Тьма на наших улицах.

***

Ярость разрушает мир снаружи, страх — изнутри, и только признание своей уязвимости отделяет выживание от самоуничтожения.

***

Прохладный морской ветер треплет волосы, скользит по коже, оставляя после себя мурашки и острое, почти болезненное ощущение жизни. В нём — соль, ржавчина и что-то старое, застрявшее между временем и памятью. Старые суда скрипят, будто шепчут о грехах, которые никогда не были искуплены, и зовут вернуться туда, где ошибки однажды стали роковыми. Чонгук — между складами и контейнерами, словно часть этого пейзажа: тень, вырезанная из ночи. На нём чёрная олимпийка с капюшоном: плотная, тяжёлая, потёртая на локтях и манжетах. Вместо аккуратной молнии — грубые металлические крючки, застёгнутые небрежно, будто он никогда не тратил время на мелочи. Ткань сидит мешковато, собираясь резинками по низу и на запястьях, создавая тот самый силуэт — знакомый, опасный, без попытки выглядеть лучше, чем он есть. Чёрные штаны из плотной ткани давно потеряли вид новизны: заломы на коленях, следы носки, прожитая жизнь в каждом сгибе. На поясе — цепь, плетёный кожаный ремень, карабин, тихо звякающий при движении. Сбоку — кобура. Не напоказ и не скрытая. Просто на своём месте, как ещё одна часть тела. Берцы тяжёлые, с побитыми носами, глухо отбивают шаги по бетону. Каждый звук — как предупреждение, которое никто не собирается услышать. Чонгук не зол. Он в ярости. В его взгляде — холодный, металлический блеск, лишённый сомнений. Ярость в нём не кричит — она сжата, собрана, готова сорваться в любой момент. Тело напряжено, будто стальная пружина, каждый мускул знает, что делать. Он скалится, не улыбаясь, и этот жест больше похож на обещание, чем на эмоцию. Он рыскает между складами, контейнерами, тёмными проездами — ищет чёрный автомобиль. Если не найдёт, он не остановится. Тогда исчезнет всё остальное. Останется только разрушение. Он взорвёт здесь всё — металл и бетон, ночной воздух и тишину. И сам утонет в этом взрыве, растворится в собственной злости, как тело в холодной воде. Он станет неупокоенной душой этих доков, призраком, навсегда застрявшим между светом фонарей и тенью контейнеров, холодным шёпотом, ползущим по стенам, трещиной в асфальте, стуком в двери, который всегда приходит ночью — и никогда не означает ничего, кроме смерти. Рука скользит к кобуре. Пальцы на мгновение задерживаются на холодном металле — знакомом, надёжном. Рывок — и оружие в руке. Лицо становится жёстким, словно высеченным из камня. Решение давно принято. Он идёт вперёд. Берцы тяжело бьют по бетону, отзываясь эхом, как удары молота. Рядом — Намджун и Юнги. Намджун выглядит так, будто это его естественная среда. Так и есть. Короткая чёрная кожаная куртка сидит плотно, кожа жёсткая, потускневшая. Под ней — тёмное худи. На шее — металлическая цепочка с подвеской, не блестящая, а прожившая своё. Чёрные джинсы свободного кроя, потёртые, с активными швами, и цепь с карабином на поясе. Его массивные ботинки уверенно держат землю — он не спешит, потому что знает: время работает на него. Юнги идёт чуть в стороне. Его образ проще, но не мягче. Куртка накинута на одно плечо, не застёгнута — как будто ему всё равно. Под ней — чёрная футболка, без деталей. Узкие джинсы с рваными коленями, аккуратно поношенные. Лаконичные ботинки с небольшим каблуком. Он не вооружён — и в этом нет ни бравады, ни слабости. Это выбор. Они не из подворотни, а из тех, кто давно вышел за её пределы, но так и не стал другим. Потёртая одежда, родной район, бетон под ногами — всё это их язык, их территория. Старенький Hyundai Avante с тусклыми наклейками на тонированных окнах и ржавыми дисками выглядит здесь особенно жалко. Машина словно устала жить. Водитель не выходит. Он сидит, надеясь, что буря пройдёт мимо. Чонгук не ждёт. Щелчок — предохранитель. Выстрелы рвут тишину. Пули