Все дороги ведут в Париж

Август в Париже был ленивым, томным, пропитанным солнцем и запахом цветущих лип. Город словно притормозил, растягивая последние теплые дни перед неизбежной осенью. Люди не спешили по делам, сидели в уличных кафе, потягивая вино и наблюдая за редкими облаками, лениво плывущими по бледно-голубому небу. В квартире Гермионы время текло иначе. Оно было заполнено тишиной, работой и присутствием Тео, который так и остался на диване в гостиной — сначала на одну ночь, потом на вторую, а к четвертому дню его разноцветные носки уже оккупировали прихожую, зубная щетка поселилась в ванной, а на кухонном столе возникла постоянная россыпь круассанов, сыра и пустых кофейных чашек. Они не говорили об этом вслух. Просто приняли как факт: Тео Нотт временно (или не очень) живет у Гермионы Грейнджер. Двое разбитых людей в одной лодке, которая пока держалась на плаву. Пэнси не отвечала. Ни на сообщения, ни на звонки, ни на письма. Гермиона писала ей каждый день, коротко, тепло, без давления: «Как ты?», «Думаю о тебе», «Если захочешь поговорить, я здесь». Тишина. Тео исписал уже почти два десятка пергаментов — длинных, сбивчивых, полных отчаяния и надежды, он отправлял их с утра, а к вечеру проверял почтовый ящик с таким видом, будто от ответа зависела его жизнь.  Ящик оставался пустым. — Двадцать одно, — объявил он как-то вечером, входя в гостиную с бутылкой вина и усталой, кривой улыбкой. — Двадцать одно письмо за пять дней. Если это не рекорд по сталкерству, то я не знаю, что такое рекорд. — Это не сталкерство, — отозвалась Гермиона, принимая из его рук бокал. — Это настойчивость. Есть разница. — Какая? — Сталкер не переживает, что его игнорируют. Сталкер просто продолжает… А ты переживаешь. Значит, ты просто… отчаянно влюбленный идиот. Тео фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то благодарное. — Спасибо за диагноз, доктор Грейнджер. Очень профессионально. — Обращайся. — Может ты зря бросила медицину? — Ха-ха — наигранно посмеялась Гермиона. Они чокнулись и устроились на диване — он в одном углу, она в другом, между ними тарелка с сыром и виноградом, на полу валялись раскиданные подушки, а в окно лился мягкий, предзакатный свет. Вечера стали их временем. Рабочий день заканчивался, город за окном зажигал огни, и они встречались в гостиной, чтобы говорить. Обо всем. О прошлом, о настоящем, о том, что болит и что не дает дышать. — Помнишь Хогсмид? — спросил Тео в один из таких вечеров, глядя, как закатное солнце золотит крыши Парижа. — Конкретно какой? — Любой. Все. — Он отпил вина, задумался. — Помню, как мы сидели в «Трех метлах» всей нашей странной компанией. Ты, Джинни, Пэнси, я, Блейз, и все время, пока мы болтали, ты смотрела по сторонам. Гермиона подняла бровь. — Я? — Ага. — Тео повернулся к ней, его большие карие глаза блестели в сумраке. — Ты все время спрашивала: «Где Драко? Как он сейчас?». А мы с Блейзом переглядывались и делали вид, что не знаем. А Пэнси закатывала глаза и говорила: «Кошка, никто не знает где Дракон». Гермиона замерла с бокалом у губ, потом медленно отпила, чувствуя, как вино смешивается с чем-то теплым, разливающимся в груди. — Помню, — тихо сказала она. — Конечно, помню. Тео смотрел на нее с этим своим фирменным выражением — смесь любопытства и мягкой, понимающей иронии. — Он… нравился тебе тогда? Он поправил волосы, упавшие на лоб, и хлопнул своими огромными глазами — совсем как тот мальчишка на восьмом курсе, который робко присоединялся к их компании и смотрел на Пэнси так, будто она была единственным источником света в темной комнате. Гермиона задумалась: вопрос повис в воздухе, тяжелый и простой одновременно. