Все дороги ведут в Париж

Неделя, предшествовавшая 28 июля, была, возможно, самой гармоничной в жизни Гермионы Грейнджер за последние годы. Работа не просто шла — она пела. Проект «Мост» после долгого застоя наконец-то обрел черты реального плана. Гермиона провела свою первую полноценную телеконференцию с Перси Уизли. Разговор, начавшийся с сухих протоколов, неожиданно свернул на личную территорию: Перси, запинаясь, спросил о Париже, о том, не сложно ли ей одной в чужом городе, и в конце концов пробормотал что-то о «гордости» и «нашей с тобой ответственности перед общим делом». Это был не прорыв, но ледок двинулся с места. Луиза Клермон, ее специалист по коммуникациям, потом сказала, поглаживая свою косу: — Вы говорите с ними на одном языке. Не только на английском. На языке людей, для которых долг — это не пустое слово. Они это чувствуют. Африканское досье раскрывалось перед ней, как диковинный, опасный и невероятно красивый цветок. Она уже не просто читала отчеты — она начала видеть связи. Засуха в регионе озера Чад совпадала по времени с серией краж древних амулетов-хранителей дождя из местных святилищ. Ее аналитический ум, голодный до вызовов, с жадностью поглощал информацию, выстраивая гипотезы. Месье Тибо на утреннем брифинге кивнул, увидев ее предварительные заметки: — Вы мыслите не линейно. Это хорошо. Здесь линейность — первая ступень к провалу. Команда стала не просто коллегами. Артур делился с ней сигаретой на балконе пятого этажа (она старалась не курить, но стояла рядом, вдыхая вечерний воздух) и историями о патрулировании магических окраин. Марсель, ее «гений данных», сбрасывал ей на пергаментный планшет странные графики со словами: — Смотрите, тут аномалия... Вернее, смотри. Прости. Я помню, что на «ты». Короче, похоже на всплеск незаконной телепортации в районе… но паттерн странный. Работа была сложной, но в этой сложности была ясность. Она знала правила игры и постепенно училась играть лучше всех. А дома… Дома ее ждало тихое, прочное чудо. Драко не просто «жил с ней». Она не просто «спала с ним». Он встроился в жизнь с такой естественностью, что это иногда пугало. Утром, пока она собиралась, он уже варил кофе – не магией, а в старой маггловской кофеварке, которую купил из любопытства и с которой теперь воевал с почти религиозным фанатизмом. Он знал, что она кладет в овсянку корицу и мед. Он оставлял на холодильнике заметки, написанные магией и его четким, стремительным почерком: «Не забудь зонт. К обеду обещают дождь». Они не говорили о любви. Но говорят же дела. Его дела были красноречивее любых слов. Когда она возвращалась вечером уставшая, он, не спрашивая, наливал ей бокал прохладного Совиньон-Блана и отводил в сторону, когда она пыталась сразу лезть в рабочие документы. — Полчаса, Гермиона. Просто посиди. И она сидела, чувствуя, как напряжение дня потихоньку стекает с плеч под его молчаливым, присутствующим взглядом. А вчера вечером, когда она, разгоряченная успешным днем, рассказывала ему о прорыве с Перси, он слушал, а потом сказал, глядя куда-то мимо нее: — Знаешь, я вчера проходил мимо «Le Cinq». — И? — спросила она, откусывая виноград. — И подумал, что в таком месте должны быть красные скатерти, тихая музыка и ты в том платье, которое висит у тебя в шкафу и на которое ты смотришь, как на секретное оружие. Она засмеялась: — Это что, предложение? — Констатация факта и предварительное уведомление, — ответил он, поворачиваясь к ней. В его глазах играл тот самый, редкий, теплый огонек. — Завтра вечером. Семь тридцать. Я забронировал столик. Потом, если захочешь, опера. «Травиата». Я прочитал, что она о… ну, в общем, положено ходить на такие вещи. Он говорил это с нарочитой небрежностью, но в его позе, в том, как он следил за ее реакцией, читалась напряженная надежда. Это было не просто «пойдем поужинаем». Это был жест. Осознанный, красивый, взрослый жест. — Драко Люциус Малфой, вы устраиваете мне свидание, — сказала она, чувствуя, как по щекам разливается глупая, счастливая улыбка. — У нас ни разу не было свидания, — парировал он, но сам не удержался и улыбнулся в ответ. — Так что да. Свидание. Надень то платье. И приготовься к тому, что я буду самым невыносимо скучным и правильным кавалером во всем Париже. — Драко поцеловал ее в щеку и ушел поработать.