вгрызаются в шины, не оставляя шансов на побег. Он не замедляет шаг. Лобовое стекло трескается, расползается паутиной, и тяжёлый, глухой хруст разносится по складам, как звук ломающегося льда. Для кого-то — конец. Для Чонгука — музыка. Он идёт вперёд, и бетон под берцами будто уступает. Альфы следуют за ним — без слов, без колебаний, пока у лидера есть план. А он у него есть. Водитель замирает, прижимается к сиденью, пряча лицо, пытаясь защитить его руками. Но осколки впиваются в толстовку, проходят насквозь, оставляя за собой кровавые пятна. Боль, пульсирующая и невыносимая, пронизывает его тело. Он не выходит, он почти вываливается из машины, искажённое лицо — жалкая гримаса. Его сознание — это не больше чем крик, глухое страдание, что мучительно заглушает его мысли. — Чонгук, ты чё, совсем угашенный?! — голос срывается, но это не страх. Это злость, перемешанная с бессилием. Он кричит, потому что иначе его просто разорвёт изнутри. Чонгук подходит резко, почти на рывке. — Где, блядь, пятьдесят килограмм мета?! — он останавливается в шаге, ствол почти утыкается мужчине в грудь. Не дрожит. Ни на миллиметр. В глазах — пусто и холодно, как в стекле. — Я… Я не знаю! — тот отступает, но упирается спиной во что-то твёрдое. Голос ломается. Слова вываливаются одно за другим, криво, жалко. — Клянусь, не знаю! — Врёшь, — цедит сквозь зубы Чонгук. Палец сильнее ложится на спуск, почти ласково. — Да чтоб мне сдохнуть, я не в курсе! — задыхается мужчина. Глаза мечутся, ищут выход, которого нет. — Я бы не полез, ты же знаешь! Альфа делает ещё полшага. — Я знаю только одно, — говорит он тихо. — Меня где-то наёбывают. — Мои парни всё Намджуну рассказали! Всё, что знали! — слова сыплются в панике. Пот блестит на висках, дыхание рвётся. Тело уже не слушается. Он почти всхлипывает: — Клянусь, Чонгук… Щелчок. Выстрел звучит коротко и сухо, без паузы, без колебаний. Тело падает раньше, чем успевает договорить. Чонгук даже не смотрит вниз — просто опускает ствол. Ни сожаления, ни мыслей. Только тишина, в которую медленно оседает запах пороха. Резкая боль пронизывает тело, словно молния, ударяя прямо в грудь. Он не может вздохнуть — грудная клетка становится тяжёлой, сдавленной, как будто её обвивает ледяной верёвкой. От этого дыхания не хватает, оно останавливается, и мир, который был таким живым и шумным, вдруг замирает. Силы ускользают, и ноги не держат, они просто отказываются поддерживать его вес. Мир расплывается, затмевается, и сознание уходит, будто он тонет в тёмной пропасти. Он падает, не в силах бороться. Конечности холодеют, словно их уже не существует. Они начинают сдаваться, кровь не идёт туда, куда нужно, уходит, оставляя следы этого мучительного, холодного затмения. Чонгук, стоящий рядом, наблюдает за этим с холодным взглядом, его глаза не выдают ни малейших признаков удовольствия, но не потому, что он не желает мести. Нет, его взгляд просто не меняется — такой же мрачный и решительный, будто всё, что происходит — это просто долг. Он снова стреляет. Пули, вырывающиеся из ствола, разрывают тишину, и кровь медленно, почти лениво расползается по бетону, оставляя пятна, словно река, которая не спешит, но всегда находит свой путь. Выстрелы — громкие и чёткие — отдаются в пустой площади. Тэхён не может не слышать их, даже если они только отголоски этого безумного мира. Он вздрагивает от каждого звука, и его тело отвечает на этот безжалостный ритм, как будто оно не готово принять эту реальность. Оно реагирует, подскакивает, сжимается, как только чувствует угрозу. Омега цепляется за Хосока мёртвой хваткой, прячась за ним, готовый использовать его как живой щит. Он не привык к таким ситуациям, не был подготовлен. Это что-то новое, что-то дикое. Он автоматически начинает осматриваться, оценивая пути отхода, и его разум работает только на одну цель: как