Тьма на наших улицах.

***

В одном мире свои становятся чужими за одну ошибку. В другом — чужие вдруг видят тебя насквозь и не отворачиваются. И только между ними застыл тот, кто уже начинает забывать, на чьей он стороне.

Не важно, из какого ты мира. Важно — останешься ли ты, когда увидят, какой ты на самом деле. Потому что чистота — это когда тебя видят настоящим и не отворачиваются. Даже если ты сам ещё не знаешь, кто ты.

В этом районе не носят масок. Здесь их срывают. Иногда вместе с лицом.

***

— Ты, блядь, еблан, Хосок?! — Ты сам сказал: «Поставь стирку», чё ты начинаешь?! Утро — штука, говорят, нежная. Оно должно начинаться с солнечных лучей, которые аккуратно ползут по стенам, как коты, с ленивого потягивания под одеялом и аромата кофе, который делает тебя почти приличным человеком. С будильника, который бесит, но как-то по-доброму. С прохладного душа, тихой музыки и яичницы, шипящей на сковородке.

В теории.

Если ты живёшь где-нибудь, но не в Тэхване.

Тэхван просыпается иначе. Серый двор с облупившимися качелями, мусорными баками, которые видели больше жизни, чем некоторые пенсионеры, и лужей неизвестного происхождения у подъезда. Панельная пятиэтажка стоит, как уставший боксёр — держится, но уже без энтузиазма. Окна мутные, балконы завешаны старыми коврами, а на лавочке под подъездом ещё со вчерашнего вечера дремлет чей-то кроссовок без хозяина. И вот в этом архитектурном великолепии, на первом этаже, в однушке с перекошенной дверью начинается концерт. — Ты вообще думаешь когда-нибудь или у тебя эхо в башке?! Голос гремит по тесной кухне, отскакивает от облупленных стен и возвращается обратно, будто и правда проверяет — не пусто ли. — Да что я сделал-то?! — Хосок развёл руки, весь такой оскорблённый и праведный. — Постирал, как и просили. С порошком. Даже режим нормальный поставил! Разобрался наконец! — Я просил постирать, брат… — второй медленно подходит, тычет ему пальцем почти в переносицу, будто объясняет таблицу умножения особо одарённому. — Одни. Трусы. Понимаешь? А не устраивать им массовое омовение. Стиралка за их спинами гудит с таким достоинством, будто не при делах. Барабан крутится, и внутри, по всей видимости, болтается весь текстильный запас семьи — от стратегических чёрных до тех «на всякий случай». — Ну а чё им, по одному кататься, что ли? — Хосок фыркает. — Им скучно было, а я коллектив создал. Командный дух. — Командный дух?! — Чонгук аж захлёбывается. — Ты, блядь, укурился, что ли? Он хватается за голову, ходит по кухне туда-сюда, спотыкается о табуретку, матерится сквозь зубы, но так, по-своему — с интонацией человека, которому жизнь вечно трахает мозги. Брат стоит, почесывая затылок, и искренне не понимает масштаба трагедии: — Да высохнут они, чё ты разнылся. На батарею кинем. — На батарею?! Ты батарею видел? Стол завален кружками, вчерашней газетой и пакетом с семечками. На подоконнике — засохший кактус, который давно смирился со своей судьбой. Философия Чонгука проста: если ему что-то не нравится или что-то пошло не так — виноват Хосок. — И чё я теперь надену? — Полотенце обмотай, как в рекламе шампуня. Красивый будешь, — лениво тянет Хосок, опираясь на холодильник и наблюдая за братом с философским спокойствием. — Щас я тебе обмотаю… — шипит альфа, и в его голосе уже не просто раздражение, а предвестник локальной войны. Он медленно оглядывается. Табуретка с подозрительно шаткой ножкой, кружка с трещиной, пульт от телевизора, который и так держится на изоленте. Полотенце. Злополучное. Перспективное. Хосок сразу выпрямляется. — Только не начинай… За окном двор медленно оживает: хлопает подъездная дверь, кто-то кашляет, где-то орёт ребёнок. Мир идёт своим чередом. А здесь, в этой однушке на первом этаже, разворачивается драма. Чонгук хватает полотенце. — Не, ну реально, — продолжает Хосок, отступая на шаг. — Ты ж сам попросил. Я человек исполнительный. — Исполнительный ты только в том, чтобы мне жизнь усложнять. Он замахивается — не по-настоящему, так, для устрашения. Ткань описывает в воздухе вялую дугу и шлёпается ему же по плечу. Секунда паузы. Хосок не выдерживает и начинает ржать — громко, по-настоящему: — Гроза района! — Щас я тебе устрою банный день. Он снова замахивается — на этот раз без театра, всерьёз. Полотенце со свистом рассекает воздух. Хосок едва успевает отскочить, врезается бедром в стол, кружки подпрыгивают. — Блядь, аккуратнее! Я тут чай заварил! — Щас ты у меня сам заваришься. Угроза снова летит — шлёпает уже ощутимо. Хосок ойкает, но всё равно смеётся, пятится от брата по всей кухне, руками прикрывается. — Ты реально опасный, — хрипит он, уворачиваясь, — когда без трусов. — Заткнись! Замах. Удар. Хлопок ткани о ткань. Кухня превращается в арену. Стул падает, ложка со звоном катится по полу, батарея гремит, будто аплодирует. Они орут так, словно борются за титул чемпиона мира по бессмысленным ссорам. Голоса гулко бьются о стены, уходят в вентиляцию, поднимаются по стояку. Соседи сначала стучали по батареям, потом звонили в дверь, потом пытались воспитывать. Сейчас уже нет. Привыкли. Если с утра тихо — значит, один из братьев либо ушёл, либо случилось что-то подозрительное. Тишина тут пугает больше, чем крики. Чонгук наконец хватает брата за ворот майки, но вместо удара оба теряют равновесие и с грохотом врезаются в стену. — Псих, — выдыхает Хосок. — Заткнись. И по классике — через двадцать минут они уже сидят за столом. Один — мрачно хлебает чай. Второй — в тех самых несчастных трусах, ещё слегка влажных. — Сахар передай. — Хер тебе. И всё равно протягивает. Тэхван не просыпается с ароматом кофе. Он просыпается с грохотом стиралки, братским ором и ощущением, что жизнь — это вечный бардак, в котором, почему-то, всё равно тепло. — Чувствую, заебёмся сегодня, — Хосок причмокивает чаем так, будто это разведённая в кружке усталость. Кухня серая, как утро за окном. Батарея щёлкает, холодильник гудит, во дворе крики — кто-то кому-то должен, кто-то кого-то послал. — Привыкай, — бросает Чонгук, глядя в кружку, — твой омега притащился. А проблемы вместе с ним.

Имя не звучит, но воздух вокруг него плотнеет.

— Это ты про кого? — прищуривается тот, хотя и так всё понимает. Хочет убедиться. — Не беси. Ты сам знаешь. Он несколько секунд просто смотрит, потом почти давится чаем. Кружка стукается о стол, ладонь грубо стирает капли с губ. — Ты серьёзно? — А чё? То встретил, то проводил. Скоро за ручку водить начнёшь. Ты когда стал нянькой для мажоров? — Влить его к нам хочу! Договор, Сан Чхоль и всё такое… — Договор временный, — жёстко отрезает Чонгук, — а ты его к нам суёшь так, будто он прописался. — Ты даже не пробовал с ним нормально поговорить, — качает головой Хосок. — И не собираюсь. — Почему? — Потому что он чужой. — И что? — разводит руками. — Всё, приговор? — Я его не знаю. Мне этого достаточно. — Он просто другой. — Ты его защищаешь так, будто он уже твой лучший друг. — Я его не защищаю. Я просто не хочу заранее делать из него врага. Чонгук молчит. Челюсть у него напрягается. — Ты на него повёлся, — вдруг говорит он, — признай. — На что? — На лицо, на манеры. На то, как он разговаривает. — он делает паузу. — На деньги. — Да ты сам слышишь, что несёшь? — Хосок нервно смеётся и откидывается на спинку стула. — Мне просто кажется, что он не гнилой. Всё. — Тебе кажется. Он свалит при первой возможности. — спокойно, почти устало. — Он тут, пока ему выгодно. Тот пожимает плечами. — А мы с ним по любви? Чонгук резко поднимает взгляд. — Я не враг тебе, Хо. — уже тише говорит он. — Я против, чтобы нас красиво развели. — А я против того, чтобы мы людей заранее хоронили. Он встаёт, стул скрипит по линолеуму, ножки царапают пол. Кружка остаётся на столе — чай почти остыл. За окном уже громче — двор окончательно проснулся. Смех, мат, сигаретный дым. Чонгук смотрит долго. В его взгляде — ответственность, привычка держать удар и страх облажаться не только за себя. — Он нас кинет, ты же это понимаешь. Хосок не садится обратно. Стоит, опираясь рукой о стол, чуть наклонившись вперёд, вес перенёс на одну ногу. Пальцы лениво постукивают по столешнице. — Да понимаю я. — бросает он. — Ты чё от меня хочешь? — Чтобы ты не делал вид, что всё нормально. — А я и не делаю. Альфа чуть наклоняется вперёд. — Человек, который может нас слить, не получает шансов. Брат криво усмехается. — Может. — Ну вот, — Чонгук ставит кружку на стол. Глухой стук. Хосок на секунду замолкает. Пальцы перестают стучать. Он выпрямляется, скрещивает руки на груди. — И что? — уже спокойнее. — Мы тоже можем. — Не сравнивай. — А почему нет? Тишина растягивается. Чонгук смотрит жёстко, не моргая. — Ты надеешься, что он не такой. Хосок фыркает, но без веселья: — Я надеюсь, что он не самоубийца. — Ты слишком уверен. — Нет. — коротко. — Я просто не истерю раньше времени. Второй откидывается на спинку стула, скрип дерева. — Если он нас сольёт — это будет на тебе. Хосок выдерживает взгляд. — Будет. — И? — И я разгребу. Чонгук щурится, будто ищет в его лице сомнение. — Ты реально так спокоен? — Я не спокоен. — пожимает плечами Хосок. Он снова опирается ладонью о стол, наклоняется ближе и продолжает: — Я всё вижу, брат. И папашу его вижу. И как он сам тут не в своей тарелке. Я не слепой. — Он нас кинет. Хосок на секунду задерживает взгляд на кружке в его руках. — Возможно, — он отходит на шаг, выпрямляется.

Снаружи уверен. А внутри — просто сознательно идёт на риск и не собирается это обсуждать.