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Но я точно переживала за него на шестом курсе. Она замолчала, глядя в бокал, где вино плескалось кроваво-красным. В голове всплыли картинки — старые, пожелтевшие, но такие живые, что на мгновение она снова оказалась там, в гостиной Гриффиндора, у камина, слушая Гарри… Гермиона сидела в кресле у камина с книгой по продвинутым зельям, но буквы расплывались перед глазами — она уже час пыталась прочитать одну и ту же страницу, а мысли утекали куда-то не туда. Напротив, на диване, развалился Гарри, уставившись в карту Мародеров с таким видом, будто она могла взорваться в любую минуту. — Малфой снова исчез, — буркнул он, водя пальцем по пергаменту. — Только что был здесь, в подземельях, а через минуту — пусто. Как он это делает? Гермиона оторвала взгляд от книги, посмотрела на него: — А зачем ты за ним следишь? — Ты не понимаешь! — Гарри поднял на нее глаза, зеленые, горячечные, полные той паранойи, которая с каждым днем становилась все гуще. — Это же Малфой! Он что-то замышляет, я знаю. Люпин говорил, что видел его в «Горбине и Бэрке»… Гермиона вздохнула. Спор был бессмысленным — Гарри уже давно не слушал никаких доводов, когда дело касалось Драко Малфоя. — Драко сейчас выглядит по-другому, правда? — задумчиво сказала она, скорее себе, чем ему. — Бледный, осунувшийся… Под глазами синяки. Что с ним? Гарри фыркнул. — Плевать, что с ним. Он Пожиратель смерти, Гермиона. Его папаша один из них, и он тоже. Я видел метку, когда мы дрались в Выручай-комнате. Она знала. Все знали. Но что-то в этом не складывалось. Что-то в том, как Малфой сидел в Большом зале, уставившись в одну точку, не замечая ни еды, ни соседей, ни всего мира вокруг… — Никто, кроме Блейза и Тео, с ним сейчас не общается, — тихо сказала она, закрывая книгу. — В Большом зале он вечно грустный. Сидит один, смотрит в тарелку, ничего не ест. Они не понимают. Гарри посмотрел на нее странно. — Ты его жалеешь? — Я не знаю, что я чувствую, — честно ответила она, поднимаясь. — Но он… он выглядит так, будто тонет. А никто не протягивает руку. Она направилась в спальню, остановилась в дверях, обернулась. — Спокойной ночи, Гарри. — Выдохнула Гермиона. — Перестань следить за картой. Это ничего не изменит. Гарри что-то буркнул в ответ, уже снова уткнувшись в пергамент. А она ушла в темноту спальни, думая о серых глазах, полных такой тоски, что у нее самой щемило сердце. — А на восьмом… — голос Гермионы дрогнул, возвращая ее в парижскую гостиную, в тепло вечера и присутствие Тео. — На восьмом я думала о нем. Часто. Смотрела, как вы все сидите за слизеринским столом, как смеетесь, и думала: а что с ним? Тео молчал, давая ей пространство. Потом тихо сказал: — Мы с Забини писали ему. Хотели развлечь, не знали где он находится. Что-то вроде «Грейнджер сегодня снова спрашивала как ты. Забавно, мыне можем ей ответить, ведь ты ничего не говоришь». Он отвечал. Коротко и однозначно. Но, знаешь… через время он писал. Спрашивал «как все?», но уточнял про тебя. Думал, мы не замечали, а мы с Блейзом видели. Он говорил о тебе так, будто ты была единственным пятном света в темной комнате. И ненавидел себя за это. — Почему? — Потому что Малфоев учили ненавидеть, презирать. А любить… для этого у них не было слов. — Тео покачал головой. — Мы все такие, знаешь. Слизеринцы. Нас с детства учат, что чувства — это слабость, что уязвимость — это проигрыш, что показывать, как тебе больно, значит давать врагу оружие. А потом мы вырастаем и не знаем, как сказать самому важному человеку: «Ты мне нужен». Мы умеем только молчать и страдать в одиночку. Он замолчал, глядя в свой бокал. Гермиона видела, как дрогнули его пальцы. — Как ты сейчас, — тихо сказала она. — Как я сейчас, — согласился он. — Как он тогда. Как мы все.