убежать, как избежать этой ловушки, не заботясь о том, что происходит вокруг. Он чувствует панику, она сжимает его грудь, заставляя дыхание становиться тяжёлым и глубоким. Его руки начинают дрожать, и это не просто дрожь. Это нервозность, животный страх, который он старается скрыть, но не может. Его глаза сужаются, не находя ответа. — Что это, блядь, такое? — голос дрогнул, и Тэхён тут же возненавидел себя за это. Хосок даже не оборачивается сразу, только плечами ведёт, будто ничего особенного не происходит. — Чонгук выпускает пар, — отвечает он почти спокойно, с кривой улыбкой. В голосе — ирония, а где-то глубже уже подбирается смех. Тэхён резко хватает его за плечи. — Если он «просто выпускает пар», — шипит он, сжимая пальцы так, что костяшки белеют, — то я, блядь, балерина. Хосок напрягается, чувствуя, как этот удушающий страх Тэхёна передаётся и ему. Он сжимает челюсти, пытаясь отлепить его от себя, но омега продолжает цепляться, как испуганный котёнок, который не может отцепиться от спасительной руки. Даже кажется, что вот-вот выпустит коготки. — Ебутся блохи в суматохе… Спокойнее, балерина! — Я спокоен! — Твоё спокойствие сейчас переломает мне кости. Тэхён осознаёт это не сразу. Сначала — дрожь в пальцах, едва заметную, почти несуществующую. Потом — слишком глубокий вдох, слишком резкий, неуместный. И только тогда до него доходит. Он боится. По-настоящему. Не аккуратно, не контролируемо — а грязно, животно, с комом в горле. Он злится. Его злит не выстрел, не кровь, не Чонгук. Его злит собственная слабость. Он резко ослабляет хватку, словно обжёгся о Хосока, и тут же выпрямляется, заставляя тело слушаться. Спина напряжённая, плечи расправлены, дыхание всё ещё сбивчивое, но он глотает его, буквально запихивает обратно в грудь. «Возьми себя в руки», — звучит внутри жёстко, без сочувствия. Отводит взгляд, будто надеется, что этот миг — дрожащий, унизительный — можно стереть, вычеркнуть, притвориться, что его не существовало. Он ненавидит мысль, что кто-то это почувствовал. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до боли — реальной, осязаемой. Её проще терпеть, чем страх. Проще контролировать. Он молчит. Молчание — его спасение. Взгляд становится холоднее, резче, чем был секунду назад. Если бы кто-то сейчас посмотрел на него, он бы не увидел панику, только раздражение, только высокомерную отстранённость, за которой Тэхён всегда прячет всё живое и настоящее. Он скрыл это. Значит, этого не было. Но Хосок всё видит. Он замечает, как пальцы его чуть дрожат, как дыхание сбивается, как глаза на мгновение становятся слишком острыми и слишком напряжёнными одновременно. — Чё, балерина, — говорит тихо, почти вполголоса, с кривой улыбкой. Не насмешливой — понимающей. — Маска слетела? Он ощущает страх, ощущает уязвимость, которую Тэхён так отчаянно старается скрыть. Чувствует всё, но не комментирует это. Лишь слегка качает головой, почти не двигаясь, как будто говорит без слов: «Я понимаю. Всё нормально». И теперь точно знает: под этой бронёй скрыт человек, которого мало кто видел. — Ты ничего обо мне не знаешь, — Тэхён сжимает губы. Слова выходят ровно, но челюсть выдает — слишком плотно сведена. — Серьёзно, Тэхён, — Хосок перебивает легко, даже с усмешкой, — я просто пытаюсь подружиться. — У меня уже есть один друг. Альфа замирает на долю секунды. Моргает. Будто не сразу понял. — Один? — переспрашивает он, чуть вытягивая слово. — Я не умею дружить, — отвечает спокойно, но слишком напряжённо для «просто факта». Хосок смотрит на это. Видит. Делает шаг вперёд — слишком близко, чтобы игнорировать, но не влезая. Его ладонь ложится на чужое плечо. Не давит. Не держит. Просто лежит — тёплая, живая. — Проблема, балерина, не всегда в нас, — говорит он мягко. Улыбка тёплая, без жалости. Тэхён дёргается едва заметно — не от руки, а от слов. Внутри будто