Светлая спальня утопала в молочно-кремовом утре, таком мягком и дорогом, что казалось — если наступить неосторожно, оно хрустнет. Солнце, пробравшись сквозь прозрачные занавеси и панорамные окна, растекалось по глянцевому полу золотой лужей. Лучи ползли по белоснежному изголовью, запутывались в складках сбившегося одеяла и в итоге бесстыдно лезли Чимину в лицо — настойчиво, но почти с нежностью. Будто в другом измерении — не там, где подъезды пахнут сыростью и сигаретами, а там, где даже воздух стоит дороже — омега лениво тянется, выгибается под одеялом, как довольный кот. Зевает, прикрывая рот ладонью, и тяжело вздыхает, когда солнце попадает прямо в глаза. — Мм… — недовольно мычит он, отворачиваясь от окна. Рука на автомате ныряет под подушку. Пальцы шарят вслепую. Ничего. Только простыня, край наволочки и собственное раздражение. Он стонет тихо, утыкается лицом в подушку, будто собирается так и прожить остаток жизни — в мягком, ароматном, идеально выстиранном хлопке. Потом снова — рука в поиске телефона, уже более нервно. Простыня шуршит, подушка летит в сторону. Пушистый ковёр у кровати всё ещё хранит ночное тепло, потолочная подсветка тускнеет, сдаваясь солнечному напору, а вся комната выглядит слишком правильной, слишком спокойной для его сонного недовольства. За дверью, где-то в глубине особняка, играет приглушённая музыка — что-то лёгкое, джазовое, с утренним настроением. Сквозь тишину просачивается запах завтрака: сливочный, тёплый, сладкий. Он обволакивает, манит, обещает что-то нежное. Чанель, вероятно, уже на ногах. А если он уже на ногах — значит, беда близко. Это значит, что через пару минут дверь распахнётся без стука, и на Чимина обрушится лавина объятий, поцелуев в макушку и восторженных речей о том, как ночью ему приснился «абсолютно гениальный силуэт», который перевернёт индустрию. Будут разговоры о тканях, о линиях плеча, о том, как новая коллекция станет «последним писком». И, не переставая говорить, Чанель будет стягивать одеяло — методично, с улыбкой, — вытаскивая сына из постели. Потому что завтрак стынет. Потому что режим. Потому что вдохновение не ждёт. Чимину, вообще-то, правда интересно. Он слушает. Он даже задаёт вопросы. Но сейчас он снова утыкается лицом в подушку. Вставать — катастрофически, преступно, драматически не хочется. Он зарывается глубже в одеяло, как будто это не просто мягкий хлопок, а официальный щит от мира, людей и особенно — от одного конкретного человека в дизайнерских тапочках. Натягивает его до самого носа, прячет подбородок, закрывает глаза и делает вид, что его здесь нет.

Комната есть. Утро есть. Чимина — нет.

И именно в этот момент злодей решает настигнуть его. Сначала — звук. Шлёпанье тапочек по лестнице. Неспешное. Уверенное. С лёгким эхом, потому что мрамор любит драму.

Шлёп.

Шлёп.

Шлёп.

С каждой секундой ближе. Чимин замирает. Даже ресницы не шевелятся. Шаги замедляются у его двери. Затихают. Тишина такая плотная, что слышно, как где-то внизу кофемашина шипит. Запах карамели уже просачивается под дверь, но Чимин держится. Он боец. Ручка бесшумно шевелится. Ни скрипа, ни щелчка — в этом доме даже вторжение выглядит дорого. Омега задерживает дыхание. Вот сейчас. Сейчас из проёма появится силуэт в маске. Его любимый «Крик» ожил. Финал. Всё. Дверь приоткрывается. — Ты спишь? — нежно разносится по всей комнате. Голос слишком мягкий для маньяка, но Чимин всё равно внутренне готовится к худшему. Он представляет, как из-за двери высовывается некто или нечто. Но вместо этого видит светлую макушку. Золотистые кудри, собранные в небрежный пучок. Несколько прядей выбились и живут собственной жизнью. — Да, — успевает выдохнуть омега. Поздно. На него уже наваливаются. Одеяло сползает вниз. Одна рука безжалостно ерошит его волосы, а вторая — элегантно, будто на светском приёме, держит бокал с шампанским. — Ты не представляешь, что мне приснилось! — воодушевлённо начинает Чанель, сияя так, будто уже продал этот сон инвесторам. Чимин щурится от света, от блеска стекла, от чрезмерного энтузиазма: — Очередная новая коллекция, на которой ты сделаешь миллионы? — глухо бормочет он, уткнувшись щекой в подушку. — Именно! — торжествующе. — Как интересно… — без особой радости. Его сейчас волнует ровно одно: вернуться в сонное царство, где никто не философствует о плечах и силуэтах. Чанель устраивается поудобнее, всё ещё наполовину лежа на нём. — Это не просто коллекция. Это событие. Это модный переворот! — он активно жестикулирует рукой с бокалом, и шампанское опасно наклоняется к чиминовой подушке. — Если ты сейчас обольёшь меня, это будет переворот в отношениях, — не открывая глаз, сообщает омега. — Ты не ценишь масштаб. — драматично вздыхает Чанель. — Мои эскизы спасут мир. — Но не меня от недосыпа, — тут же парирует. — Ты думаешь слишком мелко! — Я думаю горизонтально. Я лежу, пап. Чанель смеётся, наклоняется ближе — настолько, что пузырьки в его бокале тревожно подпрыгивают, а кудри почти касаются щеки сына. — Ты будешь первым, кто увидит наброски. — Угу… — протягивает руку почти радостно, наконец нащупав телефон. Экран вспыхивает, он щурится, морщится, но всё равно открывает нужный чат. Нужно пожелать Тэхёну доброго утра. Иначе тот, по его внутренним расчётам, драматично рассыплется в прах от нехватки внимания. — Кому ты там пишешь? — лениво интересуется Чанель, покачивая шампанское в бокале. — Одному придурку, — невозмутимо отвечает омега, печатая: «Доброе утро, красавчик. Я уже страдаю без тебя». Тот замирает. Медленно делает глоток. И абсолютно бесстыдно наклоняется, чтобы заглянуть в экран. — Пап! — возмущается Чимин, резко прижимая телефон к груди. Поздно. Подзатыльник прилетает, но с воспитательной интонацией. — Не называй так моего КимТэ, я тебя не так воспитывал! — Твоего кого?! — аж приподнимается на локтях, волосы торчат в разные стороны, взгляд оскорблённый. — Моего КимТэ! — спокойно повторяет он, будто речь идёт о давно оформленном семейном статусе. — Он чудесный мальчик. — Ты любишь моего горе-друга больше, чем меня, — обвиняюще произносит, прищурившись. Чанель театрально ахает. — Не правда, — возмущённо отвечает он, — он уже практически мой сын! — Я вообще-то твой сын! — Ты — приёмный. А он — родной. — Я сейчас встану и уйду к нему. — Прекрасно. — кивает. — Будете завтракать у нас по выходным. — Пап! А Чанель улыбается, треплет его по голове и всё-таки отодвигается, поправляя свой идеально небрежный пучок. — Передавай ему доброе утро. И скажи, что я придумал силуэт, который подчеркнёт его скулы. — Ты флиртуешь с ним. — Я развиваю семейные связи. Чимин падает обратно на подушки, драматично прикрывая лицо рукой. — В этом доме меня никто не уважает. — Неправда, — уже почти у двери отзывается Чанель, — тебя обожают. Просто КимТэ — чуть больше. — Я слышал! — Я рассчитывал на это, сынок! Вафли с карамелью сами себя не съедят — это аксиома, спорить с которой бессмысленно. Поэтому, как бы ни хотелось Чимину раствориться обратно в подушках и игнорировать существование утра, ему всё-таки приходится встать. Не без усилий, конечно. Он садится на край кровати, пару секунд просто смотрит в никуда, будто загружается, потом тяжело вздыхает и поднимается. Пижама мягко шуршит — розовая, домашняя, с аккуратной вышивкой на кармане. Папа сшил её специально для него. В двух экземплярах. Второй, конечно же, у Тэхёна. Чанель тогда переживал почти трагично. Чимин помнит, как однажды он серьёзно подошёл к нему на кухне и спросил:

«А ему точно пойдёт розовый? Он вообще что-то кроме костюмов носит?»