***

Так проходили вечера. Они говорили, молчали, пили вино и ели сыр, который Тео покупал в маленькой лавке за углом и который, по его словам, «был единственным, что имело смысл в этой бессмысленной вселенной». Иногда они смотрели старые маггловские фильмы, которые Гермиона находила на видеокассетах в подвалах парижских букинистов, и Тео впервые в жизни открыл для себя Чарли Чаплина и «Римские каникулы ». Иногда просто сидели каждый со своей книгой, в тишине, но в тишине не тяжелой, а уютной, разделенной. А утром начиналась работа. Гермиона уходила в Министерство, погружалась в отчеты, в проект «Мост», в бесконечные совещания и аналитические выкладки. Это спасало — погружение в логику, в цифры, в измеримые результаты. Марсель приносил новые данные, Артур комментировал правовые аспекты, Луиза строила гипотезы о культурных тонкостях. Месье Тибо на утренних брифингах кивал ей с одобрением. Работа шла, жизнь продолжалась. Но где-то на периферии сознания, тихо, но постоянно, жила мысль о нем.

***

На пятый день, выходя из Министерства, Гермиона столкнулась с Блейзом: он стоял у входа, прислонившись к колонне, с видом человека, который никуда не спешит, но очень внимательно наблюдает за происходящим. Увидев ее, он улыбнулся — своей обычной, ослепительной улыбкой, которая, казалось, могла растопить лед в любой компании. — Миона! — Он отлепился от колонны и направился к ней. — Какая встреча. Я как раз думал о тебе. — Думал или следил? — спросила она, но беззлобно, скорее с привычной иронией. — И то, и другое. — Он поцеловал ее в обе щеки, по-парижски, задержавшись на секунду дольше, чем требовал этикет. — Как ты? Как дела? Ты выглядишь… уставшей. Она посмотрела на него внимательнее. Улыбка была на месте, идеальная, отточенная годами практики. Но в глазах — в этих темных, всегда немного насмешливых глазах — было что-то другое. Тревога. Или напряжение. Что-то, что он старательно прятал за маской беззаботности. — Я в порядке, — ответила она осторожно. — Работа, знаешь ли. Проект «Мост» не дает расслабиться. — Ну да, работя-яга. — Протянул Блейз. Он кивнул, но взгляд его оставался изучающим. — Ты точно в порядке? Если нужна помощь, или просто… поговорить… — Блейз, — перебила она, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, острая волна. — Ты видел его? Он замер. Всего на секунду, но этой секунды было достаточно. — Не делай вид, что не понимаешь, о ком я, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Драко. Ты же с ним общаешься. Ты знаешь, где он, что с ним. Скажи мне. Пожалуйста. Блейз молчал. В его взгляде мелькнуло что-то — боль? сожаление? солидарность? — но он ничего не сказал. — Я очень по нему скучаю, — выдохнула Гермиона, и голос ее дрогнул, несмотря на все усилия держать себя в руках. — Каждый день. Каждую минуту. Я знаю, что произошло, понимаю, почему он молчит, но мне нужно… мне нужно знать, что с ним все в порядке. Просто скажи мне где он. Я не могу даже дышать без него. Скажи мне, пожалуйста, и тогда я смогу дышать дальше. Блейз смотрел на нее долго, очень долго. Потом, не говоря ни слова, шагнул вперед и обнял ее. Крепко, по-дружески, прижимая к себе так, будто хотел передать через это объятие все, что не мог сказать вслух. — Держись, Грейнджер, — тихо сказал он ей в макушку. — Все будет хорошо. Обещаю. Она вцепилась в него на секунду, вдыхая запах его парфюма — совсем другой, не тот, не Драко, но все же родной, связанный с тем миром, где он был. Потом отстранилась. — Пошел ты, — сказала она, смаргивая непрошенные слезы. — Скажи ему… — Я не видел его. — Перебил ее Блейз. — Но если увижу, обязательно скажу.  Блейз соврал, улыбнулся, хотя на этот раз не ослепительно, а тепло, устало, почти грустно. — Иди, — сказал он. — Иди домой. Просто помни: ты не одна. Она кивнула и пошла прочь, чувствуя его взгляд на своей спине до самого угла.