что-то щёлкает, не до конца, но достаточно, чтобы сбить дыхание. Он бы хотел оттолкнуть его или шагнуть назад, но не делает ни того, ни другого. Он отворачивается резко, будто что-то увидел в стороне. Плечи всё ещё напряжены. И лицо выдаёт больше, чем он готов показать. — Я, может, и клоун, — Хосок поправляет кепку, взгляд скользит по его профилю, цепляясь за каждую мелочь, — но не идиот. Я всё вижу. — Ты ничего не понимаешь. — До первой встречи, — Хосок пожимает плечами, — я думал, что ты обычный лох. При папочке. На коротком поводке. — Ты что себе позволяешь? Альфа усмехается, но взгляд остаётся серьёзным. Он не отступает, только чуть наклоняет голову. — Я был уверен, что ты пустой. — И что изменилось? — Ты съездил моему брату по лицу. Пауза. Тэхён моргает. — Ты первый омега, который это сделал. — Это ничего не доказывает. Хосок кивает. Медленно. Согласен — но не до конца. — Может. Но глаза у тебя пиздят громче, чем ты думаешь. Маску можешь чинить сколько угодно… — он делает короткую паузу. — Кто хочет увидеть — увидит, Тэхён. Омега молчит. Просто молчит и смотрит на линию горизонта перед собой. Он не оборачивается — не хочет ловить этот взгляд после сказанного. Боится, что действительно может выдать то, что так яростно и долго скрывал. Боится, что там правда. Пальцы цепляются за ткань брюк. Нервно. Почти по-детски. — Можешь мне не доверять, — Хосок роется в карманах, доставая сигареты. — Можешь считать нас ебланами, место — помойкой. Он поднимает взгляд. — Просто попробуй понять меня так же, как я сейчас пытаюсь понять тебя. Тэхён краем глаза следит за его вознёй — за тем, как он возится с сигаретами, как пальцы неловко цепляют картон, как он чертыхается себе под нос. И почти улыбается, когда внимание вдруг цепляется за глупую, ничего не значащую деталь. Зажигалка. Фиолетовая. Грозы над макушкой Чонгука сходят, когда бездыханное тело запихивают обратно в тачку. Без аккуратностей — как мешок с картошкой. Металл глухо звякает, дверца хлопает. Всё. Он не жалеет. Почти. Только бесит, что опять всё вхолостую — возились, рисковали, а толку ноль. Садится на капот, плюёт в сторону и лезет в карман олимпийки. Сигарета в зубы, щёлк — зажигалка капризничает, но всё-таки даёт огонь. Дым режет лёгкие, но в голове становится тише. Он смотрит туда, где начинает темнеть. Туда, где фонарь мигает, будто тоже на последнем дыхании. — Ключи, — коротко рявкает Намджун. Он дёргает связку из замка и кидает Юнги. — Чё, кататься поехали? — усмехается тот. — Или боишься, что это чудо, — тычет пальцем в труп, — очухается и свалит? — Багажник открой, не умничай. Альфа фыркает. Его подъёб не зашёл. Он ловит ключи, покручивает их на пальце и идёт вокруг автомобиля. — Ну и чё дальше делаем? — бурчит он, ковыряясь с замком. — План есть или как всегда — по ходу разберёмся? — К Джину заедем, — отвечает Чонгук, стряхивая пепел. — Поздновато нам к врачу. Он уже ничем не поможет, — говорит он и получает в свою сторону косой взгляд. — Ты, блядь, упоротый? — Чёрт! — хмыкает. — Как же оно мне завидует! — Тебе завидовать — себя не уважать. — А ты у нас святой, да? — фыркает. — Чистый с пелёнок и без греха? — С рождения. — Ха. — Юнги усмехается криво. — Спорю, твой папа из роддома сразу в наркологию заехал. Даже пакеты не распаковал. — Там сказали, что палата уже занята. Мин Ю-Чханом. — Какая же ты тварь, Чонгук. Намджун со всей дури хлопает дверью машины — так, что металл жалобно скулит. Он переводит взгляд с одного на другого, будто мячик туда-сюда, и устало выдыхает: — Юнги, вот честно… ты как Хосок. Подходит ближе, дёргает его за куртку: — Давай уже, доставай канистру. — Он идиот, — бурчит Юнги. — А я под кайфом. — А разница есть? — сухо бросает он ему. Парень снова фыркает, хватает канистру и отходит в сторону. Ставит её прямо на бетон, присаживается, аккуратно, почти с любовью