И вот тогда Чимин впервые увидел в глазах папы этот подозрительный блеск. Не дизайнерский — заботливый. Чуть тревожный. Чуть слишком вовлечённый. Привязался. Переживал за Тэхёна. За мальчика, который якобы слишком серьёзен для своего возраста и, вероятно, нуждается в карамельных вафлях и мягких пижамах. Чимин проходит мимо зеркала, даже не глядя в отражение. Он знает, что там всё прекрасно. Даже если волосы сейчас живут своей собственной бурной жизнью, а розовая ткань делает его похожим на зефир с характером. Спускается по лестнице медленно, ещё немного сонный, ещё немного недовольный жизнью. И вот — стол, белая скатерть, свет из панорамных окон. Тарелка. И на ней — вафли. С карамелью. С тёплым, медленно стекающим сиропом, который блестит, как драгоценность. С ягодами. С лёгким паром, который поднимается вверх, будто специально дразнит. Он садится и в следующую секунду почти задыхается от аромата. А потом накидывается. Да так, будто он дикий кабан, будто его не кормили неделю. Вилка работает с нечеловеческой скоростью. Карамель тянется, куски исчезают, ягоды не успевают осознать свою судьбу. Омега, стоящий у кухонного островка с бокалом, сначала замирает. Потом ахает. — Я тебя не таким манерам учил, — произносит он с лёгким ужасом, но без настоящего упрёка. Чимин поднимает на него глаза. Очень серьёзные. — Пап. Это вафли. Аргумент железный. Чанель сдаётся, тяжело вздыхает и опирается бедром о столешницу, наблюдая за этим безумием. — В следующий раз я приглашу прессу. Пусть видят, в кого превращается наследник модного дома за завтраком. — Они поймут, — отвечает ему сын, не сбавляя темпа, — это лучшие вафли в мире. И это правда. Папины карамельные вафли — самые вкусные в мире. Нет. В целой вселенной. — Внукам буду их готовить. — мечтательно улыбается омега и поднимает глаза к потолку, будто там уже транслируют его личный сериал: светлая кухня, карамель тянется золотыми нитями и малыши. — Господи, сын мой, только попробуй взять фамилию мужа… — наставляет он с показной строгостью. Замирает. Хмурится. — Когда ты вообще собираешься замуж? Чимин в этот момент делает глоток кофе и едва не умирает. Он давится так, что чуть не забрызгивает стол, папу и, возможно, будущее поколение. Кашляет, задыхается, хватает салфетки, лицо пылает. Отвечать он не собирается. На лице всё уже написано: «Ты серьёзно?». — Не смотри на меня так. — обиженно тянет тот. — Я что, не могу мечтать о том, как ты осчастливишь меня? Чимин медленно поднимает взгляд. Глаза такие круглые, будто сейчас реально выпадут на скатерть. — Тремя малышами, — добивает сладко, как карамель на вафлях. Удар контрольный. Чимин открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Слова не находятся. — Тобой, между прочим, интересуется сын моего партнёра… — как бы между делом продолжает виновник, поправляя рукав. — Я сегодня поеду к Тэхёну, — резко перебивает его сын. — Ну вот, опять! — всплёскивает руками недовольно. — Опять переводишь тему, как только твой папочка начинает говорить о важных вещах! Чимин ставит кружку на стол. Смотрит прямо. — Буду искать себе мужа в Тэхване, — максимально серьёзно. Без тени улыбки. Тэхван. Разбитые дворы, сигаретный дым с утра. И, по версии Чанеля, абсолютный апокалипсис. Он осекается и медленно моргает. — Где? — В Тэхване. — спокойно повторяет. — Говорят, там выбор широкий. Харизматичные, с жизненным опытом. Чанель бледнеет и хватается за сердце. Залпом допивает шампанское, с грохотом ставит бокал на стол так, что приборы подпрыгивают, и резко открывает шкафчик над головой. Достаёт бутылку. Потемнее. Покрепче. — Господи… Ты издеваешься. — Немного. Солнечный свет всё ещё льётся в окна. Карамель на тарелке блестит невинно. Трагедия брака с альфой из Тэхвана для него настолько велика, что ему, кажется, реально нужно присесть. — Они же там… — осторожно начинает он, — На лавочках живут? — Пап. — Господи, да я пошутил! — уже почти умоляюще. — Не надо никаких Тэхванов. И никаких мужей оттуда тем более. Чимин наконец улыбается — чуть хитро, чуть довольно, откидывается на спинку стула и лениво вытирает пальцы салфеткой. — Поздно, Пак Чанель. Я уже мысленно выбрал себе гопника. Тот замирает. Буквально. С бутылкой в руке. С приоткрытым ртом. С выражением лица человека, который только что увидел, как его инвестиции уходят в район с облупившимися подъездами. — Господи! — Господи! — тут же передразнивает его сын, копируя интонацию с пугающей точностью. — Не смей издеваться! — шипит он, хватаясь за грудь. — Я тебя растил не для спортивных костюмов! — А что плохого в спортивных костюмах? — невинно спрашивает Чимин, да глазками хлопает. — Удобно. Практично. Карманы большие. — Карманы для чего?! — Для семечек, наверное. — Ты сейчас шутишь, да? — издаёт звук, который сложно классифицировать — что-то между стоном и молитвой. — Нет. Будет тебе трое малышей, о которых ты мечтал. — Я мечтал о красивых малышах. С хорошей генетикой. — У гопников тоже генетика есть. — философски замечает. — Очень живая. — Сынок. — Пап. — Скажи мне честно. Он… — омега понижает голос, — он хотя бы не спит на лавочке? Чимин задумчиво склоняет голову. — Иногда. — Господи! — Господи! — снова эхом возвращает, уже откровенно смеясь. Чанель драматично опускается на стул напротив. — Это какой-то… Какой-то пиздец! — нехарактерно для самого себя вдруг выдаёт он. — Ты сам начал с мужей. — Я имел в виду приличных мужей! — А вдруг он приличный? Просто… из Тэхвана. — Если ты приведёшь в этот дом гопника… — угрожающе и многообещающе начинает. — Ты сошьёшь ему розовую пижаму, — заканчивает. И Чанель, как бы ни старался сохранить трагизм момента, всё равно сдаётся — уголки губ предательски поднимаются. — Господи… — уже тише бормочет он. — Пап. — Что? — Если что, фамилию я всё равно не поменяю. Тот мгновенно оживает. — Вот это правильно. — Но гопник останется. — Пак Чимин! Я расскажу всё твоему отцу! Чонгук снова с металлом в руках. Пальцы сжаты крепко, до побелевших костяшек. Холод железа будто уравновешивает то, что кипит внутри. Он снова не в настроении — и это мягко сказано. Он снова не успокоится, пока не увидит на своих руках кровь. Кровь того, кто проебался. Не вспышка ярости. Не истерика. Холодная, выверенная необходимость. Словно неугомонный дьявол во плоти — без рогов, но с очень чётким пониманием последствий. Ангар огромный. Бетонные блоки тянут сыростью, стены серые, пятнистые, будто сами впитали годы криков. Лампы под потолком мигают лениво, тускло. Воздух тяжёлый — пахнет металлом, влажной пылью и чем-то ещё. Сегодня эти стены сохранят в себе крики, если пощады не будет. А её не будет. Никогда. Сегодня Тэхён лично услышит и увидит, как Чонгук «выпускает пар». И, признаться, он не горит желанием быть свидетелем. Он стоит чуть в стороне — в строгом чёрном, слишком аккуратном для этого места. Приталенная водолазка подчёркивает тонкую линию шеи, короткий пиджак с чётким плечом, серые брюки со стрелками, будто их только что отпарили. Золото у горла едва поблёскивает в тусклом свете ламп. Этот сдержанный лоск режет глаз. Среди бетона. Грязи. Потёртых курток. Он здесь — как чужеродный элемент. Хотел бы он сейчас быть где угодно. В тёмном кабинете отца, в душном офисе или дома на кухне за чашкой чая. Но не здесь. Хосок снова крутится вокруг него, будто муха. Жужжит без конца. Каждые пару минут заглядывает в чужое лицо, да проверяет, слушают ли. А омега ему кивает. Иногда слишком автоматически. На самом деле он слушает не его. Чуть поодаль спорят двое альф. Так «тихо», что их слышно по всему ангару. Намджун стоит напротив Чонгука — высокий, напряжённый, голос глухой, но сдержанно яростный. — Есть уличный кодекс, я тебе говорю. — слова будто ложатся на бетон тяжёлыми плитами. — Нельзя каждого, на кого просто тень упала, сразу в землю вбивать. Тут холодно. Воздух влажный, тяжёлый, с металлическим привкусом. Лампы под потолком гудят — лениво, монотонно, как фон к чужой беде. Чонгук почти не двигается. Только оружие в его руке лениво крутится.

Щёлк. Щёлк.

Будто зажигалкой балуется, а не решает чью-то судьбу. — Он проебался. — спокойно отвечает, даже скучающе. — Не досмотрел. Слили инфу по поставке. И чё, мне ему премию выписать? Голос у него низкий, сухой. Такой, что не спорит — констатирует. Намджун делает шаг вперёд. Бетон под подошвой глухо отзывается. — Это косяк, но не приговор. — Это повод, чтобы остальные боялись. Тишина после этих слов не пустая — она натянутая. Как проволока. Юнги стоит в стороне, прислонившись плечом к бетонной колонне. Руки в карманах. Лицо спокойное, почти отсутствующее. Он трезв — а это значит, что он сейчас где-то далеко, в своём внутреннем мире, где всё просчитывается на несколько ходов вперёд. Взгляд лениво скользит от одного к другому. С виду — будто вообще не при делах. Он не вмешивается. Он ждёт. В центре — мужчина на стуле. Изолента врезалась в запястья, в грудь, в щиколотки. Она блестит в свете ламп, как мокрая кожа. Футболка на нём прилипла к спине, дыхание рваное. До этого он сидел, как человек, уже смирившийся. Теперь нет. Он поднимает глаза, в них — не надежда, а паника, пока Чонгук делает шаг ближе. — Кто и кому? — голос у альфы негромкий. Почти ленивый. Но в этом спокойствии — давление. Мужчина дёргается. Изолента тихо скрипит, будто сама протестует. — Я… я не знаю. — вымученно, уже почти срываясь в нытьё. — Тихо. — обрывают его. И это режет сильнее, чем крик. Намджун сжимает челюсть так, что на скулах проступают желваки. Он уже видит — разговор уходит туда, откуда не возвращаются. Слова больше не работают. Где-то сбоку Хосок перестаёт дышать в привычном ритме. Перестаёт жужжать. Плечи напрягаются — он готов в любой момент вцепиться в брата и оттащить, пока не поздно. Чонгук медленно опускается на корточки перед связанным. Движение плавное, почти расслабленное. Он оказывается на одном уровне с мужчиной и улыбается. Не широко. Не весело. А так, будто ему действительно интересно. — Знаешь… — продолжает он тихо, глядя прямо в глаза, — это всё происходило у тебя перед носом. Мужчина сглатывает. — Ничего… ничего не происходило, кроме ухода одного из парней… — шепчет он, будто каждое слово может стать последним. — Имя. — коротко. — И причина. — Мин Хо. Имя повисает в воздухе. Чонгук не моргает. — Причина. Молчание затягивается. И вдруг — резкий удар по лицу. Металл скрежещет по бетону, стул дёргается, мужчина подпрыгивает вместе с ним, едва не падая. Из его груди вырывается хрип. — Я спросил причину. — Я думал, что ты в курсе! — почти выкрикивает он, страх ломает голос. — Сам же выплатил ему столько и отпустил! Парень замирает. Настоящая, тяжёлая пауза, пока он медленно поднимается на ноги и оглядывается на Намджуна с немым вопросом. Альфа в ответ хмурится и пожимает плечами. Сам не понимает. Юнги чуть выпрямляется у колонны. Взгляд становится внимательнее. Что-то здесь не сходится. Чонгук медленно поворачивает голову обратно: — Кого я, блядь, отпустил? Мужчина судорожно втягивает воздух. — В последний день он хвастался… что теперь ему хватит денег, чтобы свалить отсюда. — слова срываются. — Сказал, ты выплатил ему огромные бабки. За какие-то… заоблачные заслуги. — Ты чё, совсем идиот? — смотрит на него сверху вниз так, будто пытается понять — тот правда тупой или прикидывается. Лампа над ними мигает, и тени дёргаются по стенам, будто живые. Пленник тяжело глотает, но рассказ продолжает: — Он сам говорил… что ты ему отсыпал, чтобы он красиво ушёл. Клянусь! Чонгук не двигается, не перебивает, и вот это хуже всего. Намджун первым ломает паузу. — Чон, ты кому-то что-то отдавал? — Ты ёбнулся? — даже не смотрит на него. Юнги отталкивается от колонны и медленно подходит ближе. Шаги тихие, но уверенные. — Подожди, — говорит он негромко, — за тебя Хосок разруливает такие темы. Все поворачиваются, а тот застывает. — Эй, ты на что намекаешь? — нервная усмешка, слишком быстрая. — Я ни на что не намекаю, — Юнги пожимает плечом. — Я бабки отвозил, да. Но не ему. Ты же сам список давал. — Список я давал. — медленно повторяет Чонгук. — Мин Хо там не было. — Он хвастался, что теперь может свалить из района… что ему «по-тихому» отдали, чтобы не шумел… я думал, вы в курсе! Альфа резко пинает стул, металл визжит по бетону. Мужчина почти падает, но удерживается на изоленте. — Закрой пасть. Он разворачивается и проходит пару шагов в сторону, проводит рукой по лицу. Впервые за всё время в его движении появляется что-то неровное. Намджун подходит ближе, кладёт руку ему на плечо. — Если ты не платил — значит, кто-то платил от твоего имени. — Здесь никто не платит «от моего имени», я тебе говорю. — Тогда либо Мин Хо пиздит, либо его кто-то прикрывал. — Да кому он нужен? Обычный бегунок, — выдыхает через зубы Хосок. — Бегунки сами не исчезают с жирным карманом, — отрезает Юнги. Тэхён до этого молчал, стоял в стороне — слишком чистый для этого места, слишком собранный. Но сейчас он делает шаг вперёд. Бетон глухо отзывается под подошвой. — Если он ушёл с деньгами, — спокойно произносит он, — значит, кто-то хотел, чтобы он ушёл. Никто не отвечает, а Чонгук смотрит на него. — Ты опять умничаешь. — Я рассуждаю. — холодно парирует омега. — И если он не врёт, то проблема не в нём, — он кивает на связанного, — проблема рядом. — Ты на кого сейчас косишь? — Я ни на кого не кошу. — он смотрит прямо. — Я говорю, что если внутри дыра — её надо искать. А не кости ломать первому попавшемуся. Чонгук делает шаг к нему. Близко. Слишком близко. — Это мой район. — негромко говорит он. — И я решаю, кого здесь ломать. — Тогда решай правильно. Связанный альфа снова подаёт голос, тихо, почти плача: — Он сказал, что «старшие сами в теме»… Все замирают. — Кто «старшие»? — голос Чонгука становится ледяным. — Я не знаю… Вы? Чонгук медленно поворачивается. Теперь никто не выглядит расслабленным. — Найти его. — наконец говорит он. — Живым. — А с этим? — кивает Намджун на стул. Тот смотрит на мужчину. Долго. И тот уже не выглядит виноватым, он выглядит как человек, который случайно влез в чужую войну. — Оставим, — коротко бросает Чонгук. — Пока. Облегчение на лице пленника почти болезненное, но никто на него больше не смотрит, потому что теперь враг не сидит на стуле. Он где-то среди них. — Если кто-то решил играть за моей спиной, — тихо продолжает Чонгук, — я его закопаю. И плевать, свой он или нет. Он выходит первым. Сначала в нос бьёт что-то стерильное и едкое — дешёвая хлорка или крепкий медицинский спирт. Запах резкий, почти колючий, как будто он специально стоит на страже, пытаясь задушить всё остальное. Только вот получается у него плохо. Сквозь эту химическую завесу всё равно проступает сырость старых стен и тяжёлый дух застоявшегося воздуха. Здание слишком старое для такой борьбы. Его коридоры тянутся, как запутанный лабиринт, и вентиляция здесь будто давно сдалась, оставив запахи жить своей жизнью. Пот, залежавшаяся одежда, приторные и навязчивые духи из приёмных палат — всё это медленно смешивается, оседая в воздухе густым, липким слоем, словно пыль, которую никто не может смести. И будто этого мало, из глубины коридоров лениво выползает ещё один аромат — тяжёлый, почти осязаемый. Переваренная капуста и что-то бесформенное, похожее на кашу, чьё происхождение лучше не выяснять. Этот запах расползается по этажам, как тёплый туман из столовой, где еду готовят не для удовольствия, а для галочки. Воздух густой и холодный, словно пропитанный усталостью. В нём постоянно звенит тонкая нота дезинфекции — последняя попытка сохранить видимость чистоты. Но стены, потолки и нескончаемый поток людей всё равно оставляют свой след, и он въедается в это место так глубоко, будто само здание давно научилось пахнуть болезнью. Приглушённые шаги тянутся по коридору глухим эхом, словно кто-то идёт по пустому колодцу. Из соседней палаты доносится сухой кашель — редкий, но настойчивый, как напоминание. Где-то скрипит металлическая тележка, медленно и протяжно, будто звук из старого хоррора — если, конечно, ты не местный обитатель этого повседневного кошмара и ещё способен обращать на такие вещи внимание. Чуть дальше слышны приглушённые голоса медбратьев, их слова растворяются в длинных коридорах, как в воде. Над головой гудят вытянутые лампы, иногда лениво мигая противным, почти оранжевым светом, и всё это вместе складывается в странный, монотонный оркестр — звук, к которому со временем либо привыкаешь, либо сходишь с ума. А иногда между этими звуками возникает пауза. Странная, вязкая тишина — как пробел между строк, который говорит больше, чем сами слова. У одинаковых дверей кабинетов тянутся вечные очереди. Меняются только таблички на них. Старички, тяжело дыша, сидят на жёстких лавках, сжимая пакеты с анализами, поглядывая на настенные часы так, будто они могут что-то решить. Будто стрелки способны пообещать, что жизнь не закончится прямо здесь — на этой холодной лавке, в этом бесконечном, чёртовом коридоре. Это место похоже на маленький мир. Мир, в котором тихо, почти буднично, решаются чужие судьбы. И именно здесь обитает Сокджин, проводя большую часть своего времени между университетом, конспектами и этими бесконечными коридорами. Врачей не хватает — катастрофически. Поэтому студента с руками, ногами и ясной головой взяли почти без вопросов, закрыв глаза на то, что обучение у него ещё далеко не закончено.

