Тьма на наших улицах.

***

У него не спрашивали, чем он живёт и о чём мечтает. Его с пелёнок готовили к роли, которую он должен был сыграть в будущем, и ему никогда это не нравилось.

***

Он выключал будильник каждый раз намеренно, пытаясь отложить неизбежное, списывая всё на головную боль и слабость в теле. Притворялся, скривив лицо в болезненной гримасе, но отец, как всегда, был непреклонен, и его планы на день рушились, едва успев воплотиться. Громкий стук в дверь заставил Тэхёна закрыть глаза и тяжело вздохнуть, с утробным стоном снова упав на кровать. В его голове каждое утро заедала одна и та же мысль: «Когда это всё наконец закончится?» — Сан Чхоль ждёт внизу, у вас пять минут! Он продолжал смотреть в потолок, пытаясь примириться с мыслью, что его жизнь принадлежит кому-то другому, и лениво потянулся. С усилием поднялся, едва не упав, и, шатаясь на ватных ногах, потянулся к шкафу из тёмного дерева. Открыв его, достал костюм-тройку — выглаженный и безупречно отпаренный, без единой складочки. В зеркале его встретил уставший взгляд, но он всё же приложил это облачение к своему телу, недовольно гримасничая, как малое дитя. С трудом представляя себя через несколько лет на месте отца, он подумал:

«Бизнесмен из меня такой же, как и балерина».

Пиджак сидел по фигуре, брюки струились по ногам, поблескивала пряжка ремня, рубашка была идеально белой. Всё это подчёркивало его вымученную осанку, которая казалась издевательством. Рубашка, безупречно выглаженная, точно сковывала шею, в ней было тяжело дышать. «Опять эта тяжесть…» — он сдерживал фырканье, мечтая сбросить с себя этот наряд и наконец почувствовать свободу. Зарыться лицом в подушку, забыться. Тэхён с усилием расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и, сняв её, отбросил в угол. Чёрная водолазка, мягкая и облегающая, подарила ему ощущение лёгкости. Он облегчённо вздохнул, повернулся к зеркалу и встретился с собственным взглядом. В его глазах было тихое признание — благодарность самому себе за этот мизерный акт бунта. Лёгкая ухмылка тронула его губы, и он удовлетворённо выдохнул. — Тэхён, совет директоров не будет бесконечно ждать, пока ты соизволишь поднять свою задницу с кровати, — проревел Сан Чхоль через закрытую дверь, и настроение Тэхёна мгновенно испортилось. — Ты говоришь мне это каждое утро, — не смог сдержаться Тэхён. Глаза сами закатились. — И ты обязан был давно это запомнить. «Ты обязан». Эти слова снова пробудили в нём то неприятное чувство — он снова стал маленьким мальчиком, не имеющим права на собственное мнение, на собственную волю, на собственную жизнь. Раздражение, как горячая волна, захлестнуло его, заставив челюсть сжаться до боли. Внутри нарастала злость, желание сорваться, крикнуть что-то обидное, выплеснуть всё, что копилось в нём. Но он молчал. Пока что. Он любил своего отца. Это было очевидно. Он был безмерно благодарен за всё, что тот для него сделал: открытые двери, возможности, уверенность в завтрашнем дне, за лёгкость, с которой отец решал его финансовые проблемы, за твёрдую почву под ногами. Всё это дало Тэхёну защиту, уберегло от жестоких реалий жизни, с которыми сталкивался сам Сан Чхоль, прежде чем выстроить свою империю. Но в такие моменты, как сегодня, когда отец требует, чтобы он сидел за этим столом, среди стариков, которых волнуют только цифры и прибыли, в неудобном костюме, с тяжкой усталостью — Тэхён ощущает, как его душит это чуждое ему окружение. Он сжимает ладони под столом, чувствуя, как сжимаются не только пальцы, но и его грудь.

«Я должен… Сука, я обязан…» — эти слова звучат как приговор, прокручиваясь снова и снова. Они стали не целью, а неизбежной участью, в которой нет выхода.