откручивает крышку. Чонгук спрыгивает с капота. Сигарету швыряет под ноги и, не скрывая раздражения, выхватывает её. Запах бензина сразу бьёт в нос — резкий, злой. Он льёт щедро, не экономя: по дверям, по колёсам, по капоту. Обходит машину кругом, будто метит зверя. Льёт так, словно внутри не дно, а бездонная яма. Пустую тару он с грохотом отшвыривает в сторону и оглядывается, щурясь: — Спички есть? — Нет, — отвечает Намджун. — Я не планировал никого и ничего жечь. — Даже если б были, — усмехается Юнги, — я бы тебя нахер послал. — Охуенно, — Чонгук морщится. Он лезет в карманы — олимпийка, штаны, снова олимпийка. Пусто. Глаза мечутся по площади, цепляясь за мусор, тени, облезлые стены складов. Взгляд цепляется за кусок картонки между контейнерами. Он идёт туда быстро. Поднимает, не морщась, не брезгуя. Материал мокрый, холодный. Чонгук недовольно фыркает, сжимая его в руке. «Сырая», — думает он, прожигая её взглядом, будто от злости она должна загореться сама. Он достаёт зажигалку и яростно чиркает — раз, другой, третий. Цепляется вяло, картон упрямо не хочет гореть. Чонгук вертит его в руках, сжимает челюсть и не сдаётся. Пламя берётся только после того, как он обжигает палец и посылает половину Сеула благим матом. — Сука… Он почти бегом возвращается к тачке, прикрывая ладонью дрожащий огонёк, будто тот может сдохнуть от страха. Резким движением закидывает пылающий комок куда-то под капот. На секунду — тишина. А потом воздух рвёт. Пламя стреляет по корпусу, лижет металл, отражается в стёклах. Машина будто оживает — начинает дышать огнём. Краска вспухает пузырями, резина визжит, как живая. Из-под капота валит густой, едкий дым — жмёт в горле, режет глаза, заставляет отойти. Внутри что-то хлопает. Не взрыв — так, будто тачку ломают изнутри, по костям, по болтам. Огонь быстро пролезает в салон. Через стёкла видно, как он жрёт сиденья, потолок, всё, что ещё недавно было чьим-то личным. Тепло бьёт в лицо. Пара минут — и это уже не машина, а горящая скорлупа. Чонгук не смотрит до конца. Ему и не надо. — Пошли, – бросает он, засовывая руки в карманы. – Дела надо ладить, а не залупу гладить. Он уходит не спеша, с кривой ухмылкой, пока за спиной что-то трещит, воет и догорает. Огонь трещит за спиной, греет затылок. Намджун щурится, прикрывая глаза ладонью от жара, смотрит на машину пару секунд, будто прикидывает, сколько она ещё протянет. — Норм пошло, — бросает он. — Быстро взялась. Юнги усмехается, шумно втягивает воздух носом. — Я думал, хуже будет. Сзади что-то громко хлопает, стекло осыпается звоном. Он даже не вздрагивает — только плечом дёргает. — Минус одна проблема, — добавляет лениво. Намджун кивает. — И плюс новая, если кто увидит. — Да всем похер, — отмахивается. — Тут если горит — значит, так и надо. Чонгук уже идёт вперёд, не оборачиваясь. — Шевелитесь, — бросает через плечо. Намджун последний раз смотрит на огонь, будто запоминает, где именно всё это было, и разворачивается. Юнги пинает под ногами камешек, хмыкает: — Красиво, конечно… но воняет пиздец. — Похуй, — отзывается альфа. Чонгук идёт впереди. Руки в карманах, плечи опущены. Огонь остаётся где-то сзади — уже не жарит, а просто светит рыжим пятном между контейнеров. Они сворачивают за угол. Треск металла становится тише, растворяется, будто ничего и не было. Чонгук замедляет шаг, на секунду останавливается, прислушивается — не к огню, а к тишине впереди. Потом идёт дальше. Впереди — просто дорога, вечер и ещё одно дело, о котором пока никто не говорит. Квартира пахнет старым деревом — полами, мебелью, чем-то тёплым и надёжным, как вещи, которые не меняют годами. Под этим — чистая ткань: свежевыстиранное постельное бельё, занавески, одежда без следа чужих духов. Всё аккуратно, без показухи — так, как живут для себя, а не напоказ. На фоне держится кофе — утренний, уже остывший, и