Ипотека». С деньгами Малфоя это слово вообще не существует. Да и с твоими, если честно, — она сделала многозначительную паузу. — Продажа того дома, с которым тебе помог твой му-… Малфой… ну, помог продать Малфой, плюс твои собственные гонорары за консультации для Министерства после войны… Дорогая, ты сама вполне могла бы купить себе этаж в «Тур Фиделио», не моргнув глазом. Так что ссориться вам разве что из-за того, в каком из ваших будущих замков проводить уикэнд. Скучно. Гермиона лишь покачала головой, но не стала спорить. Финансовая независимость была одним из тех немногих аспектов ее жизни, которые она контролировала полностью, и Пэнси, с ее вырожденным радаром на подобные вещи, прекрасно это уловила. — Ладно, возвращаемся к важному, — продолжила Пэнси. — А как насчет… других совместных активностей? Кроме очевидных, которые, судя по твоей сияющей коже, проходят на ура. Он терпит твое ворчание над книгами? — Он… читает рядом. И делает вид, что не слушает, когда я ворчу. А потом цитирует мои же аргументы спустя неделю. И да, мы ходим на рынок. Он ужасно торгуется с продавцами сыра, они его обожают. — Ну конечно, обожают, — фыркнула Пэнси. — С его-то лицом и кошельком. Он мог бы покупать сыр золотыми слитками, и они бы все равно его обожали. Ладно, признаю — звучит… отвратительно мило. И пугающе нормально. Для пары бывших смертельных врагов. Она допила свое вино, и ее взгляд снова стал задумчивым, но уже без боли. — Смотри, просто… будь осторожна. Не с ним. С собой. Потому что когда ты привыкаешь к этой… нормальности, к тому, что кто-то знает, как ты любишь кофе, и покупает правильный сыр… от этого потом очень сложно отвыкать. Даже если это Малфой. Особенно если это Малфой. Это была не шутка, а самое честное предупреждение, на которое была способна Пэнси. Гермиона кивнула, понимая. — Знаю. — Отлично. Я уверена, тебе не придется от этого отвыкать. А теперь, — Пэнси постучала ножом по бокалу, — поскольку я сегодня в роли мудрой подруги, я требую компенсацию. Ты оплачиваешь этот божественный десерт. И обещаешь, что когда у вас с Малфоем начнутся первые настоящие ссоры (а они начнутся, милая, поверь мне), ты придешь жаловаться именно мне. Чтобы я могла почувствовать превосходство и сказать «а я тебя предупреждала». — Договорились, — с улыбкой сказала Гермиона, чувствуя, как плохо и скучно было без Пэнси.

***

На работе произошел прорыв. Марсель, ее аналитик, с лихорадочным блеском в глазах ворвался на ее «станцию». — Я нашел корреляцию! — он не говорил, а стрелял словами. — Между финансовыми отчетами подставной фирмы в Цюрихе и маршрутами контрабандистов в Танзании! Это не случайность. Это схема. Они не просто грабят — они инвестируют в дестабилизацию, чтобы скупать земли с магическими месторождениями за бесценок! Весь отдел собрался у ее стола, изучая выстроенные Марселем голограммы. Артур хмурился, соотнося это с известными ему правовыми лазейками. Луиза тут же начала строить гипотезы, какие местные кланы могли быть подкуплены или обмануты. В воздухе висело электричество открытия. Гермиона координировала, задавала направления, чувствуя, как команда начинает работать как единый организм. Ее организм. Месье Тибо, проходя мимо, на секунду задержал взгляд на их сплоченной группе и почти незаметно кивнул. Высшая форма похвалы.