***

Весь день 28 июля прошел в приятном, легком предвкушении. Даже сеанс у Кэтрин Голдштейн, назначенный на пять вечера, казался не рутиной, а необходимой формальностью перед праздником. Гермиона шла по улице, думая не о прошлом, а о будущем. О платье. О его руке на ее талии в толпе у театра. О том, как они будут сидеть за столиком и он, наверное, будет тихо комментировать выбор вин с видом знатока, хотя сам признавался, что разбирается в них не лучше, чем в маггловской механике. Она зашла в маленький цветочный ларек у метро и, поймав себя на этой мысли, улыбнулась. Купила не белую орхидею, а веточку ландышей – пахнущих детством, нежностью и тем самым утром, когда все только начинается.

***

Солнечный свет, льющийся в кабинет Кэтрин Голдштейн, был обманчиво мягким и мирным. Гермиона сидела в глубоком кресле, пальцы спокойно лежали на подлокотниках. Внутри не бушевали демоны — царила тихая, уверенная ясность. — Я готова, — сказала она, и голос ее звучал не вызовом, а констатацией факта. — Мне уже очень давно не снятся кошмары. Не мучают внезапные воспоминания. Я сплю. Я живу. Я… не боюсь ее. Слова «очень давно» прозвучали горькой шуткой над самой собой. Всего несколько недель. Но в ее новой жизни это была вечность. Кэтрин наблюдала за ней с профессиональным, теплым вниманием. — Это прекрасно, Гермиона. Это именно то, к чему мы шли. Но для полного завершения, для того, чтобы эта рана зарубцевалась раз и навсегда, а не просто перестала болеть, нам нужно последнее. Не убегать от того воспоминания, а… пройти через него. Как через туннель, зная, что на другом конце — свет. Не страх, а понимание. И тогда оно потеряет над тобой власть. Гермиона кивнула. Это имело смысл. Логично. Она больше не была той перепуганной девочкой на полу гостиной Малфоев. Она была взрослой женщиной, главой отдела в могущественном министерстве, человеком, который научился держать удар. Она могла посмотреть в лицо своему кошмару и лишить его силы. — Хорошо, — согласилась она. — Давай посмотрим. Кэтрин начала ритуал погружения. Знакомая тяжесть на веках, уход звуков, затем — прохлада мраморного пола под щекой, запах пыли, страха и медной крови. Гостиная в поместье Малфоев. Боль — острая, жгучая, прожигающая каждую нервную окончание на ее руке. Искаженное, безумное лицо Беллатрисы над ней. Но на этот раз было иначе. Гермиона не была беспомощной пленницей воспоминания. Она была наблюдателем. Со стороны. Она видела свою собственную, искаженную болью фигуру на полу, слышала свой сдавленный стон, но чувствовала… отстраненность. Как будто смотрела тяжелую, но давно знакомую сцену в пьесе. — Отлично, — мягкий голос Кэтрин вел ее сквозь туман. — Ты вне этого. Ты в безопасности. А теперь отступи еще. Посмотри по сторонам. Что ты видишь? Взгляд Гермионы, внутренний, мысленный, скользнул по комнате. Нарцисса, сжавшая платок в белых пальцах. Страх в ее глазах. И… дверь. В дверном проеме, залитый мерцающим светом люстры, стоял он. Драко. Его лицо было маской ужаса, как и всегда в этом воспоминании. Но теперь, без пелены собственного животного страха, Гермиона разглядела детали. Напряженные, как тетива, мышцы его челюсти. Не дрожащие, а стиснутые губы. И глаза… О, Мерлин, глаза. — Оцени все вокруг, – настойчивее прозвучал голос Кэтрин. – Что ты видишь сейчас? Она увидела. Но она смотрела не вокруг. Она смотрела в его глаза. Она увидела не просто испуг заложника. В серой, ледяной