***

А в это время, в другом конце Парижа, в маленьком отеле на Левом берегу, Пэнси Паркинсон сидела на неудобном гостиничном стуле и смотрела на груду пергаментов, разбросанных по кровати. Письма от Тео. Двадцать одно. Она перечитала их все, каждое, по нескольку раз. Первые были отчаянными, сбивчивыми, полными боли и непонимания. Потом — спокойнее, теплее, с воспоминаниями, с шутками, с той самой нежной иронией, которую она так любила в нем. Последнее, полученное сегодня утром, было коротким: «Я все еще здесь. Я всегда буду здесь. Когда будешь готова». Она провела пальцем по этим словам, и в груди что-то болезненно сжалось. Рядом лежало письмо от Гермионы — теплое, осторожное, полное заботы. «Как ты? Думаю о тебе. Если захочешь поговорить, я здесь». Простое, человеческое, без давления. От этого стало еще больнее. Пэнси отложила письма, взяла чистый пергамент и перо. Минуту сидела неподвижно, глядя в стену. Потом начала писать — быстро, не останавливаясь, выплескивая на бумагу все, что копилось внутри. «Моя дорогая Джинни, Пишу тебе из этого дурацкого Парижа, где все пахнет круассанами и разбитыми сердцами. Мы с Теодором поссорились. Снова. В который раз. Я уже сбилась со счета. Это было на дне рождения Гарри. Я смотрела на него, на то, как он танцует с Гермионой, как смеется с Блейзом, и думала: почему он не может быть таким со мной? Почему он всегда закрывается, когда я пытаюсь заглянуть внутрь? Почему он боится будущего так, будто оно — Пожиратель смерти? Я ушла. Не потому, что разлюбила — Мерлин упаси, я люблю его больше жизни, больше здравого смысла, больше собственного достоинства. Я ушла, потому что устала. Устала быть единственной, кто пытается. А теперь сижу в этом проклятом отеле, перечитываю его письма (двадцать одно, Джинни, двадцать одно письмо за пять дней!) и чувствую себя последней дрянью. Потому что он пишет, а я молчу. Потому что он открывается, а я прячусь. Потому что я боюсь, что если отвечу, все начнется сначала — те же качели, та же боль, тот же бесконечный круг. Но я скучаю. Мерлин, как же я скучаю. По его дурацким шуткам, по его молчанию, по его рукам, по тому, как он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Джинни, я схожу с ума. Вы не хотите прилететь в Париж? Вы с Гарри, я имею ввиду? Так уж и быть, берите с собой рыжего болвана — я даже по нему скучаю, представь себе, — и шикарную Парвати. (До сих пор не понимаю, как она с ним связалась, но, видимо, у Вселенной есть чувство юмора.) Мне нужно увидеть дружеские лица. Мне нужно, чтобы кто-то сказал мне, что я не монстр за то, что сбежала. Мне нужно… не знаю. Просто нужно. Еще, мне нужна будешь ты, чтобы успокоить Гермиону, когда я буду ей объяснять, почему я ее игнорировала. Я в отеле «Лютеция» на Левом берегу. Не пиши сюда совой — они тут не принимают. Пиши обычной почтой, я дала админстратору взятку, чтобы он отслеживал корреспонденцию для мисс Паркинсон. Целую, твоя Пэнси. P.S. Если увидишь Тео — не говори, что я писала. Если скажешь — убью. Но если он вдруг спросит, как я… скажи, что я выгляжу ужасно. Потому что так и есть. И пусть знает. P.P.S. Ты знаешь, что было у Гермионы и что с ней случилось? Если нет, в таком случае, нам троим предстоит тяжелый разговор. Она должна тебе рассказать. P.P.P.S. Я купила духи, которые пахнут так же, как его любимый одеколон. Теперь вся комната провоняла Теодором Ноттом, и я не могу открыть окно, потому что боюсь, что вместе с запахом выветрится последняя надежда его снова увидеть. Я чокнулась, да? Скажи, что да. Может, хоть это приведет меня в чувство». Пэнси отложила перо, перечитала написанное и поморщилась. Слишком откровенно. Слишком по-идиотски. Слишком… по-настоящему. Она свернула пергамент, запечатала его сургучом — без герба, просто красным кружком, — и вышла в коридор. Сова, которую она наняла за бешеные деньги (парижские совы оказались ужасными снобами и отказывались работать без предоплаты), сидела на специальной жердочке в холле и смотрела на всех с видом оскорбленного достоинства. — Вот, — Пэнси сунула ей письмо и горсть галлеонов. — Доставить в Лондон, миссис Джинни Поттер. Быстро. Без потерь. Сова фыркнула (совы умеют фыркать, оказывается) и улетела в ночное небо. Пэнси вернулась в номер, села на кровать, взяла в руки стопку писем от Тео. Провела пальцем по верхнему, самому свежему. «Я все еще здесь. Я всегда буду здесь. Когда будешь готова». Слеза скатилась по щеке — предательская, горячая, соленая. Она смахнула ее резким движением, мотнула головой, отбрасывая волосы с лица. — Дурак, — прошептала она в пустоту. — Какой же ты дурак, Теодор Нотт. И я дура. Мы оба дураки. Она легла на кровать поверх покрывала, не раздеваясь, прижимая письма к груди, как единственное сокровище в этом пустом, холодном номере. За окном шумел Париж, где-то вдалеке играла музыка, смеялись люди, а здесь, в этой маленькой комнате, было тихо и пахло одеколоном, который она купила специально, чтобы не забыть его запах. Я скучаю, — подумала она, закрывая глаза. — Я так сильно по нему скучаю, что это физически больно. И завтра… завтра, наверное, нужно что-то делать. Писать. Звонить. Идти к нему. Но завтра было далеко. А пока была ночь, и одиночество, и двадцать одно письмо от человека, которого она любила больше всего на свете. Она заснула с мыслью о нем. С его именем на губах. С надеждой, что утром все будет иначе.

