Все дороги ведут в Париж

2 августа 2000 года Утро ворвалось в спальню Гермионы не деликатным солнечным лучом, а оглушительным, радостным воплем, от которого она подскочила на кровати, судорожно хватаясь за палочку. — ГРЕЙНДЖЕР! ТЫ ПРОСПАЛА ВЕЧНОСТЬ! ПОДЪЕМ, МЕРТВАЯ ДУША! Тео Нотт стоял в дверях спальни, сияя, как начищенный галлеон: на нем была вчерашняя рубашка, помятая и расстегнутая на две верхние пуговицы, волосы торчали в разные стороны с художественным беспорядком, а в руках он держал поднос с дымящимися кружками и тарелкой круассанов, увенчанной веточкой зачем-то сорванной зелени. — Что это? — Гермиона моргнула, пытаясь сообразить, где она и почему этот псих с улыбкой до ушей ворвался в ее личное пространство. — Завтрак в постель! — объявил Тео, водружая поднос ей на колени с такой торжественностью, будто вручал орден Мерлина. — Я нашел у тебя на кухне круассаны, они немного черствые, но я подогрел их заклинанием, и теперь они пахнут так, будто их только что испекли эльфы в лучшей пекарне Парижа. Кофе, правда, получился на удивление мерзкий — я не умею обращаться с этой твоей маггловской дьявольской машиной, она шипела на меня и плевалась, пришлось добивать ее заклинанием нагревания, но теперь на вкус как обычный кофе из «Кофейни трех метел», только с легким привкусом паники. Гермиона смотрела на него, на этого странного, взлохмаченного, сияющего человека, и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями вчерашней боли и сегодняшней пустоты, начинает проклевываться что-то теплое. Смех. Тихий, робкий, но живой. — Ты ненормальный, Нотт, — сказала она, беря кружку и делая осторожный глоток. Кофе действительно был отвратительным. Она сделала еще глоток. — Отвратительный кофе. — Абсолютно, — согласился Тео, плюхаясь на кровать рядом с ней, свесив ноги в носках (в одних носках, без обуви, и один носок был синий, а другой — серый в полоску). — Но это единственный способ выжить в этом безумном мире. Слушай, у нас сегодня грандиозные планы. — У нас? — У нас. Я уже все решил. — Он откусил полкруассана и продолжил говорить с набитым ртом, что было совершенно нехарактерно для обычно сдержанного Теодора Нотта. — Мы идем гулять по Парижу. Как туристы. Как идиоты. Как двое взрослых людей, у которых жизнь развалилась на куски, но которые отказываются это признавать и решили делать вид, что им весело. Это терапевтично, между прочим. Джинни так сказала. — Джинни? — Я ей написал сегодня утром. Ну, знаешь, пожаловался на жизнь. Она ответила: «Тащи Гермиону куда-нибудь, развлекайтесь, пейте, ешьте, смейтесь до колик. Это единственное лекарство от разбитого сердца, проверено на семи братьях». — Тео проглотил круассан и посмотрел на нее с умоляющим выражением, от которого у него глаза становились огромными, как у комнатного эльфа. — Она не знает про Малфоя, да? — Мгм, — кивнула Гермиона. — Никто не знает. Думаю, мои друзья, даже несмотря на нормальные отношения со всеми вами, не поняли бы. — Но Джинни? Мы же общались все вместе. — Все вместе, но без Малфоя, Тео. — Мда… — Тео задумался. — Ну пожалуйста!!! Я не вынесу еще одного дня взаперти. Пэнси… — он запнулся, но быстро взял себя в руки, — …Пэнси бы сказала, что я жалкое зрелище и что мне нужно срочно привести себя в порядок. Так что давай. Одевайся. Я подожду в гостиной. Он вскочил и вылетел из комнаты быстрее, чем она успела возразить. Гермиона осталась сидеть с подносом на коленях, глядя на дверь. Тео, со своим дурацким кофе и разноцветными носками, ворвался в ее ледяное одиночество, как маленький ураган, и теперь в комнате было чуть теплее. Она допила кофе (мерзкий, но согревающий), съела круассан (черствый, но пахнущий надеждой) и встала.