тонкая нота мыла без отдушек. Если прислушаться, угадывается слабый спиртовой след — не медицинский, а такой, как после вымытых до скрипа рук. Он не давит, он просто есть. Воздух сухой, ровный. Без суеты. Так пахнет место, где хаос держат под контролем, а не позволяют ему расползаться. Ничего лишнего. Ничего тревожного. И это странным образом успокаивает. Сокджин сидит за столом, склонившись над тетрадями. Делает пометки не спеша, листает книгу, что-то выписывает. Тихо напевает себе под нос и едва улыбается. Всё здесь собрано им самим — слой за слоем, год за годом. С уходом отца стало легче дышать. Он устал быть тем, кто вытаскивает. Звонок в дверь выдёргивает его из мыслей. Он вздрагивает, быстро берёт себя в руки и встаёт. Подходит к двери осторожно, смотрит в глазок — темно. — Ну, охуенно… — шепчет он себе под нос. — Прикрыли. До спальни он почти бежит, цепляясь ногой за ковёр. Опускается на пол, наполовину залезает под кровать, нащупывает коробку. Дышит тяжело, ругается сквозь зубы — не от страха, от злости. Щелчок. Сокджин поднимается, сжимая оружие уверенно, без лишних движений. Выдыхает и идёт обратно. — Я омега Ким Намджуна, — говорит он чётко, — и у меня в руках пушка. Я выстрелю, если что. За дверью — шёпот, смешки. Потом глухой удар и чей-то сдавленный мат. — Сокджин, блядь, — голос альфы звучит напряжённо, — открой дверь. Он распахивает её резко, да так, что Намджун чуть ли не отлетает вместе с ней, но в последний момент успевает её перехватить. — Ты совсем ебанутый? — выдыхает омега. — А если бы я реально пальнул, не разбираясь? — Да не стал бы ты, — Хосок уже пролезает внутрь. — Ты у нас культурный. — Пошёл ты, — бурчит Сокджин, отходя в сторону. Альфа присвистывает, оглядываясь: — Как всегда — чисто. — Потому что я, в отличие от вас, не живу как на свалке, — спокойно отвечает он. Юнги заходит следом расслабленно, как домой. — Не нуди, — говорит он. — Мы аккуратно. — Ага. Вы всегда, блядь, «аккуратно». Намджун остаётся у входа. Он смотрит на Сокджина и улыбается — слишком тепло, слишком открыто. Так же, как всегда. Восхищённо, будто каждый раз искренне удивляется, как тот умудряется быть таким среди них. Сокджин всё равно выбивается из общего фона. Белая футболка свободного кроя на нём застиранная, когда-то яркая, теперь чуть выцветшая, с едва заметно растрескавшейся надписью на груди. Ткань мягкая от времени, растянутая на плечах — вещь, которую носят долго и не выбрасывают, потому что «ещё норм». Светло-серые штаны тоже видали жизнь: на коленях ткань тоньше, швы чуть побиты, посадка удобная, небрежная, как у человека, который ценит комфорт выше внешнего лоска. Он выглядит спокойно, по-домашнему — но это не чистота, а привычка выживать без излишеств. И именно поэтому взгляд омеги цепляется за другого почти сразу. Он скользит по ним всем — по тёмной одежде, по грубым ботинкам, по цепям и потёртым курткам — и только потом останавливается. За их спинами. На светлом пятне, которое здесь кажется чужим. — А это кто? — спрашивает он уже совсем другим тоном. Он стоит чуть в стороне, аккуратный до почти болезненной точности. Полупрозрачная блуза молочного оттенка мягко ложится по плечам, высокий ворот подчёркивает линию шеи. В ушах — серьги, неброские на первый взгляд, но слишком чистые, слишком тяжёлые для дешёвых украшений; свет ловят сразу, стоит ему чуть повернуть голову. Тонкая цепочка холодит кожу. Тёмные волосы волнами уложены — ни одной выбившейся пряди, ни намёка на спешку. Будто он собирался не сюда, а туда, где важно произвести правильное впечатление. Брюки тёплого серо-бежевого цвета сидят чётко, ремень с крупными металлическими кольцами добавляет структуру, будто собирая его в рамку. Кремовое пальто прямого кроя выглядит слишком цельно, слишком правильно для этого места. Он будто из другой жизни. На секунду замирает — а