***

Гермиона и Луна встретились не просто в ботаническом саду, а в его самом старом, зачарованном уголке — Саду Лунных Отражений. Воздух здесь был гуще, пахнул влажной землей, ночной фиалкой и чем-то металлическим, как озерная вода при полной луне. Луна, в своем платье цвета морской пены, казалась его естественным обитателем. В ее пепельных волосах, заплетенных в сложную, асимметричную косу, сверкали не бусины, а живые светлячки в крошечных сетчатых капсулах. — Il respire différemment aujourd'hui, le jardin, — сказала Луна своим звонким, задумчивым голосом, вдохновенно вскинув лицо к кронам древних платанов. — Les vieux arbres sont inquiets. Ils parlent de racines qui grattent trop loin dans le noir. Гермиона, уже привыкшая к такому началу разговора, лишь кивнула, вслушиваясь в шепот листьев. — Рольф уехал, — продолжила Луна, уже на английском, но с мягким, певучим французским акцентом, который стал заметнее за время ее жизни в Париже. — За северным сиянием, которое, по слухам, в этом году отложило икру. Он хочет собрать образцы светящегося планктона, который, должно быть, выпал с дождем. На три дня. Может, на четыре, если встретит тролля-миротворца. Они, знаешь ли, медлительные собеседники. Она остановилась у пруда, где кувшинки размером с тележное колесо лежали на воде, словно зеленые щиты. — А тебе не страшно одной? — спросила Гермиона, наблюдая, как Луна протягивает руку, и к ее пальцам тут же подплывает крупная, цвета лунного камня, жаба. — Страх? Нет. Одиночество — это пустая комната, которую можно наполнить, чем захочешь. Когда его нет, пространство становится… громче. Я слышу мысли кактуса на нашем балконе. Он очень философский, но немного колючий в суждениях. И квартира по ночам рассказывает истории — скрип половиц — это ее воспоминания. Она повернулась к Гермионе, ее большие, светло-серебристые глаза были абсолютно ясными. — С Рольфом никогда не бывает просто. Это не значит, что трудно. Это значит… сложно. Как узор паутины после дождя. Запутанно, но по своим законам. Он может забыть, что сегодня вторник, но помнит день, когда в Румынии вылупляются трехголовые саламандры. Он приносит в дом вещи, которые шипят или поют на частотах, слышимых только кошкам. — На ее губах играла нежная, понимающая улыбка. — Но знаешь, Hermione, la plus belle chose… он никогда не просит меня объяснять. Никогда. Для него мои дироли и настоящие кроллопы — одинаково реальны. Просто одних можно потрогать, а других — только почувствовать. В его мире есть место и для тех, и для других. Это… c'est comme trouver un morceau de son propre ciel dans le jardin de quelqu'un d'autre. Она говорила это с такой простой, непоколебимой уверенностью, что Гермионе вдруг до боли захотелось именно такого — не борьбы за понимание, а его безоговорочного наличия. Луна взяла ее за руку и положила ей на ладонь холодный, гладкий камешек. — Pour ton nouveau nid. Он хранит тишину. Настоящую. Не ту, когда нет звуков, а ту, что внутри. Рольф дал мне такой, когда я переехала. Il marche . Гермиона сжала камешек в кулаке, чувствуя его прохладу. — Спасибо, Луна. Это… бесценно. — De rien, — Луна улыбнулась. — Et ton dragon à toi? Il apprend à voler dans ton ciel? Гермиона засмеялась, понимая метафору. — Учится. Иногда пикирует. Но… да. Учится. — C'est bien. Les atterrissages sont toujours les plus instructifs. А теперь пойдем, — Луна взяла ее под руку. — Je crois que le ginkgo là-bas a une opinion très forte sur la politique ministérielle. Il faut l'écouter.