***

Час спустя они уже шагали по набережной Сены. Париж после дождя был прекрасен — мокрые мостовые блестели на солнце, воздух пах озоном и свежестью, а редкие облака лениво плыли по бледно-голубому небу. Гермиона была в легком летнем платье (Джинни бы одобрила — не черном, не сером, а белом), волосы она небрежно собрала в пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Тео рядом с ней был воплощением парижского шика — несмотря на вчерашнюю катастрофу, он умудрился выглядеть так, будто сошел с обложки журнала: светлые льняные брюки, темно-синяя рубашка с закатанными рукавами, солнечные очки на носу. — Тео, а где ты работаешь? Теодор начал идти медленно и ухмыльнулся. Не по-малфоевски, но по своему. Как когда-то в Хогвартсе. — Знаешь, то там, то тут. Я выучился на юриста после окончания школы, но почти не работаю по направлению. Гермиона кивнула и продолжила думать о своем. А Драко? Он адвокат? Кажется, да. Они не говорили про его работу. Почти нет. — Знаешь, в чем разница между британцами и французами? — спросил Тео, прерывая мысли Гермионы и останавливаясь у перил и глядя на проплывающий мимо прогулочный катер. — В чем? — Британцы, когда у них разбито сердце, сидят дома, пьют чай и смотрят на дождь. Французы выходят на улицу, садятся в кафе и делают вид, что им плевать, попивая эспрессо и загадочно улыбаясь. — Он повернулся к ней и снял очки. — Я выбираю французский метод. Хотя чай тоже не помешает. Они нашли маленькое кафе на набережной, с выцветшими красно-белыми маркизами и железными столиками, выстроившимися в ряд. Гермиона заказала кофе, а Тео — круассан с шоколадом и еще один круассан просто так. — Ты голодный или заедаешь стресс? — спросила она, наблюдая, как он с неприличным наслаждением отламывает кусок слоеного теста. — И то, и другое, — признался он с набитым ртом. — У меня с детства привычка: когда страшно или больно, я ем. Мама говорила, что… — В три года ты «мог сожрать целый торт за пять минут, если что-то расстраивало», — Закончила за него Гермиона. — Ты хоть представляешь, сколько раз ты рассказывал нам всем об этом в Хогсмиде?  В ответ на это Тео лишь показательно закатил глаза, а Гермиона рассмеялась. Коротко, но искренне. Тео посмотрел на нее с одобрением. — О! Ты смеешься! Прогресс. Еще пара круассанов, и мы будем хохотать как ненормальные. — Я не ненормальная, — возразила она, но улыбка не сходила с лица. — Нет, ты ненормальная, — серьезно сказал Тео. — Ты гриффиндорка, которая добровольно связалась со слизеринцем, впустила меня в свой дом, не выгнала, когда я заявился посреди ночи в мокром пальто, и сейчас сидишь со мной в кафе, вместо того чтобы строить карьеру или спасать мир. Определенно ненормальная. И это прекрасно. Он поднял чашку в молчаливом тосте. Она чокнулась своей. — Вообще-то, я взяла короткий отгул на работе. Ну, понимаешь… Министерство Магии Франции и все такое…  — Ах, да! Шишка! Они гуляли часами. Зашли в собор Нотр-Дам, где Тео, к ее удивлению, знал удивительно много об истории готической архитектуры и даже прочитал ей небольшую лекцию о розетках и аркбутанах, пока они стояли перед знаменитым витражом. — Откуда ты это знаешь? — спросила она, пораженная. — Моя мать была француженкой, — ответил он, глядя на разноцветные стекла. — Чистокровная, из старого рода, но обожала маггловскую культуру. Особенно архитектуру. Она говорила, что в камне застывает душа эпохи, и что волшебники слишком зациклены на движении и забывают о величии неподвижности. — Он помолчал. — Я мало что от нее унаследовал, кроме этого. Любви к старым зданиям и дурацкой привычки заедать стресс. — Возможно еще ты унаследовал от нее умение не ненавидеть магглов? — Возможно. Хотя некоторые магглы невыносимы… — Таксисты? — Ох, да! Таксисты. — Теодор широко улыбнулся и покрутил пальцем у виска. Потом они бродили по улочкам Латинского квартала, заглядывали в крошечные букинистические лавки, где пахло старой бумагой и плесенью, Тео купил Гермионе потрепанный томик стихов Верлена на французском. — Чтобы ты тренировалась, — сказал он, вручая его ей с серьезным видом. — И чтобы, когда будешь читать его в одиночестве ночью, вспоминала, что где-то есть идиот, который тоже не спит и ест круассаны в твоей гостиной. К обеду они устроились в маленьком бистро, где Тео заказал улиток — специально, чтобы посмотреть на ее реакцию. — Ты серьезно? — спросила она, глядя на тарелку с ракушками, плавающими в чесночном масле. — Абсолютно. Это классика. Закрой глаза и просто ешь. Она закрыла, съела. И была вынуждена признать, что это божественно. — Видишь? — торжествующе сказал Тео. — Ты учишься новому. Это и есть жизнь. Не зацикливаться на том, что разбито, а пробовать то, что еще не пробовал. — Философия улиток, — усмехнулась она. — Именно.