Умный он. Да и муж у него — человек с весом.

Прекрасно знают все, с кем он ходит под руку, и ещё лучше понимают, что такие знакомства рано или поздно могут сыграть кому-то на пользу. В таких местах слухи распространяются быстрее, чем запах хлорки. Сокджин и сам не делает из этого тайны. Связями пользуется спокойно, почти лениво — заводит нужные контакты, улыбается кому надо, живёт себе и радуется. Чонгук, например, нарадоваться не мог, когда после одной перестрелки всех его парней таскали по этим коридорам почти на руках — из палаты в палату, с особым вниманием, аккуратно, будто фарфор. Пылинки с них сдували, кормили лучше, чем остальных пациентов, и персонал возле их коек крутился чаще, чем возле кого-либо ещё. Он потом ещё несколько дней ходил довольный и всё никак не мог успокоиться, без конца нахваливал Намджуна:

— Не омега у тебя, родной, а ебучее золото.

Так и живут — в мире, где знакомства ценятся почти выше всего. Почти. Потому что выше всё-таки стоят деньги. Такая философия в Тэхване: связи открывают двери, а деньги делают так, чтобы они больше никогда не закрывались. Только вот сами деньги встречаются редко. Нищеты куда больше, чем толстых кошельков. Именно поэтому Сокджин сейчас восседает у себя в тесном кабинете, откинувшись на спинку скрипучего стула. Телефон прижат к уху, пальцы лениво постукивают по краю стола, пока в трубке тянутся длинные гудки, терпеливо отсчитывающие секунды. Он ждёт. Спокойно, без спешки. Пока наконец где-то на другом конце линии не раздаётся знакомый, старый, хриплый голос: — Какими судьбами? — почти удивлённо спрашивает мужчина. — Не буду тянуть, времени у меня нет. — начинает омега, лениво водя указательным пальцем по краю стола. — Пора вернуть должок. На другом конце слышится шорох одежды — будто собеседник приподнимается в кресле, выпрямляется, собираясь внимательнее слушать. Напрягается. — Я слушаю. — У тебя есть контакты почти всех аптекарей Тэхвана, — Сокджин не спрашивает. Он утверждает. Короткая пауза. — Конечно… — осторожно отвечает мужчина. — Но что на этот раз? Омега чуть склоняет голову, будто собеседник может это увидеть. — Мне нужно знать, где за последний месяц закупали большую партию седативных, — он делает паузу, позволяя словам осесть, — по всему Сеулу. В трубке повисает тишина. Тяжёлая, вязкая. Затем слышится медленный, усталый вздох. Мужчина явно подбирает слова. — Это… сложная просьба. Джинов уголок губ едва заметно трогает улыбка. — Понимаю. Сколько тебе нужно времени? В трубке на мгновение воцаряется тишина, после которой ему отвечают осторожно, почти с усталостью: — Я не могу ничего тебе обещать, Сокджин. — Я и не прошу обещаний. Я прошу попробовать. На другом конце слышится негромкий вздох. — При всём уважении… — мужчина делает короткую паузу, подбирая слова. — Ты ведь понимаешь, что за день я этого не сделаю? Ты к этому клонишь? Тот на секунду замолкает. Он откидывается на спинку кресла, запрокидывает голову и смотрит в потолок — на почти пожелтевшую штукатурку, пересечённую тонкими трещинами времени. Пальцы на столе замолкают. — Пара дней, — наконец произносит он негромко. Мужчина колеблется. — Я не уверен, что смогу связаться со всеми… Сокджин чуть поворачивает голову, и в его голосе появляется спокойная, почти успокаивающая мягкость: — Со всеми и не нужно. — он делает короткую паузу, позволяя словам спокойно улечься между ними. — Начни с тех, кто работает с крупными партиями. В трубке снова становится тихо. Но теперь эта тишина уже другая — не тяжёлая, не вязкая, а скорее задумчивая, будто слова медленно укладываются на свои места. — Хорошо… Я попробую. Омега едва заметно кивает, хотя собеседник этого, конечно, не видит. Пальцы снова начинают мягко постукивать по столу — не торопливо, почти рассеянно. — Этого достаточно. — Если что-то всплывёт, я сразу позвоню, — добавляет мужчина. — Не обязательно сразу, — спокойно отвечает. — Сначала проверь всё как следует. Он слегка выпрямляется в кресле и проводит ладонью по гладкой поверхности стола. Дерево под пальцами тёплое, старое, отполированное годами — как будто помнит куда больше разговоров, чем следовало бы. На другом конце линии раздаётся тихий смешок — сначала короткий, осторожный, а затем уже свободнее. — Намджун всё тот же. Сокджин тихо фыркает. — Конечно. Пользуется собственным мужем как хочет. — Вот смотрю я на вас со стороны и думаю… — собеседник явно улыбается, — и почему вы до сих пор не развелись? Он что, абьюзер и не отпускает тебя? Парень на секунду задумывается, будто всерьёз взвешивает этот вариант. Затем негромко усмехается. — Ага. — короткая пауза. — Наоборот. В трубке слышится тихое, совершенно обречённое хмыканье. — Бедный Намджун. — Ничего, он уже привык. — Чонгук что, не может защитить друга от омеги? — Чонгук? — едва сдерживается от смеха. — У него есть своя проблема в виде брата. На другом конце трубки негромко хмыкают. — Жалеешь беднягу? — Иногда, — признаётся Сокджин, — но ненадолго. — Как великодушно! — Приходит к нам, когда хочет от Хосока сбежать. — тихо усмехается. — А он приходит следом, к сожалению. — А потом? Омега чуть прикрывает глаза, будто на секунду переносится в знакомую картину. — А потом они устраивают концерт посреди моей гостиной. — Серьёзно? — Абсолютно. — невозмутимо. — Один орёт, второй возмущается, что тот орёт. В трубке раздаётся тихий смешок. — А Нам? — Сидит и комментирует. — Очень помогает, я так понимаю. — Конечно, он считает это отличным развлечением. — А ты? Тот на мгновение задумывается, медленно выпрямляясь в кресле. — Я обычно думаю, зачем вообще открыл дверь. — И к какому выводу приходишь? Он тихо вздыхает, запрокидывает голову и смотрит в потолок. — Что в следующий раз надо притвориться, что меня нет дома.

Несколько дней назад.