потом, как учили с детства, автоматически улыбается. Вежливо. Чуть неуверенно. Делает шаг вперёд и останавливается, не решаясь протиснуться между альфами. — Это Ким Тэхён, — говорит Намджун и немного смещается в сторону, открывая его взгляду. — Теперь он с нами. — Господи, какой позор, — Джин хлопает альфу по плечу, без злости, но ощутимо. Потом тут же оборачивается к омеге и улыбается уже мягче, почти виновато. — Ты прости. Этот идиот не мог предупредить. Горе-муж, честное слово. Он отступает на полшага, освобождая проход, и кивает Тэхёну: — Проходи. — Спасибо, — тихо отвечает тот и заходит, на ходу разглядывая всё вокруг, словно стараясь понять, в какой мир он только что вошёл. — А вы чего встали? Чонгук рядом с Намджуном. Куртка расстёгнута, руки в карманах. Он быстро осматривает квартиру: полы, стол, книги, чистоту. Задерживает взгляд дольше, чем нужно. Потом поднимает глаза. — Не парься, — говорит он ровно. — Мы ненадолго. — И слава богу, — тут же отзывается Сокджин. Квартира встречает теплом и спокойствием. Тэхён машинально отмечает, что здесь всё куда лучше, чем можно было ожидать, учитывая район и подъезд. Ничего не давит, не раздражает — наоборот, будто пространство само предлагает расслабиться. Он проходит в гостиную, садится на край дивана рядом с Хосоком, закидывает ногу на ногу. Взгляд гуляет по комнате без спешки, цепляясь то за полки, то за стены, пока не останавливается на столе с тетрадями. Записи ему, конечно, ни о чём, но почерк — аккуратный, красивый, неожиданно цепляет. — Итак, — Сокджин закрывает дверь и проворачивает ключ, — с какой радости вы ко мне пожаловали? — Вообще-то, я здесь живу, — Намджун приподнимает брови. — Тебе кажется, — невозмутимо отвечает Джин. Хосок прыскает со смешком. Смотреть, как Сокджин методично издевается над собственным мужем, — его любимое развлечение ещё с первых дней знакомства. Омега переводит взгляд дальше. — Чон? — А? — улыбается, как ни в чём не бывало. — Счастливый? — Конечно, — он пожимает плечами. — Тут такое шоу, грех не радоваться. Тэхён улыбается вместе со всеми, но как-то краем. Не потому что не смешно — просто он всё ещё привыкает к тому, как здесь разговаривают, как легко кидаются словами, как спокойно держатся друг с другом, будто ничего страшного в этом мире не происходит. Он сидит ровно, слишком ровно, как учили дома. Руки на коленях, плечи собраны. Глаза бегают по комнате, цепляясь за мелочи: чашку с остывшим кофе, стопку книг у стены, плед, аккуратно перекинутый через спинку кресла. Здесь безопасно. Настолько, что это сбивает с толку. Сокджин замечает это первым. Он не пялится — просто кидает быстрый взгляд и понимает. — Расслабься, — говорит он почти между делом. — Кофе будешь? Или чай? У меня есть нормальный, не из пакетиков. — Я буду, — почти сразу откликается Хосок. — А мне без разницы, — Юнги пожимает плечами. — А я не у вас спрашиваю, — бросает он через плечо. — Вам что ни предложи — вы на всё согласитесь. — Кофе, — после короткой паузы отвечает омега. Джин кивает и уходит на кухню. Пока он возится с чашками, Чонгук плюхается между Юнги и Хосоком, откидывается назад и наконец выдыхает: — Ладно. К делу. Шутки сходят на нет сами собой — без команды, без взглядов. — У нас проблема, — продолжает он. Тэхён напрягается. Не резко — просто собирается, как перед чем-то неприятным, но неизбежным. Воздух остаётся таким же чистым и спокойным, но разговор становится плотнее, будто в комнате убавили лишний кислород. Сокджин возвращается с кружками, ставит их на кофейный столик и садится на край стола, скрестив руки: — Вот как, — говорит он ровно. — И что на этот раз? — У нас, Сокджин, — Чонгук смотрит прямо на него, — украли пятьдесят килограммов мета. Того самого, что должен был уйти в Северную Корею. Джин замирает на секунду. Потом коротко хмыкает, отводит взгляд и