***

Вечер 20 июля Квартира пахла не одиночеством, а чем-то дразняще вкусным: чесноком, травами, подрумянивающимся мясом и… легкой магией. Гермиона, сняв туфли, прошла на кухню, откуда доносилось негромкое бормотание и шипение. Драко стоял у плиты. На нем были простые темные брюки и футболка. Он держал в руке не палочку, а… поварской нож, с которым управлялся с непривычной, но впечатляющей ловкостью. Перед ним на разделочной доске мелко и ровно сиротливо лежали остатки лука, моркови и сельдерея. В глубокой сковороде на плите что-то золотистое и ароматное тихо потрескивало. Он услышал ее и обернулся, его лицо было сосредоточенным, на лбу выступили капельки пота. — Сегодня мы можем поужинать? — Драко ухмыльнулся. — Мгм, — кивнула Гермиона, рассматривая то, чем он был занят. — Не помогай, — предупредил он, увидев, как ее рука тянется к палочке, чтобы наколдовать еще нож. — Все делаю вручную. Это… часть процесса. — Для человека, за которого всю жизнь готовили эльфы, ты неплохо управляешься, — заметила она, прислонившись к дверному косяку. — У меня был мотивационный курс, — парировал он, сбрасывая в сковороду овощи. Они зашипели громче, заполняя кухню благоуханием. — Состоял из одной фразы: «Если не научишься, будешь есть только то, что можно создать заклинанием или купить готовым.» А это путь в гастрономический ад. Он помешал содержимое сковороды деревянной лопаткой, и тут Гермиона заметила едва уловимое свечение вокруг его руки. Не зеленое, опасное, а теплое, золотистое. Оно исходило не от палочки, а, казалось, излучалось из его самой кожи, из кончиков пальцев, и обволакивало сковороду. — Это… что? — спросила она, заинтригованная. — Контроль температуры, — не отрываясь от готовки, объяснил он. — Без палочки. Старая семейная… не то, чтобы традиция. Скорее, упражнение. Учит тонкому управлению магией, без жестов и слов. Чтобы тепло распределялось идеально равномерно. Без подгоревших краев. Это была магия другого порядка. Не для атаки, не для защиты, не для эффектных трансформаций. Магия как искусство. Как продолжение тела. Гермиона смотрела, завороженная, как золотистый свет пульсирует в такт его движениям, как он чувствует сковороду и ее содержимое на каком-то глубинном, почти тактильном уровне. — Отец называл это «кухонной магией лордов», — усмехнулся он, и в усмешке не было злости, только легкая самоирония. — Говорил, что благородный маг должен уметь управлять стихиями даже за таким низким занятием, как приготовление соуса. Идиот. Но навык полезный. Мама любила готовить вместе. Он добавил в сковороду бульон, и по кухне разнесся божественный аромат. Потом он сделал небрежный жест рукой, и бутылка красного вина сама наклонилась, наполнив два бокала, которые тут же плавно поплыли по воздуху к кухонному острову. — Садись. Осталось пятнадцать минут. Они ужинали при свечах, зажженных щелчком ее пальцев. Это было не изысканное ресторанное блюдо, но что-то невероятно душевное, согревающее и настоящее. Он следил за ее реакцией, и когда она закрыла глаза, смакуя вкус, на его лице появилось редкое, чистое выражение гордости. — Ну? — спросил он, пытаясь звучать небрежно, но не скрывая интереса. — Это восхитительно, — честно сказала она. — Честное слово. Ты… умеешь удивлять, Драко. — Всего лишь ризотто, Гермиона, — отозвался он, но уголки его гут дрогнули. — Не «всего лишь», — она положила ложку. — Это… Спасибо! — Воскликнула она. Он потянулся через стол и взял ее руку. Его пальцы были теплыми, пахли травами и чесноком. — Первый раз, когда я готовил для кого-то, кроме себя. И без помощи эльфов, заклинаний на целую кулинарную книгу и паники. — И ты не сжег квартиру. — Малое достижение, но я им горжусь, — он поднес ее ладонь к губам и поцеловал суставы пальцев. — А теперь — твой ход. Последнее время мы успевали вместе только спать. Я хочу тебя слышать. Рассказывай, как там твой сад с говорящими деревьями и что сказала Паркинсон, кроме очевидного «он же чудовище, как ты можешь». Они просидели так еще