Воздух в кабинете густой, тяжёлый, словно перед грозой. В нём висит ожидание — терпкое, почти осязаемое, как запах крепкого алкоголя и старого дерева. Такое ожидание не терпит пустых слов: оно требует результатов, требует, чтобы из напряжения непременно выросли плоды — сладкие, весомые, оправдывающие всё. Сан Чхоль восседает в глубоком тёмно-коричневом кресле, будто на небольшом троне. Кресло тихо поскрипывает, когда он лениво покачивается вперёд-назад. В его руке бокал с янтарной жидкостью; свет лампы преломляется в стекле, и виски мягко колышется, будто маленькое море. Кубики льда перекатываются по дну с глухим звоном, ленивым и холодным. Но взгляд его — совсем не ленивый. Он держит сына на прицеле, как охотник — зверя. Не позволяет ни расслабиться, ни отвернуться. Следит за каждым движением, за тем, как Тэхён дышит, как сжимает пальцы, как едва заметно напрягается линия его плеч. От этого взгляда к горлу подступает ком. За дверью кабинета иногда слышны приглушённые шаги домашнего персонала — редкие, осторожные, будто люди там тоже чувствуют напряжение, висящее в воздухе. На стене монотонно тикают часы, отмеряя секунды с почти издевательской размеренностью. Сан Чхоль тяжело вздыхает, и этот звук кажется громче, чем должен быть. Наверное, поэтому Тэхён сдаётся первым. Он больше не может сидеть в этой тишине, не может продолжать эту немую дуэль взглядов, не хочет чувствовать, как комната медленно сжимается вокруг них. — Какой у тебя план? Сан Чхоль не отвечает сразу. Он делает медленный глоток, позволяя жидкости скользнуть по горлу, и лишь потом лениво поднимает взгляд. — Касательно чего? — спрашивает он почти рассеянно. Горло обжигает, и он рефлекторно морщится. Тэхён сжимает челюсти так сильно, что в висках начинает пульсировать. Отец играет. Он это чувствует. Чувствует почти физически — как тонкую иглу под кожей. Сан Чхоль тянет время нарочно, словно проверяет, где у сына предел терпения, как далеко можно зайти, прежде чем тот сорвётся. И, кажется, ему это даже нравится. — Касательно всей ситуации, — омега сглатывает слова, которые так и просятся наружу, острые, как стекло. Он мог бы бросить их прямо сейчас. Но не бросает. Он держится. — Я разве разрешал тебе лезть в мои дела? — голос отца тихий, но в нём есть что-то тяжёлое, как камень, упавший на дно воды. — Но ты уже вмешал меня в это. — упрямо. — Так скажи, чего ты добиваешься. Сан Чхоль медленно вращает бокал, наблюдая, как янтарная жидкость скользит по стеклу тонким кольцом. — Ты знаешь всё то, что должен, — произносит он наконец, лёд тихо звякает о стенку бокала, — остальное тебя не касается. — Касается. Альфа медленно приподнимает бровь, словно услышал не возражение, а нечто неожиданное и потому достойное короткого внимания. — Ты забываешься, Тэхён. Тот усмехается — коротко, сухо. В этой усмешке нет ни намёка на веселье. Он немного подаётся вперёд, упираясь ладонями в колени, словно удерживает себя на месте. Взгляд скользит вниз, к полу. Скулы сводит от напряжения, а пальцы незаметно сжимают ткань брюк. Кабинет снова тонет в тишине. Часы на стене отмеряют секунду за секундой — глухо, упрямо, будто напоминают, что время в этом доме всё равно принадлежит кому-то одному. — Я стараюсь не для себя, — наконец продолжает мужчина. Его голос тяжёлый, спокойный, как камень, который годами лежит на одном и том же месте, — а для тебя. Для нашей семьи. Тэхён тихо выдыхает через нос. — Ну конечно. — Тэён был бы недоволен твоим поведением. — он делает медленный глоток. Янтарная жидкость лениво качается в бокале, лёд тихо ударяется о стекло. Имя падает между ними тяжело — как будто в комнате стало на градус холоднее. Тэхён вскакивает резко, почти порывисто. Стул скользит по полу с коротким скрипом, но он не успевает сделать ни шага. Бокал со стуком опускается на стол — слишком громко для этой комнаты, слишком резко для привычной выдержки Сан Чхоля. Стекло ударяется о дерево так, что жидкость внутри вздрагивает. Тэхён дёргается почти рефлекторно. Он едва заметно вздрагивает, глаза на секунду расширяются — тело реагирует быстрее разума. — Сядь. Голос ровный и тяжёлый. Это не просьба отца. Это приказ. И ему повинуются. Он опускается на стул резко, почти падает в него. Пальцы на мгновение сжимаются в кулаки, но он быстро разжимает их, проводит ладонями по коленям, будто стирая с них невидимую пыль. В кабинете снова становится тихо. Тяжело, густо — как будто воздух между ними налился свинцом. Сан Чхоль не торопится. Он берет бокал, делает небольшой глоток, медленно перекатывая жидкость во рту. Тэхён смотрит куда-то в сторону, в тёмный угол комнаты, где тень от книжного шкафа ложится на стену неровным пятном. Он дышит ровно, но плечи всё ещё напряжены, словно тело не до конца поверило, что можно сидеть спокойно. — Я не потерплю такого поведения. Голос у него всё такой же ровный, но теперь в нём слышится что-то более жёсткое, чем прежде. Тэхён медленно переводит взгляд обратно на него. — Тогда не говори о нём, — слова выходят почти шёпотом, но в комнате они звучат отчётливо, как щелчок замка. Отец на секунду замирает. В его взгляде мелькает что-то тёмное, тяжёлое — как тень, прошедшая по воде. Он ставит бокал на стол уже осторожнее. — Тэён был частью этой семьи, — говорит он. — Он был твоим мужем, — резко перебивает Тэхён, — а не аргументом в разговоре. — Он сам выбрал свой путь. Где бы он ни был. Сам ушёл. Взгляд омежий темнеет. — Он ушёл из-за тебя. — Ты слишком молод, чтобы понимать такие вещи. — Я достаточно взрослый, чтобы видеть. — он наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол. Плечи напряжены, но голос теперь удивительно спокойный — как бывает у людей, которые слишком долго молчали. — Он не «выбрал путь». Он просто больше не смог здесь жить. — Осторожнее со словами, сын. А тот уже молчит. Пальцы его медленно сжимаются, будто он удерживает что-то внутри — слово, воспоминание, злость. В комнате снова слышно только часы на стене. Сан Чхоль не торопится. Он наблюдает за ним. — Ты был ребёнком, Тэхён. — голос мягкий, даже терпеливый. — Семь лет, — он делает паузу, будто даёт время признать очевидное, — и ты не понимал, что происходит между взрослыми. — Я помню. Сан Чхоль слегка склоняет голову. В его лице появляется выражение почти жалости. — Ты помнишь, как он ушёл, — спокойно говорит он, — но не помнишь, почему. — Я помню, что ты довёл его. Мужчина тихо вздыхает. Долгий, тяжёлый выдох человека, который устал повторять одно и то же. Он опускает взгляд на бокал, проводит большим пальцем по холодному стеклу. — Он оставил тебя одного. — звучит негромко, почти буднично. — Своего ребёнка. В пустом доме. Тэхён резко вдыхает. А тот поднимает глаза и смотрит на спокойно — как человек, который просто напоминает о фактах. — Я пришёл домой и нашёл тебя в детской. Ты сидел на полу и выл так, что не мог дышать. — продолжает так же ровно. — Ты бил меня кулаками. Кричал, что это я его обидел. Помнишь? Омега молчит. А он наблюдает за ним несколько секунд, затем тихо усмехается. Не зло, скорее устало: — Дети всегда ищут виноватого. И обычно выбирают того, кто остался. — атмосфера в кабинете становится плотной. — Ты тогда даже не спрашивал, почему он ушёл. Ты просто решил, что это моя вина. И, похоже, думаешь так до сих пор. — Потому что это правда. — Нет. Правда в том, что он ушёл. А я остался. С тобой. — он некоторое время молчит, затем медленно качает головой. — Я не говорил, что он плохой человек, — продолжает почти теплее, — но он сделал выбор, — наклоняется вперёд, — и этот выбор был не в твою пользу. Слова ложатся между ними тяжело. Тэхён резко поднимает глаза. — Если бы он думал о тебе… он бы не оставил тебя одного тогда. Ни на минуту. — лёд в бокале трескается. Он смотрит на сына почти внимательно. — Но знаешь, что удивляет меня больше всего? Ты всё равно защищаешь его. Потом слегка качает головой, будто действительно не понимает: — Человека, который ушёл. И продолжаешь обвинять того, кто остался. Я не прошу тебя ненавидеть его, — почти примиряюще, — но хотя бы перестань делать из меня чудовище. Делает глоток и добавляет спокойно: — Потому что если бы я действительно был тем человеком, каким ты меня рисуешь… он бы забрал тебя с собой. Тэхён молчит. Он больше не смотрит на отца — взгляд упирается куда-то в край стола, туда, где тонкая царапина на полированном дереве. Он водит по ней пальцем, будто пытается стереть. Сан Чхоль наблюдает за этим. Долго. Лёд в бокале тихо звякает, когда он делает небольшой глоток. Затем вздыхает — не раздражённо, а тяжело, будто весь этот разговор ему самому неприятен. — Посмотри на себя, — говорит он. Сын не поднимает головы. — Десять лет прошло, а ты всё ещё застрял в том дне. Это… нездорово. Я понимаю, что тебе было больно. Любому ребёнку было бы больно. — Я больше не ребёнок. — Да. Но я, как ни странно, всё ещё твой отец. Мне не всё равно, во что ты превращаешь свою жизнь. — Не начинай. — Если ты и дальше будешь жить прошлым, это не закончится ничем хорошим. Особенно с твоим любопытством к моим делам. — Ты сам втянул меня в это. — Я втянул тебя ровно настолько, насколько нужно. Остальное ты пытаешься докопать сам. — он лениво проводит пальцем по краю бокала. — И, честно говоря, меня это беспокоит. Тэхён усмехается. — Беспокоит? — Да. Потому что ты начинаешь путать роли. Твоя задача проста. Наблюдать за Чонгуком. Имя звучит так, будто его бросили между делом. Но омега всё равно мгновенно напрягается. Он почти не двигается — только плечи становятся чуть жёстче. Сан Чхоль это замечает. Конечно замечает. Его губы едва заметно изгибаются. — Я знаю. — Знаешь? — мужчина уже крутит ручку между пальцами. — Тогда почему ты ещё не принёс в этот кабинет ни одного нормального отчёта? — Прошло всего пару дней… — Ты не узнал ничего про этот чёртов груз, сын. Ни-че-го. — Они ищут его. Я всё запоминаю. Если будет что-то важное, я сразу доложу. — Когда дело касается остального, ты работаешь идеально. А когда речь идёт о Чонгуке… вдруг начинаются отговорки. — Он не подпускает меня близко, отец. Только Хосок… более-менее доверяет. Сан Чхоль наклоняет голову. — Тогда используй его. Слова звучат спокойно. Слишком просто. Тэхён не отвечает сразу, внутри что-то неприятно сдвигается. Перед глазами всплывают выстрелы и грохот, от которого внутренности сжимаются. Его собственные пальцы, вцепившиеся в чужую куртку. Он почти незаметно морщится. Блядь. Он помнит, как хотел оттолкнуть, как хотел сделать вид, что ничего не произошло. Но Хосок просто стоял рядом. Не смеялся. Не давил.

«Проблема, балерина, не всегда в нас».

Он резко возвращается в кабинет. Отец всё ещё смотрит на него. Слишком внимательно. — Что? — Ты завис. — Я думаю. — О чём? Омега пожимает плечами, но жест выходит немного неровным. — О том, что Хосок не идиот. Сан Чхоль тихо усмехается. — Тем лучше. Не будь фальшивым. Тэхён хмурится. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты хочешь, чтобы я… — Чтобы ты общался. Иногда этого достаточно. Тот молчит. В голове снова всплывает чужой голос.

«Я просто пытаюсь подружиться».

Чёрт. Он чувствует, как внутри поднимается раздражение. На себя. — Это плохая идея. — Почему? Он не отвечает сразу. Потому что настоящий ответ звучал бы слишком глупо. «Потому что он уже начал видеть меня». Он резко отгоняет эту мысль. — Потому что это может привлечь внимание Чонгука. Сан Чхоль внимательно смотрит на него. — Разве не в этом цель? Тот стискивает зубы. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. — Понимаю. И всё равно считаю, что ты справишься. И всё равно Тэхён чувствует странные колебания внутри. Раньше всё было проще. Есть цель. Есть люди. Есть работа. Теперь вдруг появляется Хосок со своей идиотской фразой про маски. И почему-то это застряло в голове. Отец вдруг тихо говорит: — Ты слишком много думаешь. — Возможно. — Найди груз. И используй сосунка. Тишина растягивается. Омега медленно кивает. — Хорошо. Он разворачивается к двери. И почти выходит, когда голос снова останавливает его. — И, Тэхён. Тот оборачивается. — Постарайся не выглядеть так, будто тебя сейчас стошнит рядом с ними. — его уголки губ поднимаются. — Люди чувствуют отвращение. Он ничего не отвечает, просто выходит в коридор, дверь тихо закрывается за спиной. Он делает пару шагов и останавливается, перед глазами снова всплывает образ. Фиолетовая зажигалка. Кривая улыбка.