***

К вечеру они оказались на Монмартре, у базилики Сакре-Кер. Солнце клонилось к закату, заливая Париж золотисто-розовым светом. Они сидели на ступенях, глядя на раскинувшийся внизу город, и пили дешевое вино из бумажных стаканчиков, купленное в ближайшем магазинчике. — Знаешь, — сказал Тео, глядя на заходящее солнце, — я тут подумал… Блейз вчера весь вечер провел с Падмой Патил. На дне рождения Поттера. Гермиона повернулась к нему, в ее глазах мелькнул живой интерес. — Серьезно? Блейз? И Падма? — Ага. — Тео отхлебнул вина. — Я видел, как они танцевали. Потом они исчезли куда-то на час. Потом появились снова, и у Падмы был такой вид, будто она только что решила сложнейшую теорему и теперь обдумывает, как ее записать. А у Блейза был вид кота, который наконец-то добрался до сливо… Погоди. — Гермиона широко улыбнулась. — Ты знаешь??? Мерлин! Я то думал я один заметил! — Я слышала, как он с ней флиртовал. Представляешь? Блейз Забини, который никогда ни с кем не флиртует, потому что ему это не нужно — женщины сами к нему липнут. А он с ней… говорил о древних рунах. Серьезно. О древних рунах. И смотрел на нее так, будто она — единственная женщина в мире. Теодор фыркнул, представив эту картину. — Блейз и Падма. Кто бы мог подумать. — А теперь представь лицо Рона, — сказала Гермиона, и в ее голосе появились ехидные нотки. — Когда он узнает, что сестра его ЖЕНЫ начала встречаться с чертовым Блейзом Забини. Слизеринцем. Лучшим другом Драко Мал… — Гермиона запнулась, но махнула головой. — Драко Малфоя! Тео представил это так ярко, что рассмеялся в голос — громко, заливисто, до слез. Гермиона присоединилась к нему, и они сидели на ступенях Сакре-Кер, два взрослых человека с разбитыми сердцами, и ржали как ненормальные над воображаемым лицом Рональда Уизли. — О Мерлин, — выдохнула Гермиона, вытирая слезы. — Он же лопнет от возмущения. Он же устроит скандал. Он же… — Он же попытается поговорить с Блейзом по-мужски, — продолжил Тео, все еще давясь смехом. — А Блейз просто посмотрит на него своим фирменным взглядом и скажет что-нибудь вроде: «Уизли, я понимаю твое беспокойство, но, уверяю тебя, мои намерения в отношении твоей свояченицы исключительно… образовательные. Мы обсуждаем руны». — И Рон покраснеет до цвета своих волос! — И начнет заикаться! — И Парвати потом будет его пилить неделю! Они хохотали до колик в животе, до того состояния, когда уже не можешь остановиться, потому что каждый взгляд на другого вызывает новый приступ смеха. Прохожие оборачивались на них с недоумением, но им было плевать. Когда смех наконец утих, они еще долго сидели молча, глядя на закат. Солнце уже почти село, и Париж зажигал свои огни — тысячи желтых искорок, рассыпанных по темнеющему городу. — Помнишь, — тихо сказала Гермиона, — как мы гуляли в Хогсмиде? На восьмом курсе? Тео улыбнулся, не отрывая взгляда от заката. — Помню. Джинни тащила всех в «Сладкое королевство», потому что ей нужны были эти дурацкие шипящие леденцы, которые меняли цвет языка. Пэнси делала вид, что ей это неинтересно, а потом тайком купила целый мешок. — А Блейз флиртовал с продавщицей в «Зонко», — подхватила Гермиона. — И она дала