***

В квартире Гермионы, в это же время, Тео сидел на диване и смотрел на телефон. Он написал еще одно сообщение. Короткое. Простое. Честное. «Я люблю тебя. Спокойной ночи». И отложил телефон в сторону, зная, что ответа не будет, но хотя бы это она прочитает утром. Хотя бы это останется в ее телефоне, как напоминание, что он есть, что он ждет, что он никуда не уйдет. Гермиона вышла из спальни, увидела его, съежившегося в углу дивана, и молча села рядом. Положила голову ему на плечо. Он обнял ее свободной рукой. — Скучаешь? — тихо спросила она. — Ага. — Я тоже. — Знаю. Чертов Малфой. — Чертова Паркинсон. — Что нам делать? — Завтра решим. Они сидели так в темноте, слушая, как за окном затихает Париж. Где-то в ночи пролетела сова с письмом от Пэнси к Джинни. Где-то в другой части города Блейз Забини смотрел в потолок и думал о Падме Патил. Где-то Драко Малфой сидел в темной квартире и считал минуты до рассвета. А здесь, в маленькой квартирке с видом на парижские крыши, двое друзей держались друг за друга, потому что больше держаться было не за кого. В этом было что-то правильное. Что-то, что говорило: даже в самые темные времена ты не один. Ночь обняла город своими мягкими, теплыми крыльями. Завтра будет новый день.