«Просто попробуй понять меня».

Он раздражённо проводит рукой по лицу. — Блядь… Колеблется всего секунду, а потом идёт дальше.

Настоящее.

Комната погружена в тёплый полумрак, но в этом свете нет ни капли уюта. Он мягко стелется по стенам, скользит по гладким поверхностям и застывает в углах, будто сам боится нарушить порядок. Тонкая линия подсветки тянется над кроватью — аккуратная светлая полоска, похожая на шрам, вшитый в безупречно ровную кожу стены. Свет постепенно растворяется в тёмных панелях. Здесь всё слишком правильно. Ровные линии, чёткая симметрия. Гладкий тёмный пол, отражающий тусклый свет, как холодная вода. Кровать стоит строго по центру комнаты. Покрывало натянуто идеально — ни одной складки, ни малейшего намёка на человеческое присутствие. Дорого. Безупречно. И пугающе пусто. Ни фотографий, ни забытых вещей, ни случайной книги на тумбе. Это не спальня. Скорее пространство, созданное для контроля — место, где каждая деталь подчиняется чужой воле, где даже воздух будто знает своё место. Сан Чхоль стоит перед зеркалом, высокая тёмная рама почти сливается со стеной, и отражение кажется глубже, чем должно быть. Его пальцы медленно скользят по вороту белоснежной рубашки, поправляя идеально выглаженную ткань. Движение спокойное и выверенное, но он делает это снова. И ещё раз. Будто проверяет не рубашку — а образ. Его взгляд прикован к отражению, тяжёлый и сосредоточенный. В нём нет сомнений, только привычная внимательность человека, который привык контролировать каждую мелочь. Каждый жест. Каждое слово и каждого человека рядом. Дверь в комнату открыта, на пороге стоят двое — альфа и омега. Они не заходят внутрь — будто существует невидимая черта, которую можно пересечь только по разрешению. Альфа держит в одной руке вешалку с пиджаком и галстуком, тёмная ткань мягко переливается в полумраке. В другой — небольшая золотистая коробочка, блеск которой кажется почти вызывающим на фоне этой выверенной строгости. Омега стоит чуть позади, с маленьким набором для укладки волос: расчёска, флакон со средством, аккуратные зажимы. Они молчат. Не переглядываются и не шевелятся, даже дыхание кажется осторожным. Сан Чхоль знает, что они там. Он всегда знает, но не оборачивается. Смотрит только на своё отражение и только когда ворот рубашки ложится идеально — именно так, как нужно — его пальцы наконец замирают. Тишина в комнате становится плотнее, почти давящей. И двое у двери ждут, потому что приказ всегда звучит после паузы. После того, как Сан Чхоль убедится, что всё — и люди тоже — находится ровно там, где он их поставил. Назойливая мелодия звонка внезапно разрезает тишину комнаты. Звук кажется чужим в этом идеально выверенном пространстве — слишком живым, слишком резким. Он цепляется за стены, отражается от гладкого пола и раздражающе дрожит в воздухе. Сан Чхоль недовольно хмурится. Почти незаметно — всего лишь лёгкая тень между бровями, но её хватает, чтобы напряжение у двери стало ощутимее. Он подходит к альфе, тот не двигается, лишь чуть опускает взгляд, когда рука Сан Чхоля скользит в карман пиджака, который он держит. Телефон оказывается в его ладони, экран уже светится, на дисплее — имя, без фотографии, без подписи. Только короткое слово и две иконки под ним — красная и зелёная. Сан Чхоль не спешит. Несколько секунд он просто смотрит на экран, будто оценивает не звонок, а человека по ту сторону линии. Потом проводит пальцем по зелёной. Телефон медленно поднимается к уху. Его взгляд остаётся направлен вперёд — на двоих у двери. Холодный, неподвижный. Будто он смотрит не на прислугу, а на собственное отражение. — Я занят. На другом конце короткая пауза. — Кто такой Мин Хо? — голос сына звучит приглушённо, почти шёпотом. Осторожно. Будто он говорит, оглядываясь через плечо. Лицо Сан Чхоля едва заметно каменеет. — Тэхён, — его голос падает тяжело и резко, — излагай свои вопросы так, как я тебя учил. На линии снова тишина. Когда омега говорит вновь, его голос уже ровнее: — Ты был прав. Появилась третья сторона. Мужчина медленно поворачивается к зеркалу, его отражение смотрит на него так же спокойно и холодно. — Что ты узнал? — спрашивает он буднично, словно речь идёт о какой-то мелочи. По ту сторону Тэхён молчит пару секунд. Наверное, снова оглядывается и проверяет, не появился ли кто-то рядом. Потом начинает говорить — быстро, тихо, сбивчиво, будто старается успеть рассказать всё до того, как кто-нибудь окажется слишком близко. Отец слушает молча, его взгляд скользит по отражению, по неподвижным фигурам у двери, по идеально ровной линии воротника. Когда сын наконец замолкает, он делает короткую паузу. — Это всё? — Да. — Если бы это был мой человек… — произносит он почти лениво, — ты был бы мне не нужен. А потом добавляет: — Продолжай наблюдать. И держись ближе к Хосоку. — У него рот не закрывается, он как дедушка базарный. — Уже набрался? — Что? — Словечек у них набрался, говорю. Тот замолкает. Где-то рядом хлопает дверь, кто-то проходит мимо, и он автоматически отходит чуть в сторону, прижимая телефон ближе к уху. — Я провожу с ними время, — сухо отвечает он, — странно было бы разговаривать как на приёме в твоём офисе. Альфа медленно опускает взгляд на собственные манжеты, проводя пальцами по ткани. — Я не отправлял тебя туда становиться одним из них. — Поверь, это последнее, чего я хочу. Сан Чхоль слегка улыбается. Улыбка короткая, холодная — будто он услышал что-то забавное. — Надеюсь, — он делает паузу. Ту самую, после которой обычно следуют слова, от которых внутри становится тяжело, — потому что если ты начнёшь испытывать чувства, — продолжает он почти мягко, — ты станешь бесполезен. Тэхён сжимает челюсть. Несколько секунд он молчит, потом отвечает ровно: — Я помню, зачем я здесь. — Я тоже на это рассчитываю. Чонгук ничего не сказал о Мин Хо? — Он в ярости. — А Хосок? — Тоже. На секунду в комнате будто сам воздух становится плотнее, мужчина слегка склоняет голову. — Продолжай слушать, — произносит он. — Такие люди много говорят, когда злятся. И уже почти отстранённо добавляет: — Особенно Хосок. Тэхён тихо выдыхает. — Это я уже понял. — Тогда учись извлекать из этого пользу. И, сын… Тот замирает. — Да? — Не забывай, на чьей ты стороне. Линия обрывается, Сан Чхоль опускает телефон, и в комнате снова становится тихо. А где-то далеко Тэхён ещё несколько секунд смотрит на погасший экран, чувствуя, как слова отца медленно оседают внутри. С разрешения Сан Чхоля омега осторожно приступает к укладке, пальцы скользят по густым, непослушным прядям, мягко отводя их назад. Он работает аккуратно, почти бережно — словно имеет дело не просто с волосами, а с чем-то куда более хрупким. Вторая рука движется ритмично и точно: короткое нажатие на распылитель, ещё одно, и в воздухе на мгновение повисает лёгкое облако средства, пахнущее холодной свежестью. Он следит, чтобы капли ложились равномерно, не собирались в одной точке, не нарушали линию. Между ними лишь мягкое шуршание пальцев в волосах и короткое сухое пшиканье распылителя. Это не случайно. Это дисциплина, как всё остальное в этом доме. Сан Чхоль наблюдает за происходящим в зеркале, лицо его почти безучастно, но взгляд внимателен — как у человека, который привык замечать малейшие детали. Даже те, что другим кажутся незначительными. Каждый жест. Каждую паузу. Каждую дрожь в руках. Когда укладка заканчивается, омега делает небольшой шаг назад. Сан Чхоль слегка наклоняет голову, рассматривая себя. Волосы лежат именно так, как он привык — гладко и точно. Краешек его губ едва заметно поднимается. Самодовольная тень улыбки. Тем временем альфа уже завязывает галстук на его шее. Узел ложится ровно под воротник рубашки — аккуратный, плотный, как последний штрих в давно выверенной композиции. Сан Чхоль не двигается, позволяет чужим рукам работать и всё равно кажется, будто именно он управляет каждым движением. — Пиджак, — говорит он, протягивая руку в сторону. Не смотрит даже, но пиджак оказывается в его ладони почти мгновенно. Тяжёлая ткань ложится на плечи мягким весом, он быстрыми, точными движениями расправляет её, словно поправляет броню перед выходом на поле, а потом бросает последний взгляд в зеркало. Смотрит сам на себя спокойно и уверенно. Человек, который привык быть тем, вокруг кого вращаются чужие судьбы. Этого достаточно. Он выходит из комнаты. Спальня находится в самом конце длинного коридора, и его шаги тихо отзываются в пространстве дома. Коридор вытянутый, почти пустой. Свет ламп мягкий, приглушённый — тёплый, но всё равно какой-то неживой. Сначала он проходит мимо гостевых комнат. Закрытые двери, безмолвные стены, запах дорогого дерева и полироли. Затем — мимо комнаты сына. Он не замедляет шаг, но дальше находится ещё одна дверь.

Та самая.

И на неё он старается не смотреть, не потому что боится, просто взгляд может разбудить то, что лучше оставить спящим. Иногда ему кажется, что если задержать глаза на ней чуть дольше, ручка тихо повернётся сама собой. Дверь приоткроется, и из комнаты кто-нибудь выйдет — так естественно, будто всё осталось как прежде. Будто время можно повернуть назад. Но этого никогда не происходит. В самые тяжёлые ночи он всё же позволял себе подойти ближе, тогда дом казался другим. Слишком большим, слишком пустым, а тишина становилась густой, как туман, и давила на виски. Он открывал дверь ровно настолько, чтобы увидеть всё, и оставался на пороге, никогда не входил. Стоял там неподвижно — высокий, тяжёлый, с мутным взглядом и глазами, опухшими от бессонницы и алкоголя. Иногда он держался за дверной косяк так, будто тот не давал ему рухнуть. Комната выглядела так, словно время внутри неё остановилось. Даже складки на покрывале оставались прежними, каждая вещь лежала ровно там, где её оставили. Ни на сантиметр дальше, ни на миллиметр ближе. Сан Чхоль не позволял никому убираться там, не позволял трогать, не позволял менять. Она превратилась в странный, молчаливый музей — место, где прошлое застывает под стеклом, чтобы его можно было рассматривать, но никогда не касаться. Иногда он стоял так долго, что алкоголь медленно мутил голову, делая воздух тяжелее. Иногда губы едва шевелились, будто он собирался что-то сказать, но слова никогда не выходили. Он просто смотрел. И закрывал дверь. Даже сыну вход туда был запрещён, и Сан Чхоль был уверен, что этот запрет соблюдается. Не зная, что Тэхён нарушал его уже много раз. Осторожно, тихо и почти бесшумно. Он входил туда так, будто ступал в чужую память, будто боялся потревожить воздух. Он долго стоял на пороге, не решаясь переступить границу, будто за ней начиналась другая реальность — та, где всё ещё можно было услышать шаги, тихий смех или привычный голос. Пальцами проводил по краю стола, по спинке стула, по корешкам книг, словно проверяя — действительно ли всё осталось таким же. Иногда он просто сидел на полу. Молча. И смотрел на вещи так, будто пытался понять что-то важное.