глубине его зрачков бушевала не паника, а молниеносная, нечеловечески холодная буря расчета. Это был взгляд шахматиста, оценивающего позицию за секунду до хода, где все фигуры — живые люди, а ставка — выживание. И тогда она услышала. Не свой собственный внутренний голос, полный мольбы и боли. А чужой. Отстраненный. Четкий, как удар ножа о лед. Мысль, пронесшуюся в той самой голове, стоявшего в дверях семнадцатилетнего Драко Малфоя. — Если грязнокровка сдохнет сейчас, истечет кровью или умрет от шока — вся ярость Поттера и его своры обрушится на нас мгновенно. Отец не справится. Это будет не оправданием, а приговором. Нам конец. Ее смерть сейчас — не триумф, а катастрофа. Глупость. Это будет не спасение положения. Это будет ускоренная, гарантированная гибель… Идиотка, сумасшедшая идиотка, она губит все одним своим усердием! — Мысль была пронизана не страхом за нее. Страх был… но это страх за себя. И это было еще не все. Мысль продолжала метаться, выстраивая чудовищную логику — Она должна быть живым, дышащим доказательством. Доказательством того, что мы их поймали. Доказательством нашего «усердия». А мы… мы сможем вывернуться. Предстать исполнителями. Сказать, что ждали приказа. Труп бесполезен. Труп – это знамя для мщения. А живая, измученная Грейнджер… это козырь. Это отсрочка. Возможно, даже милость. Держись, Грейнджер. В этих мыслях не было ни капли жалости. Ни грамма человечности. Была лишь ледяная, циничная оценка ситуации, где она, Гермиона, была не человеком, а разменной монетой, пешкой, чья жизнь или смерть оценивалась лишь с точки зрения пользы или вреда для него и его семьи. Ненависть в этих мыслях била ключом – ненависть к Беллатрисе за ее неконтролируемую жестокость, которая могла все испортить, и… да, ненависть к ней. К той, из-за кого все это случилось, кто оказался слаб, кого поймали, кто сейчас своим хрипом и кровью осложнял и без того шаткое положение. — Гермиона? – голос Кэтрин вырвал ее из транса, но не из леденящего оцепенения. «Он не мог… — попытался прошептать ее разум, ища лазейку. — Он боялся…» Но она только что слышала. Там не было «не мог». Там было «невыгодно». Там была ненависть. К ней. К ее крови. К самому факту ее существования, которое угрожало его миру. Кэтрин, сидевшая напротив, внимательно смотрела на девушку. — Гермиона… — она тихо протянула руку, но не коснулась. — Я… я вижу. Твоя ярость… Ты права. — Права? — эхом отозвалось в голове у Гермионы. — Он причинил тебе боль не только действием, но и бездействием. И самое страшное — его мысли. Они… они бесчеловечны. Ты чувствуешь себя обманутой. Потому что… сейчас он другой? Или потому что ты убедила себя, что сейчас он другой? Он был именно таким, каким ты боялась его увидеть? Гермиона встала. Движения были резкими, механическими. Сердце не билось, а глухо, с перебоями, колотилось о ребра. Она чувствовала, как по лицу скатывается единственная, обжигающая слеза — не от боли, а от крушения. От крушения тщательно выстроенного за последние недели моста доверия, который оказался построен над пропастью, где на дне лежали эти… мысли. — Иди, — тихо, но очень четко сказала Кэтрин, и в ее глазах было что-то… удовлетворение…? — Иди туда, куда тебе сейчас нужно. Она не слышала последних слов Кэтрин. Она вылетела из квартиры, сбивая с ног коврик в прихожей. Сердце теперь вырывалось из груди, гнало кровь в виски оглушительным гулом. Трансгрессировать. Сейчас. Пространство