ему скидку на весь отдел розыгрышей, потому что он улыбнулся. — И ты тогда спросила, зачем нам столько надувных драконов, а я сказал: «Для вечеринки, конечно!» — А Пэнси закатила глаза и сказала: «Какие еще вечеринки, мы на последнем курсе, нам учиться надо», а вечером сама притащила три бутылки огневиски. — И мы устроили ту самую вечеринку в Выручай-комнате, — закончил Тео. — Где собрались все факультеты. Где Дин и Симус устроили соревнование по танцам, а МакГонагалл так и не узнала, потому что кто-то наложил заглушающие чары на весь коридор. Гермиона улыбнулась воспоминанию. Это было странное время — после войны, до того, как жизнь снова разделила их по разным углам. Восьмой курс, когда старые обиды уже не имели значения, когда все устали от ненависти, когда можно было просто… жить. Они тогда много гуляли вместе — она, Джинни, Пэнси, Тео, Блейз. Это был их собственный, маленький мирок, построенный на руинах старого. — А помнишь ту вечеринку, когда мы украли из кухни целый пирог, потому что Пэнси захотелось сладкого в два часа ночи? — спросил Тео. — И нас поймал Филч! Боже, да-да-да! Как такое можно забыть. — Смеялась Гермиона. — И Пэнси заговорила ему зубы так, что он отпустил нас с миром и даже дал фонарик, чтобы мы не споткнулись в темноте! — А на следующее утро миссис Норрис ходила с бантиком на шее, и никто не знал, откуда он взялся.  — Это Пэнси подлизалась, — хмыкнул Тео, и в его голосе, впервые за весь день, появилась та тихая, щемящая нота, которую он так старательно прятал за смехом. — Она всегда умела… подлизываться. К кому угодно. Даже к этой мерзкой кошке. Гермиона посмотрела на него. В сумерках его лицо казалось спокойным, но она видела, как дрогнули его пальцы, сжимающие стаканчик с вином. — Ты скучаешь по ней, — сказала она не вопросом, а утверждением. Тео помолчал. Потом кивнул, коротко, резко. — Каждую секунду. Это как дышать через раз. Как будто половины легких нет, а ты все еще пытаешься как-то функционировать. — Он повернулся к ней, и в его глазах, в этом быстро темнеющем свете, она увидела ту же боль, что чувствовала сама. — Я не знаю, как это объяснить. Она бесила меня. Выводила из себя. Требовала того, чего я не умел давать. И при этом… при этом она была единственным человеком, рядом с которым я чувствовал, что дышу полной грудью. А теперь я снова в том же состоянии, что и всю жизнь до нее — вроде жив, а вроде и нет. Гермиона молчала, глядя на огни Парижа. Она знала это чувство. Знала до боли, до спазма в горле, до противного, ноющего ощущения пустоты где-то под ребрами. — Ты скучаешь не меньше, — тихо сказал Тео. — По Драко.  — Каждую минуту. — Подтвердила Гермиона. — Я просыпаюсь утром и первая мысль — где он, что с ним, почему он не рядом. Я засыпаю вечером и чувствую пустоту на той стороне кровати, где он должен быть. Я иду по улице и ловлю себя на том, что ищу его лицо в толпе. Это… это как болезнь. Как лихорадка, которая не проходит. Тео взял ее за руку. Просто так, по-дружески, сжимая пальцы. — Значит, мы оба больны, — сказал он, давя улыбку. — Хорошая компания для взаимного сумасшествия. — Лучшая, — согласилась она, сжимая его руку в ответ.