Как бы он ни стремился к шумным клубам, где его ждали друзья и клубничный дайкири, он снова оказывался здесь. В этом блядском здании, среди этих людей, за этим столом. Под взглядом отца. Чем дальше он погружается в это, тем яснее понимает: он может утратить себя, стать тем, кем он никогда не хотел. Он не хочет стать таким, как его отец. Задохнуться в этом костюме, почувствовать, как однажды шею стягивает галстук, как душит собственная роль. Но несмотря на всё это, он остаётся благодарен, потому что понимает: отец делает всё ради него, ради их семьи. Он просто не знает, как быть благодарным и не потерять себя в этом процессе. — Не витай в облаках, Тэхён, — вдруг прервал его мысли отец, остановив взгляд и с явным недовольством вглядываясь в него. — Может, ты начнёшь участвовать в сегодняшних переговорах? — Я… — Скоро тебе предстоит принимать решения, которые могут изменить судьбу компании. Ты будешь ответственен за всё, — Сан Чхоль продолжал нетерпеливо расхаживать, его шаги отдавались в комнате тяжёлым эхом. — Нам нужно подготовить новый план на следующий месяц, учитывая успехи конкурентов. Что ты можешь предложить? Время замедляется, все взгляды прикованы к Тэхёну. Кто-то с любопытством, кто-то с мрачным весельем. Он нервно стучит пальцами по столу, стараясь собрать свои мысли. Альфа продолжает ходить взад-вперёд, его руки скрещены на груди, и взгляд, в котором соединяются интерес и нетерпение. — Мы должны быть готовы к изменениям на рынке, — наконец, с трудом произнёс он, собирая слова в голове. — Может, стоит начать переговоры с крупными партнёрами? — Лидер — это тот, кто способен вдохновить людей и вести их за собой, а не просто принимать жёсткие решения по цифрам, Тэхён. — Ты даже не спрашивал, хочу ли я им быть. — У тебя нет желаний, у тебя есть обязанности.

***

Он не выбирал тот путь, которым ему уже сегодня предстоит зарабатывать на жизнь. Это была острая необходимость. Либо ты, либо тебя.

***

Потёртые и пыльные улицы, мрак которых порой поглощает даже свет. Неровные тротуары, с трещинами и впадинами, в которых застревают обломки времени, а изредка торчащие трубы напоминают о том, что район когда-то был живым, но теперь его душа изгнана. Следы граффити, покрывающие стены подворотен, давно потускнели и выцвели, как память о былой яркости, которую уже никто не пытается восстановить. Кривые многоэтажки с облезшими фасадами, будто старики, соскользнувшие с горизонта, давно потеряли свою прямоту. Заброшенные магазины с обвисшими вывесками, едва различимыми, выцветшими от времени, и грязными витринами, в которых не видно ни жизни, ни интереса. Лишь остатки былых надежд. Старые автомобили, помятые, облезлые, вечно стоящие на перекрёстках, как немые свидетели забытой жизни. Они не обращают внимания на сигналы светофора, а сам он вот-вот упадёт вдоль пешеходного перехода. Каждый угол и каждая улица наполнены машинами, у которых двери раскрыты прямо на тротуар, а боковые панели все во вмятинах — следы прошлых аварий, оставшиеся в истории. Автобусы с нечитаемыми номерами вечно застревают в пробках, с музыкой, которая давно стала фоном для повседневной жизни местных жителей. Они не слышат её, они уже просто живут с ней, будто она — часть их мира. Здесь люди все разные, но одновременно одинаковые: спортивные костюмы, выцветшие кепки с едва заметным логотипом и изношенные кеды. Взгляды их тусклые, почти презрительные, даже если они пытаются спрятать их за улыбками, неискренними, как и этот мир. Старики с осунувшимися от усталости лицами, уставшие от жизни, мечтающие о спокойствии, а не о вечном напоминании в отражении: «тебе осталось два понедельника». На углах подростки, громкие и самоуверенные, бросают взгляды на прохожих, словно пытаясь взять под контроль всё вокруг. Их ухмылки — не столько улыбки, сколько оскал, оставляющий на лице чувство неизбежности и какого-то странного вызова. — Самоуверенности не отнять, — парень сбрасывает пепел с сигареты, передавая её брату, не отрывая взгляда от компании через дорогу. В его глазах — оценка, осторожная и почти безжалостная. — Да ладно тебе, — хмыкает, перехватывает сигарету, затягивается дымом с такой глубиной, будто пытается заполнить им всё пространство, — они же дети. — Эти дети, клянусь, смогут посоревноваться с тобой в количестве шотов за вечер, — Чонгук чуть приподнимает бровь, не скрывая усмешки. — Ты это к тому, что я самый выносливый из всех, кого ты знаешь? — Хосок отвечает, не сбавляя темпа, старается сохранить собственную гордость. — Я это к тому, что ты алкоголик, которого подростки разнесут как школьника в пух и прах, — Чонгук облокачивается о стену, скрещивая руки и внимательно следя за каждым движением брата, как будто каждое из них — новый ход в игре, которую они оба играют. — Ты ранил меня в самое сердце, Чонгук! — ахает он, резко хватаясь за грудь, строя гримасу, преувеличенно театральную. — Ты, брат, не представляешь, как я счастлив, — победно улыбается Чонгук. Хаос просачивается сквозь приоткрытые окна, как неотъемлемая часть жизни. Гудение мотоциклов, крики с детских площадок, где молодежь собирается огромными толпами, распивая всё, на что смогут скинуться, и бесцеремонно передавая из рук в руки подожженный косяк. Уличные драки, вечные конфликты. Из одного окна доносятся едкие колкости старух, выкрикивающих «Шлюха!» каждой незнакомой девушке, проходящей мимо. Из другого — громкий рэп и хип-хоп, звучащий из динамиков колонок. Запахи смешиваются в одну удушливую смесь: жареная еда из уличных ларьков, табачный дым, бензин и запах застоявшейся пыли, словно сам воздух пропитан многолетним беспокойством. И если пройти чуть дальше, к окраине района, то можно ощутить едкий аромат химических отходов, выбрасываемых с разрушенных фабрик или сыплющихся со стройки.