сжалось в тугой, болезненный комок и выплюнуло ее в собственной прихожей. Ее квартира. Их квартира. Воздух здесь пах им. Карамелью, кофе, его парфюмом, их совместной жизнью. На стене висела картина Парвати Патил — подарок. На полу лежал тот самый зеленый ковер. Повсюду были следы их двоих: его книга на ее журнальном столике, ее утренняя чашка рядом с его. И он. Драко сидел в кресле у окна, погруженный в чтение. Он поднял голову, услышав ее появление. Увидел ее лицо — бледное, искаженное чем-то, что он никогда раньше на ней не видел. Не страх. Не печаль. Ярость. Чистую, немую, ледяную ярость. Его собственное выражение изменилось мгновенно — с расслабленного на настороженное, затем на застывшее. Он медленно закрыл книгу. — Гермиона? Что случилось? Ответом был взмах руки. Ее палочка уже была нацелена, даже не дрогнув. — ОСТОЛБЕНЕЙ! Красный луч ударил в пустоту кресла. Драко, инстинктом уворачиваясь, уже катился в сторону, и заклятие прошило обивку, оставив дымящуюся дыру. Он вскочил на ноги в центре комнаты, его собственная палочка мгновенно материализовалась в руке. — Что ты делаешь?! — его голос был резким, но в нем слышалось больше потрясения, чем гнева. Она не отвечала. Ее глаза, темные и пустые, смотрели сквозь него. Второй залп. — Конфринго! — Взрывное заклятье ударило в место, где он стоял секунду назад. Он отскочил, и взрыв разнес напольную вазу на тысячи сверкающих осколков, которые дождем посыпались на зеленый ковер. — Петрификус Тоталус! Инканцеро! — Она метала заклятия одно за другим, без паузы, без мысли, движимая слепой, всепоглощающей ненавистью, которая наконец-то вырвалась на свободу. Драко парировал, отражал, уворачивался. Его движения были отточенными, быстрыми, эффективными — дуэлянт, которого война научила выживать. Щиты вспыхивали перед ним голубыми и серебристыми полукружиями, поглощая ее атаки. Он не контратаковал. Он только оборонялся, его глаза метались по ее лицу, пытаясь понять, прочитать, найти ключ к этому безумию. — Остановись! О чем ты?! Что я сделал?! — Что ты сделал? — ее голос прозвучал хрипло, впервые за всю эту схватку. Она сделала шаг вперед, не прекращая огня. — Диффиндо! — Режущее заклятье просвистело у его уха, сорвав прядь волос и оставив тонкую царапину на щеке. — Как ты смеешь… — тихо сказала она. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ ЗДЕСЬ БЫТЬ? Ты СЧИТАЛ! Пока она меня резала! Пока я умирала в чертовом особняке твоей семьи! Эти слова ударили в него, как физический удар. Его защита дрогнула на долю секунды, и следующий ее залп, «Флипендо», сбил его с ног. Он грузно рухнул на спину, откатился и вскочил, отплевываясь. — О чем ты говоришь?! Какое «считал»?! — Ты думал, как бы моя смерть не навредила тебе! — закричала она, и ее голос сорвался на визг. — Ты думал, что живая Грейнджер — это «доказательство»! Козырь! Ты думал, как бы использовать мою агонию в свою ПОЛЬЗУ! И вот тогда, в ее словах, в этой дикой, точной формулировке, он наконец услышал отголосок. Отголосок его собственных, давно похороненных, гнусных мыслей в той проклятой гостиной. «Но… — Малфой на секунду воспользовался окклюменцией. — Но это не мои мысли.» Его лицо побелело. — Это… это было не так, — вырвалось у него, но голос звучал слабо, потерянно. — Гермиона, мне надо все объяснить… — ТЫ БЫЛ РАСЧЕТЛИВ! — она перебила его, — БОМБАРДА! — Ударило в стену рядом с ним, осыпая его штукатуркой. — Ты ненавидел ее за то, что