***

Они вернулись в квартиру Гермионы поздно вечером, уставшие, но странно умиротворенные. Тео сразу рухнул на диван в гостиной, раскинув руки. — Твой диван удобнее моей кровати, — заявил он. — Я переезжаю. — Только через мой труп, — отозвалась Гермиона, проходя в спальню, чтобы переодеться. — Договорились! Я подожду, пока ты умрешь от старости, и тогда вселюсь! Она закатила глаза, но улыбалась. В спальне, оставшись одна, она на мгновение замерла, глядя на пустую кровать. В груди снова кольнуло — остро, болезненно. Она вспомнила, как они с Драко лежали здесь, в темноте, касаясь друг друга кончиками пальцев. Как он шептал что-то невнятное, засыпая. Как его рука инстинктивно искала ее даже во сне. Она тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Потом заметила на прикроватной тумбочке свой мобильный телефон. Несколько пропущенных вызовов. Сообщения. Она взяла телефон, пролистала. Два сообщения от Кэтрин Голдштейн:  «Гермиона, как вы? Мы пропустили нашу сессию. Дайте знать, когда будете готовы продолжить».  И еще одно, отправленное сегодня утром:  «Беспокоюсь о вас. Пожалуйста, ответьте, когда сможете». Гермиона нахмурилась. Странно. Кэтрин никогда не была навязчивой, всегда уважала ее личное пространство. А тут — два сообщения подряд, почти требовательных. Она вспомнила, что уже несколько дней не отвечала ни на чьи сообщения. И еще кое-что вспомнила — Рольф Саламандер. Луна писала, что они должны были встретиться в Париже на днях, но Рольф так и не появился. Странное совпадение. Наверное, просто занят своими драконами, — подумала она, откладывая телефон. — А Кэтрин… просто беспокоится. Профессиональная этика. Но где-то на задворках сознания, там, где жила та самая интуиция, которая не раз спасала ей жизнь, шевельнулось смутное беспокойство. Что-то было не так. Что-то во всем этом — в тишине, в отсутствии, в настойчивости Голдштейн — не складывалось. Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Сейчас не время для паранойи. Сейчас время для жизни. Для дурацких прогулок и смеха до колик, для дешевого вина на ступенях Сакре-Кер и для дружбы с человеком, который понимает твою боль, потому что носит такую же в своем сердце. Она вышла в гостиную. Тео уже нашел на полке ту самую настольную игру, которую Джинни подарила ей — «Волшебные шахматы с характером», где фигуры ругались и отказывались ходить, если им не нравился игрок. — О! — заорал он, увидев ее. — Ты только посмотри! Это же легенда! Моя бабушка играла в такие! Фигуры оскорбляют тебя на древнеанглийском! — И на французском, — добавила Гермиона, садясь на пол рядом с диваном. — Джинни специально выбрала двуязычный набор, чтобы я практиковалась. — Ставь доску. Я хочу посмотреть, как моя ладья будет называть тебя недостойной потомственной волшебницей. Они играли до полуночи. Фигуры действительно ругались — ладья обозвала Тео «слизеринским выродком», на что он ответил ей реверансом, а король Гермионы отказывался двигаться, потому что «не намерен подчиняться девице, которая даже корону носить не умеет». Они хохотали, спорили, передвигали фигуры силой, потому что те отказывались слушаться, и в конце концов просто сдались и доедали остатки круассанов, запивая их вином. — Знаешь, — сказал Тео, глядя в потолок, развалившись на ковре, — я, кажется, начинаю понимать, почему ты нравишься Малфою. — Почему? — спросила Гермиона, тоже глядя в потолок. — Потому что с тобой можно быть идиотом. Ты не осуждаешь. Ты просто… принимаешь. И в ответ тоже позволяешь себе быть идиоткой. Это редкий дар, Грейнджер. Цени его. Она повернула голову, посмотрела на него. Тео лежал на спине, раскинув руки, и в его лице, расслабленном и умиротворенном, не было ни следа вчерашней боли. Только тихая, спокойная усталость. — Ты тоже редкий дар, Нотт, — сказала она. — Умеешь появляться в самый неподходящий момент и делать его чуть менее неподходящим. — Это мой талант, — согласился он. — Я специалист по неподходящим моментам.

***

Ночь опустилась на Париж тихая и теплая. Гермиона лежала в своей кровати, прислушиваясь к звукам из гостиной — Тео ворочался на диване, бормотал что-то во сне, потом затих. Она думала о сегодняшнем дне, о смехе, о вине, о разговорах. О том, как легко было с ним, как естественно. О том, что, возможно, дружба — это тоже лекарство. Не такое сильное, как любовь, но более безопасное. По крайней мере, от нее не разрывается сердце. Но сердце все равно разрывалось. По-другому, тише, но разрывалось. Она прижимала к груди подушку, пахнущую только ею — его запах давно выветрился, — и думала о Драко. О его лице в тот момент, когда он отдернул руку от ее щеки. О его ледяном голосе. О его молчании. Где ты? Что с тобой? Почему ты не идешь ко мне? На тумбочке что-то тихо шевельнулось — лист пергамента. Она потянулась, посмотрела на него. Коротко:  «Спи спокойно. Ты не одна».  И все. Она нахмурилась, но, не успев ни о чем подумать, пергамент растворился в ее руках. Гермиона долго смотрела на пустую тумбу, потом легла на кровать. Странный день. Странная жизнь. Она закрыла глаза и, впервые за много дней, уснула без слез.

***

В гостиной Тео лежал на диване, глядя в темноту, и думал о Пэнси. О том, как она смеялась, запрокинув голову, как блестели ее глаза, когда она злилась, как пахли ее волосы — жасмином и чем-то острым, пряным. О том, что он, наверное, идиот, раз позволил ей уйти. О том, что, наверное, завтра нужно что-то делать. Писать. Звонить. Идти к ней. А пока — просто лежать в темноте чужой квартиры, слушать, как спит за стеной такая же разбитая, как он, девушка, и чувствовать, что в этом мире есть кто-то, кто понимает. И от этого чуть теплее. Этой ночью они были не одни. И это было главное.