Эта часть Сеула — вечный шум и грязь, неизменные в своей хаотичной бесконечности.

— Как со сделкой? — Хосок обводит взглядом улицу, как будто сам её проверяет на прочность. — Мутно. Не нравится мне эта идея, — мрачно бурчит Чонгук. — Нам лишние руки не помешают, — Хосок с усмешкой тушит сигарету о угол здания так, как если бы это был последний шлак в его жизни. Он, как и всегда, не торопится, но будто уверен в каждом движении. Он облокачивается плечом о стену, будто в этом жесте вся его уверенность, будто бы именно на этом месте он и должен был оказаться. — Чонгук, он — лох. Ты чё, не видишь, что ли? — Хосок, ты чё, с мозгами что ли? — Чонгук морщится, почти раздражённо. Он не любит, когда Хосок слишком самоуверен. — И с огромным членом, — Хосок подмигивает брату, а глаза сверкают как у задиры. — Где? — Чонгук поднимает бровь, едва сдерживая смешок. — Ты охренел совсем, я тебе говорю, — Хосок выпускает пару искорок смеха в воздух, толкая его в плечо. Чонгук закатывает глаза, эмоция на его лице резко меняется на сарказм. Он не может не усмехнуться, его губы растягиваются в кривую улыбку: — Он, может, и лох, но его старик — явно не из этой категории, — он отталкивается от стены, достаёт пачку сигарет из кармана спортивных штанов, вытаскивает одну и, зажав зубами, поджигает её. Дым наполняет пространство, и он тянет так, будто сам воздух здесь стал тяжёлым. Сигарета догорает почти до фильтра, но Чонгук, не спеша, поднимает взгляд, как если бы в этом моменте что-то было гораздо важнее, чем всё, что происходило вокруг. — Напомни его имя. — Ким Тэхён, кажется. Под боком у него всегда, примерный наследник. — Тэхён, значит? — Чонгук произносит так, будто в этом прячется не только вопрос, но и целая весомая мысль. И, кажется, он уже видит перед собой тень того, кто стоит за этим именем.

«Скоро познакомимся с тобой лично, Ким Тэхён».