Когда-то он заходил туда иначе. Тогда он был маленьким.

Ему казалось, что если сидеть достаточно тихо, если не трогать ничего и не нарушать порядок, то однажды дверь снова откроется, и хозяин вернётся — так же спокойно, как уходил. Вернётся, улыбнётся ему той самой улыбкой, в которой всегда было немного усталости и много тепла. Спросит, как прошёл день в детском саду, наклонится ближе и, как всегда, растреплет ему волосы, будто это было самым естественным жестом на свете. Тэхён даже иногда репетировал этот момент в голове, как он будет отвечать, что скажет. Но детский сад закончился. Потом закончилась школа. Потом детские ожидания тихо растворились где-то между годами. И однажды он понял, что больше не ждёт шагов за дверью. Вероятность возвращения хозяина давно превратилась в миф — в такую же далёкую и нереальную вещь, как сказки, которые рассказывают детям перед сном.

Комната осталась.

Память осталась.

Но человек — нет.

Сан Чхоль никогда не говорил об этом вслух. Никогда. Никому. Он слишком долго винил себя. Сначала это было тихое, тяжёлое чувство, которое медленно разрасталось внутри, как трещина в стекле. Он возвращался к одним и тем же мыслям снова и снова, прокручивая события так, будто однажды сможет найти в них другую развязку. Будто где-то существовал вариант, в котором всё закончилось иначе. Но годы умеют стирать острые края. Со временем вина перестала жечь так сильно. Она остывала. Затвердевала. И однажды Сан Чхоль понял, что больше не чувствует её так, как раньше. Вместо неё пришло что-то другое, очень холодное и тяжёлое. Ненависть, аккуратно спрятанная под слоем безразличия. Равнодушие, которое он носил как идеально скроенный костюм — без единой складки, без единого изъяна. Иногда это было даже удобнее. Потому что ненависть проще контролировать, чем вину.

А Сан Чхоль всегда предпочитал чувства, которыми можно управлять.