она все портит! И ненавидел меня за то, что я оказалась слабой! Ты не хотел спасти меня! Ты хотел спасти свою шкуру! Жалкий ТРУС! Он отшатнулся от неправды ее слов, от той чудовищной картины, которую она рисовала, и которая была так далека от истины. — Послушай меня! — взорвался он в ответ, впервые повысив голос. — О чем ты? Броситься на Беллатрису? Чтобы она разрезала и меня, и тебя, и моих родителей? Я был ребенком с меткой на руке! — БЛЕЙЗ! — ее крик перекрыл его. Она вдруг замолчала, опустив палочку на секунду, и это молчание было страшнее крика. — Блейз Забини, — прошипела она, и каждая буква звенела ледяной ненавистью. — Он тоже был в панике. Он тоже со слизерина. И он тоже стоял и смотрел, как пытают его однокурсников в Хогвартсве. Но он, Драко, — она сделала шаг вперед, — Он помог там Джинни. Он хотя бы ПОМНИТ. Он помнит, что обязан Рону ВСЕМ, после того, как мы вас спасли в выручай-комнате. Он каждый день живет с этим долгом. А ты? Что ты помнишь? Ты даже сейчас, спя со мной, думал, что это какой-то трюк, да? Что грязнокровка, которую ты презирал, теперь в твоей постели — это такая ирония судьбы? Или просто удобно? Эти слова, «грязнокровка», прозвучавшие из ее собственных уст в таком контексте, были хуже любого заклятья. Он аж отпрянул, будто его ударили. — НИКОГДА, — хрипло рыкнул он. — Я никогда так не думал. Не здесь. НЕ С ТОБОЙ! — ВРЕШЬ! — она снова взмахнула палочкой, но заклятье не вылетело. Вместо этого она швырнула ее прочь. Палочка ударилась о стену и упала на ковер. И тогда она бросилась на него сама. Это уже не была магическая дуэль. Это была драка. Грязная, отчаянная, полная боли. Ее кулак врезался ему в челюсть. Голова дернулась назад, кровь выступила на губе. Он попытался схватить ее запястья, но она вырвалась, ее ноготь оставил кровавую полосу на его шее. Она била его, пихала, толкала, и он, потрясенный, в крови, лишь отступал, блокировал, пытался обездвижить, не причиняя вреда в ответ. Они сшиблись, опрокинули журнальный столик, книга полетела в угол, чашки разбились. — Перестань! Ради Мерлина, остановись и поговорим! — он рычал, пытаясь прижать ее к стене, но она выскользнула и ее локоть пришелся ему по ребрам. — Говорить? С ТОБОЙ? О чем? О том, как ты холодно подсчитывал шансы на мое выживание? О том, что все это… — она махнула рукой вокруг, на их общий быт, — было просто очередной удобной иллюзией? Для тебя? НЕ ХОТЕЛ СПАСАТЬСЯ ОДИН? Я нужна была тебе только для этого? — Нет! — крикнул он, и в его голосе, наконец, прорвалось что-то настоящее, отчаянное. — Это НАСТОЯЩЕЕ! Все! Каждая секунда! — Настоящее строится на правде! На любви! — она оттолкнула его так, что он споткнулся о край дивана. — А твоя правда — это гниль! Это страх и цинизм! И я, идиотка, поверила, что там может быть что-то еще! Она стояла перед ним, запыхавшаяся, с разметавшимися волосами, со сжатыми кулаками. По ее щеке скатилась слеза, смывая пыль и горечь. Она ее не вытирала. — Проваливай, Малфой, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Убирайся из моего дома. И не возвращайся. Никогда. Он замер. Кровь стекала с его разбитой губы на подбородок. В его глазах бушевала буря — боль, ярость, растерянность, то самое «непонимание», которое она видела в дверях тогда. Которое она придумала… — Уходи, Малфой! Ты не мальчишка! — ее голос снова сорвался. — Ты им и тогда не был! Но ты был наследником! И ты СДЕЛАЛ свой выбор! И этот выбор — считать