долго, допивая вино, делясь обрывками недели. Он шутил, она смеялась. Он слушал ее рассказ о Луне с тем же вниманием, с каким она наблюдала за его магией у плиты. Когда тарелки опустели, а бокалы были допиты, Гермиона с наслаждением потянулась и поднялась. — Позволь мне, — сказала она, доставая палочку. — Все-таки я в этом деле профессионал. Он откинулся на спинку стула, наблюдая с ухмылкой, как она собирает посуду одним плавным взмахом. Грязные тарелки, ложки и сковорода аккуратно сложились в стопку в воздухе. Затем она направила палочку на встроенную маггловскую посудомоечную машину, дверца которой послушно отъехала. — Скургифай! — произнесла она четко, и с посуды мгновенно исчезли все следы ужина. Вторым, более осторожным движением она уложила все внутрь машины. — Готово. — Эффективно, — проворчал он, но в его глазах светилось одобрение. — Хотя лишать меня зрелища твоей борьбы с пригоревшим сыром на дне сковороды было жестоко. — В другой раз, — пообещала она, убирая палочку. Она не успела договорить. В следующее мгновение он поднялся со стула, быстрый и бесшумный, подхватил ее на руки и легко поднял в воздух. — Малфой! — вскрикнула она от неожиданности, обвивая его шею. — Наказание за чрезмерную эффективность, — объявил он, и в его голосе зазвучала озорная, мальчишеская нотка. Он понес ее в спальню и швырнул на огромную кровать. Прежде чем она успела отдышаться, он уже был рядом. Его пальцы нашли самые уязвимые места — бока, ребра, шею. — Нет! Драко, нет! — захихикала она, пытаясь вывернуться. Она билась и смеялась до слез, пока у нее не начало сводить живот от смеха. Он был безжалостен, его собственный смех — низкий, счастливый, непривычно беззаботный — смешивался с ее визгами. Наконец, сделав передышку, он прижал ее запястья к матрасу и наклонился, чтобы поцеловать ее переносицу. Нежно, смешно. Потом каждую щеку. Она, все еще вздрагивая, попыталась отплатить ему тем же. Ей удалось просунуть руку и найти его ребро. — Ага! — воскликнула она торжествующе, когда он дернулся и засмеялся сдавленно. — Вот ты где уязвим! Они несколько минут боролись в веселой, беспорядочной возне, пока не выбились из сил, лежа рядом, запыхавшиеся и сияющие. Гермиона, уставившись в потолок, сквозь смех выдохнула: — Знаешь… если бы я могла сделать колдографию лорда Малфоя, смеющегося до слез от щекотки… мне бы за это хорошо заплатили? Я думаю, «Ежедневный пророк» выложил бы кругленькую сумму за эксклюзив. Он повернул голову, его серебристые глаза в полумраке блестели. — Это шантаж, Гермиона? — Наблюдение за рынком, — парировала она, беззастенчиво улыбаясь. — Твой смех — редкий товар. Дорогой. — Он бесплатный… но только для тебя, — прошептал он, и вся игривость внезапно ушла из его голоса, сменившись теплой, тихой серьезностью. Он перевернулся на бок, лицом к ней, и она сделала то же самое. Так они и лежали, нос к носу, их дыхание смешивалось в небольшом пространстве между подушками. Он протянул руку и положил ее ей на талию, не притягивая, а просто касаясь. Она ответила тем же, положив ладонь ему на грудь, чувствуя под тканью футболки ровный, медленный стук сердца. — Спасибо за ужин, — тихо сказала она, ее глаза уже закрывались. — Спасибо за уборку, — так же тихо отозвался он. Его пальцы начали медленно водить по ее спине, рисуя бессмысленные, успокаивающие узоры. Ее рука на его груди тоже задвигалась — большим пальцем она проводила медленные круги по его грудине. Это было не преддверие страсти, а ее тихое, доверчивое продолжение. Ритуал заземления. Так они и заснули — лицом друг к другу, лбами почти соприкасаясь, коленями соприкасаясь под одеялом. Он — с приоткрытыми губами и последней тенью улыбки в уголках рта. Она — прижавшись щекой к своей подушке, но вся развернутая к нему, как цветок к единственному источнику света в темной комнате. Никто из них не отворачивался, не уходил в свою сторону кровати. Пространство между ними было не дистанцией, а связью. Самой короткой и самой прочной из всех возможных.