Массивный чёрный Mercedes-Benz G-Class плавно подкатывает к бордюру, тяжело урча двигателем. Машина ещё не успевает полностью остановиться, а Чимин уже начинает ёрзать на сиденье. Он прокручивает в голове одну и ту же сцену: как выйдет, найдёт Тэхёна и набросится на него с объятиями так, будто собирается задушить. Чисто из-за того, насколько сильно соскучился. Пальцы нервно дёргают край перчаток, Чимин подтягивает их выше, разглаживает ткань, затем вытаскивает из сумочки маленькое зеркальце. Он внимательно смотрит на своё отражение, проводит блеском по губам — аккуратно, почти церемониально. Оценивает результат, потом довольно кивает самому себе и отправляет отражению воздушный поцелуй. По обе стороны от него сидят телохранители — широкоплечие альфы, неподвижные, как стены. Спереди ещё двое. Чимин периодически косится на них с выражением лёгкого раздражения. Не злого. Скорее таким взглядом дети смотрят на родителей, когда те запретили баловаться и для профилактики отвесили подзатыльник. Машина наконец останавливается. Чимин не ждёт. Он почти толкает одного из телохранителей, чтобы выбраться побыстрее, а после выпрыгивает наружу. Тяжёлые ботинки глухо ударяются об асфальт, он с наслаждением потягивается, поднимая руки вверх и выгибая спину, как кот после долгого сна. — Неужели… Позвоночник тихо хрустит — наконец-то свобода. Но Тэхёна он не находит сразу. Вместо этого перед глазами оказывается компания совершенно незнакомых гопников, которые разбрелись по территории: кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то пинает камешек носком кроссовка. На Чимина сначала никто даже не обращает внимания, пока он сам не складывает руки на груди и не направляется прямо к ним — уверенно, спокойно, будто за его спиной не стоят четыре вооружённых телохранителя, готовых при необходимости разнести всех и устроить войну. Он останавливается перед первым попавшимся. — Где Ким Тэхён? И по какому-то издевательскому закону вселенной этим первым оказывается Хосок. Альфа оборачивается сначала с лёгким интересом, потом его взгляд медленно скользит по Чимину сверху вниз. И ещё раз. Он делает паузу, потому что зрелище перед ним впечатляющее. Чимин выглядит так, будто решил поиграть в очень модного солдата. На нём камуфляжная куртка с огромными рукавами — такими широкими, что кажется, в них спрятан десяток гранат и дробовик. Поверх неё туго затянут чёрный корсет, превращающий военную форму во что-то подозрительно похожее на наряд для ролевой игры. Штаны такие же широкие, камуфляжные, со множеством карманов. На руках длинные чёрные перчатки без пальцев, почти полностью скрытые этими гигантскими рукавами. На ногах тяжёлые ботинки. Через плечо висит небольшая армейская сумка, завершающая весь этот ансамбль. А за его спиной стоят четыре огромных альфы при полном вооружении. С такими лицами, будто они приехали грабить банк. Хосок ещё секунду смотрит на всё это великолепие. Потом поднимает взгляд обратно на лицо Чимина. Смешок всё-таки вырывается. — Ты… — начинает он, но слова застревают, потому что новый приступ смеха накрывает его раньше. Он выдыхает, качая головой, — откуда ты, блядь, свалился? Чимин медленно моргает, оценивающе смотрит на него, потом переводит взгляд на остальных, словно проверяя, не ошибся ли он адресом, и возвращает глаза обратно к Хосоку. — Я спросил, где Ким Тэхён. Хосок фыркает. Смех всё-таки прорывается наружу — тихий, хриплый, совершенно неконтролируемый. Он на секунду отворачивается, проводит рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки. Но когда снова смотрит на Чимина, на долю секунды глазами цепляется за его лицо. Что-то в нём кажется знакомым. Хосок даже чуть хмурится, пытаясь понять, где мог видеть его раньше, но мысль ускользает раньше, чем оформляется. Он только коротко морщится, будто отмахиваясь от неё, и уголок губ всё равно предательски дёргается. — Подожди… — выдыхает он. Он делает широкий жест рукой сверху вниз, словно обводит весь этот образ целиком. — Ты чё, малой, на войну собрался? Чимин слегка склоняет голову. За спиной один из телохранителей тяжело вздыхает. Очень тихо. Но в этом вздохе столько накопившегося страдания, что его почти можно потрогать руками. Но Чимин не оборачивается. Он снова смотрит перед собой. — Так где Тэхён? Хосок щурится. Теперь он рассматривает Чимина внимательнее — не только смешной наряд, но и то, как тот стоит. Слишком уверенно, слишком спокойно. Будто всё вокруг — его личная территория. И только потом альфа рассматривает людей за его спиной. Четыре огромных вооружённых мужика. Стоят ровно. Смотрят хмуро. И выглядят так, будто готовы начать резню по одному щелчку пальцев. Он медленно присвистывает: — Нихуя себе у тебя группа поддержки. Чимин пожимает плечами. — Они нервничают, когда я гуляю один. — И правильно делают. — Я тоже так думаю. — Так… — протягивает Хосок, — ты кто вообще? Омега чуть приподнимает бровь. — Друг. — Я тут много чьих друзей видел, — парень наклоняет голову, — ни один из них не приезжал на танке. — Мерс это, — он кивает в сторону дороги, — а не танк. Несколько незнакомых парней за спиной Хосока начинают перешёптываться. Кто-то что-то шепчет другому на ухо, и тот едва сдерживает смешок. Чимин замечает это почти сразу, поворачивает голову. Улыбки на их лицах становятся ещё шире — откровенно насмешливыми. Один даже не пытается скрывать, как рассматривает его с ног до головы. Чимин медленно складывает руки на груди. — Что смешного? Парни переглядываются. — Да ничего, — отвечает один, пожимая плечами, — просто не каждый день между нашими складами разворачивается такое представление. Он лениво кивает на машину, на телохранителей, на само чудо перед собой, а потом продолжает: — Почти цирк. Хосок тихо стонет, закрывает лицо ладонью. — Блядь… — выдыхает он. — Я сейчас реально задохнусь. Чимин переводит на него взгляд. — У тебя астма? Альфа снова смотрит на него, пытаясь взять себя в руки, но губы всё равно дёргаются: — Слушай, ты как будто не туда свернул. Тут, знаешь, не очень любят, когда приезжают… — он делает неопределённый жест, — с целой армией. Но тот даже не реагирует на подкол. — Просто отведи меня к Тэхёну. — Господи… — Ты говоришь как мой папа. Хосок фыркает. — Ладно. Он уже собирается сказать что-то ещё, но вдруг замечает, что чудо снова смотрит куда-то мимо него. Секунда. И чужое выражение лица резко меняется, глаза вспыхивают. — О, — он чуть вытягивает шею и на губах появляется довольная улыбка, — нашёл. Хосок даже не успевает обернуться, когда тот уже проходит мимо него быстрым шагом. Один из парней тихо шепчет: — Это что сейчас было? А альфа смотрит вслед удаляющейся фигуре и устало отвечает: — Проблема. И только потом оборачивается посмотреть, кого именно этот модный ураган только что заметил. Звонок закончился. Тэхён ещё пару секунд стоит у стены, глядя в погасший экран телефона. Разговор оставил после себя тяжёлый осадок — как тёмное облако, которое никак не хочет рассеиваться. В груди всё ещё неприятно тянет, мысли крутятся медленно и раздражённо. Он проводит пальцами по виску и выдыхает. Потом выходит из-за угла и почти сразу останавливается, потому что на него летит блондинистая макушка. Быстрая. Яркая. Нелепая. Он даже не сразу понимает, что именно видит. Глаза автоматически скользят сверху вниз — по камуфляжу, по корсету, по тяжёлым ботинкам, по сумке через плечо. Уголок его губ дёргается, он криво улыбается. — Я не удивлён. Чимин тормозит буквально в шаге от него, сияя так, будто только что выиграл в лотерею. — Нравится, да? — самодовольно усмехается он, раскидывая руки, будто демонстрирует коллекцию на подиуме. Тэхён медленно кивает. — Безумно. Он делает короткую паузу, ещё раз окидывая его взглядом. Чимин фыркает: — Завидуй молча. И прежде чем тот успевает что-то ответить, он резко подаётся вперёд и крепко обнимает его. Так внезапно, что Тэхён на секунду теряется, чужие руки сжимаются у него за спиной, почти болезненно. — Я соскучился, — бормочет омега куда-то в плечо, уже без всякой бравады. Второй замирает на секунду, потом тихо выдыхает и всё-таки кладёт руку ему на спину, коротко сжимая. — Я заметил. А тот уже отстраняется, будто ничего такого не произошло, и снова начинает рассматривать друга: — Охуенно выглядишь. Я подумал, что мы давно не виделись. — Поэтому? — Поэтому я приехал тебя спасать. — От кого? Чимин кивает куда-то за его спину. — От этого. Тэхён поднимает взгляд. Там стоят Хосок и несколько его ребят, наблюдая за сценой с выражением людей, которые только что посмотрели очень странный фильм и до сих пор не уверены, понравилось им или нет. Альфа медленно поднимает брови и двигается к ним: — Спасать? Омега тут же поворачивает голову. — А ты всё ещё здесь? — Не, подожди… — он поднимает палец. — Я просто пытаюсь представить, — указывает на корсет, — это чтобы пули отскакивали? — Нет. — А для чего? — Чтобы такие, как ты, с ума по моей талии сходили. Тэхён закрывает глаза на секунду. — Вы оба невыносимые. — Не кипятись, балерина, — говорит Хосок. — Ты закончил? — Я только разогреваюсь. — он делает паузу. — Слушай, проблема, а это камуфляж настоящий? — Да. — А где враг? Тот спокойно отвечает: — Передо мной. Альфа довольно ухмыляется и снова разглядывает его, как обезьянку в цирке: — Знаешь, что меня больше всего интересует? — Нет. — Как ты в этом дерёшься. Или ты просто красиво падаешь? Другие за спиной уже ржут. — Ты когда-нибудь замолкаешь? — Когда ем. — Тогда я готов купить тебе ресторан. Тэхён тихо хмыкает, отворачивая лицо, будто прячет улыбку в кулак. Хосок же, наоборот, расцветает — медленно, нагло, как человек, который почувствовал запах веселья. Он покачивается на пятках и щурится. — Не, подожди… — он снова поднимает палец и водит им перед его лицом. — Я правильно понял, принцесса? Омега даже не моргает. — Вряд ли. — Ты сейчас покупаешь моё молчание? — Я пытаюсь его добиться. Парень уже открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но рядом вдруг щёлкает зажигалка. Звук тихий, но почему-то все оборачиваются. Чуть в стороне у стены стоит Юнги, он появился настолько тихо, что никто даже не заметил. Плечом прислонён к колонне, сигарета между пальцев, лицо совершенно спокойное. Он делает затяжку и медленно выпускает дым, глаза лениво скользят по компании. — Хосок. — Юнги. — Что за представление? — О! Смотри, — тот делает театральный жест в чужую сторону, — нашёлся спонсор. Юнги смотрит на Чимина. Долго. Молча. Омега выдерживает взгляд. — Наконец-то человек со вкусом, — он снова затягивается, — практичная вещь, — кивает на чужой корсет, — в неё нож удобно прятать. Хосок хлопает себя по лбу. — Блядь, вы оба ебанутые. Но на него уже почти не смотрят, внимание теперь переключилось на другого альфу. Чимин разглядывает его чуть внимательнее — спокойный, тихий, курит себе спокойно, да и говорит мало. Совсем другая энергия. — Молчишь, — говорит он, — мне это нравится больше. — Почти всегда. — Ещё лучше. Хосок возмущённо фыркает. — Блядь, — он показывает на себя пальцем, — а я тут тогда кто, раз не лучший? Юнги отвечает, не глядя: — Шум. Ну или шут. Тот задыхается от возмущения, Тэхён устало трёт переносицу. А Юнги уже тем временем кивает на телохранителей: — Это с тобой? — К сожалению. — Бедные мужики. И именно в этот момент дверь склада со скрипом открывается, металл громко скрежещет, а разговор постепенно затихает. Изнутри выходит Чонгук, он идёт медленно, тяжело, будто уже заранее раздражён. Первым его взгляд находит Тэхёна. Потом глаза скользят дальше. На Чимина. На камуфляж. На телохранителей. На Хосока, который стоит посреди этого бардака с широкой ухмылкой. Он останавливается, руки медленно складываются на груди. — Чё за цирк? Хосок сразу улыбается шире: — Брат, — театрально указывает на Чимина, — знакомься, это… — Вы чё, размножаетесь что ли? — голос у него тихий, но злость в нём слышна сразу. Он стоит у входа в склад, опершись плечом о косяк, и смотрит прямо на Тэхёна — не на Чимина, не на телохранителей, а именно на него и, видимо, обращается тоже к нему. Взгляд тяжёлый. Раздражённый. Как будто всё происходящее — исключительно его вина. Чимин тем временем с интересом рассматривает нового персонажа перед собой. Оценивающе. И именно это раздражает Чонгука ещё сильнее. — Это что за хуйня? — короткий кивок в его сторону. — Друг, — отвечает Тэхён. — Охуенно. — отталкивается от косяка и делает пару шагов вперёд. Теперь он стоит почти напротив него. — Я правильно понимаю, — говорит он медленно, — ты просто притаскиваешь сюда каких-то левых людей? — Он не левый. — Да мне похуй, кто он, — он снова кивает на Чимина, — Я тебя спрашиваю, нахуя он здесь. — Захотел. — А меня ты, блядь, спросить не подумал? Тэхён холодно смотрит на него, но ничего не отвечает. Тем временем Хосок снова решает пройтись взглядом по блондину. Теперь уже внимательнее. Он щурится, разглядывая его лицо. — Подожди… Чимин устало вздыхает: — Нет. — Да подожди ты. — он делает шаг ближе и прищуривается ещё сильнее. — Блядь… Юнги лениво спрашивает: — Ты чё? — Тихо. — не отрывая взгляд от Чимина, а потом начиная медленно обходить его кругом. — Я тебя где-то видел. — Вряд ли. — Да нет, видел! — подходит ближе и останавливается прямо перед ним. Смотрит ещё пару секунд и вдруг резко щёлкает пальцами. Все невольно оборачиваются. — Блядь… Ты ж этот. — Кто? — спрашивает Тэхён. — С показов! — смотрит на остальных, — Я серьёзно. — потом поворачивается обратно. — Блядь… ты модель у Пак Чанеля! А Чимин спокойно поправляет рукав, будто слышал эти слова уже несколько тысяч раз: — Иногда. — Теперь понятно, почему ты так одет… — он резко поворачивается к брату. — Я только что пятнадцать минут доёбывался до модели. Но Чонгук даже не смотрит на него, он всё ещё смотрит на Тэхёна и его лицо становится только злее. Вот-вот перекосится. — Серьёзно? — медленно говорит он. — Модель? Тэхён пожимает плечами. — Да. — Пиздец. — делает ещё шаг ближе. — Ты реально, блядь, притащил сюда модель? — Он сам приехал. — Конечно, сам. И ты решил, что это охуительно хорошая идея. — У тебя с этим проблема? — У меня проблема с тобой. Атмосфера вокруг становится ощутимой. Хосок перестаёт улыбаться, пока брат наклоняет голову, продолжая смотреть на Тэхёна как на врага всей нации. — Каждый раз, блядь, когда ты рядом, начинается какая-то хуйня. — он тыкает пальцем в сторону Чимина. — И вот, пожалуйста, — пауза, — выходишь, блядь, на новый уровень. Альфа делает ещё один шаг вперёд, и расстояние между ними почти исчезает. Теперь они стоят так близко, что любое движение может превратиться в толчок. Он не повышает голос. Но в этом ровном, тяжёлом тоне столько ненависти и раздражения, что всё вокруг будто начинает давить. — Сначала ты пропадаешь хуй знает где. Потом возвращаешься. А теперь ещё и модель притащил. — Я сказал, что никого не тащил. — Да мне похуй. — Чонгук проводит рукой по волосам — резко, раздражённо — и снова смотрит так, будто пытается прожечь взглядом. Хосок переводит взгляд с одного на другого, явно чувствуя, что весёлый цирк постепенно превращается в нечто другое. Юнги молча курит у стены, наблюдая за происходящим из-под полуопущенных век. А Чимин в этот момент впервые смотрит на Чонгука по-настоящему внимательно. До этого всё происходящее казалось ему почти абсурдной сценой. Всё это выглядело как какой-то странный уличный спектакль, в который он случайно попал. Но сейчас он вдруг замечает детали. Как у Чонгука напряглись плечи, как сильно сжата челюсть, как его взгляд снова и снова возвращается к Тэхёну — тяжёлый, острый, почти враждебный. И в этот момент внутри что-то неприятно щёлкает, потому что всё это до боли похоже на те разговоры, которые он слушал последние недели. На короткие, раздражённые комментарии друга. — Удивительно, — осторожно говорит он. Слова звучат почти мягко, но они всё равно разрезают напряжение. Чонгук мимолётно проводит по нему взглядом: — Чё? — Ты и правда ведёшь себя как мудак. Хосок резко втягивает воздух через зубы, Юнги тихо хмыкает и стряхивает пепел с сигареты. Чонгук меняет курс и неспешно двигается к нему, взгляд его темнеет. — Слышь, модель… — Чимин. — Да мне похуй, как тебя зовут. Телохранители за чужой спиной едва заметно выпрямляются. Один из них чуть смещается вперёд, но сам омега даже не дёргается. Почти. Он просто продолжает смотреть. И это почему-то бесит Чонгука ещё сильнее. Хосок быстро хватает брата за плечо. — Спокойнее, я тебе говорю. — Отъебись. — он стряхивает его руку и решает вернуться к Тэхёну. — Ким, ты реально решил, что можешь таскать сюда всех, кого хочешь? Слова падают тяжело, как камни. Чимин переводит взгляд с одного на другого и вдруг чувствует, как внутри поднимается неприятное раздражение. Потому что теперь всё становится слишком понятно. Агрессия, фразы и тон, будто Тэхён ему что-то должен. Он тихо вздыхает, а потом тянет руку к другу. — Красавчик, пойдём. Но Чонгук тут же делает шаг в сторону, перекрывая путь. Движение резкое, почти инстинктивное. — Никуда он не пойдёт. Со стороны раздается спокойный, низкий голос: — Чонгук. Все оборачиваются. В стороне стоит Намджун. Высокий, широкий в плечах, с тем самым усталым выражением лица человека, который только что понял, что его опасения полностью оправдались. Он медленно осматривает масштаб катастрофы. — Я ушёл на двадцать минут. — Я вообще ни при чём, — тут же поднимает руки. — Заткнись, Хо. И он тут же закрывает рот, пока Юнги тихо усмехается. Но Намджун уже переводит взгляд на Чонгука. — Отойди от него. — Не лезь. — даже не оборачивается. — Чон. — Я сказал, не лезь. Но тот не слушает. Он подходит и крепко берёт его за плечо. Без резкости. Без агрессии. Но с такой уверенностью, что становится ясно — сопротивляться бессмысленно. Хосок, мгновенно уловив сигнал, хватает брата за второе плечо. — Пойдём. — Отъебитесь от меня. — Пойдём, я тебе говорю. Альфа дёргается, пытаясь вырваться, но его уже разворачивают в сторону склада. — Остынь. — Я, блядь, спокоен! Хосок тихо бормочет: — Ни разу не спокоен. Он ещё секунду смотрит на Тэхёна через плечо. Взгляд злой, упрямый. Потом резко отворачивается. Хосок и Намджун уводят его, и их голоса постепенно глохнут за металлической дверью. Во дворе становится неожиданно тихо. Юнги тушит сигарету о бетонную стену и бросает окурок в сторону. Потом лениво смотрит на Чимина. — Ну. Добро пожаловать. Тот медленно переводит взгляд на Тэхёна, недолго смотрит на него и наконец говорит: — Теперь я понимаю, о чём ты тогда писал.

Пиздец. Похоже, это только начало.