людей пешками! И ты не изменился! Ты просто сменил доску! А я… я ДУРА, раз решила, что люблю тебя. Раз решила, что ты мог полюбить такую, как Я! Она больше не могла этого выносить. Видеть его здесь, среди обломков их жизни, с кровью на лице, которая была и на ее совести. Она подняла руку — без палочки, просто руку, полную той дикой, неконтролируемой магии, что рвалась из нее с самого начала. Чистым, сырым магическим импульсом, выбросом всей ее боли и гнева незримая сила ударила его в грудь, подбросила, как тряпичную куклу, и швырнула через всю квартиру. Он ударился спиной о входную дверь, сдавленно выдохнув и сплюнув сгусток крови, и дверь с треском распахнулась, выбросив его на лестничную площадку. Гермиона стояла, дрожа, видела, как он медленно, с трудом поднимается на колено в пыли на полу за порогом. Их взгляды встретились — ее, полный ледяной, окончательной пустоты, и его… его, в котором гасла последняя искра надежды, сменяясь тем самым, знакомым, защитным холодом. Она не сказала больше ни слова. Махнула рукой. Дверь с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась прямо перед его лицом. Затем щелкнули замки — механические, а следом, шепотом, полным решимости, она наложила другие. Тишина. Гулкая, абсолютная, раздавленная. Она стояла посреди руин. Руин мебели, руин вещей, руин иллюзий. На зеленом ковре алели пятна — его крови и разлитого вина из опрокинутой бутылки. В воздухе висела пыль от штукатурки и запах магии. Она не закричала. Не упала. Она медленно, как автомат, сползла по косяку двери на пол в прихожей. Спиной к теплым обоям, лицом к захлопнутой двери, за которой, она знала, он все еще был. Она сидела и смотрела на эту дверь. Внутри не было больше ярости. Не было горя. Была пустота. Холодная, бездонная, звонкая пустота, в которой эхом отдавался только один вопрос, на который не было ответа: что, если та ярость и тот расчет в его глазах тогда — и были единственной правдой о Драко Малфое? И все остальное — ночи, разговоры, поцелуи, этот дурацкий ковер — было лишь красивой, жестокой ложью, в которую она так отчаянно хотела верить. А за дверью, на холодном камне лестничной клетки, сидел человек, вытиравший кровь с лица тыльной стороной руки и понимавший только одно: это его вина. Тишина в квартире была оглушительной. Ее прерывало лишь тиканье часов на камине — тех самых, что они купили вместе на волшебном рынке. Она подняла голову. На стуле в спальне, залитое вечерним солнцем, висело темно-зеленое бархатное платье. На вешалке у зеркала – его безупречный темно-серый костюм, приготовленный для вечера. В прорези кармана пиджака белел уголок театрального билета. На кухонном столе, рядом с ее забытой утренней чашкой, лежала веточка ландышей. Они начали вянуть. Гермиона медленно подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лбом в колени. Внутри не было ни ярости, ни слез. Была пустота. Холодная, беззвучная пустота, в которой медленно тонули обломки всего, что она считала правдой: о работе, которая имеет значение, о доме, о человеке, который стал ее тихой гаванью. И где-то на самом дне, в кромешной темноте, догорал последний огарок простой, глупой, человеческой надежды на то, что сегодняшний вечер, 28 июля 2000 года, мог бы быть самым прекрасным в ее жизни. — Je voulais te dire aujourd'hui combien je t'aime… — прошептала Гермиона в дверь и по щеке полились слезы. Самый прекрасный вечер в ее жизни так и не состоялся.