молчит, переваривая. Несколько ударов сердца — тишина. — Ублюдка нашли? — наконец спрашивает он. — Если бы нашли, — лениво вмешивается Юнги, — мы бы не пришли тебя доёбывать. Он делает паузу и добавляет: — Скажи лучше, чем можно вырубить человека. — Вы и без моих советов с этим обычно справлялись. — Парни говорят, — подключается Хосок, уже прихлёбывая кофе, — что просто отрубились. Резко. Очнулись — нихуя не помнят. Сокджин опускает взгляд в кружку и тихо выдыхает: — Возможно, седативные. — Это чё? — морщится Хосок. Омега чуть наклоняет голову, смотрит на него и хмыкает: — Если совсем по-вашему, — говорит он спокойно, — седативные работают примерно как некоторые наркотики. Не те, от которых прёт. А те, от которых становится слишком спокойно. — В смысле? — уточняет Намджун. — В таком, — делает короткую паузу, — что ты вроде был. Вроде что-то происходило. А потом — пусто. Как после сильной дури. Он тяжело вздыхает, давая словам осесть, и продолжает уже серьёзнее: — Это доступ. И опыт. То, что они очнулись, — просто везение. В следующий раз могут просто не включиться обратно. Тэхён сидит тихо, слушает. Не лезет, не поддакивает. Говорит — будто мимоходом: — Нет. Если они просто отрубились и ничего не помнят, это не наезд. Чонгук косится не сразу. Допивает кофе, ставит кружку. — А чё тогда? Парень пожимает плечами. — Вывели из игры. Ненадолго. Хотели бы напугать — было бы больно. Хотели бы убрать — не очнулись бы. Юнги фыркает: — Охуенно ты рассуждаешь. — Да это не рассуждения, — Тэхён отвечает ровно. — Это видно. Хосок усмехается: — Я же говорил, он не тупой. — До знакомства ты был уверен, что я лох. — Было. Джин хмурится: — То есть ты думаешь, это всё заранее было спланировано? — Скорее… учли, — отвечает Тэхён. — План — это когда возни много. А тут — время знали и людей. Он замолкает. Чонгук наклоняется вперёд, смотрит на него через Хосока: — Ты так базаришь, будто сам там стоял. Тэхён встречает взгляд. Ни вызова, ни оправданий. — Я так базарю, потому что не паникую, — говорит он. — Паника мешает думать. Тишина. Чонгук откидывается назад и утыкается в потолок. — С тобой, блядь, с самого начала мутно, — бросает он. — Только ты появился — и дерьмо полезло. Хосок сразу кладёт руку ему на плечо: — У нас и так дохуя проблем, не суетись. — Вы чё предлагаете? Сидеть и умничать? Омега не отвечает сразу. И не потому, что не знает. Он ждёт, пока вопрос станет адресным. — Я вообще ничего не предлагаю, — спокойно, почти без раздражения. — Я говорю, как это выглядит. — Мне похуй, как это выглядит, — альфа усмехается. — Мне надо знать, кто это сделал. — Тогда ищи не тех, кто умеет бить, — отвечает Тэхён. — А тех, кто много знает. Юнги хмыкает: — Сука, красиво сказал. — Я упростил, — Тэхён бросает коротко. Намджун качает головой: — Он про наводчиков, Чонгук. Про тех, кто в курсе маршрутов. Чонгук переводит взгляд на него. — И он, значит, знает, где такие водятся? — Это знаешь ты. Джин тяжело вздыхает: — Он прав, Чон. Знать это твоя задача, как лидера. — Ладно, — вздыхает он. — Завтра с утра едем к складам. Всем. Он смотрит прямо на Тэхёна. — И ты тоже. Посмотрим, как ты «со стороны» смотришь. — Как скажешь. — Если это окажется хуйнёй — я первым тебя закопаю, Ким Тэхён. Больше никто не отвечает. Намджун первым выдыхает, будто только сейчас разрешил себе это сделать. Он откидывается на спинку стула, проводит ладонью по лицу и бросает взгляд на Джина — короткий, молчаливый, понятный только им двоим. Юнги допивает кофе одним глотком и ставит кружку на стол чуть громче, чем нужно. Джин поднимается и начинает собирать посуду, привычно, без суеты — разговор действительно закрыт. Тэхён остаётся сидеть. Спина прямая, взгляд спокойный, будто всё происходящее его касается лишь частично. Он не оправдывается и не добавляет ни слова. Всё, что нужно, уже сказано. Хосок тянется за сигаретами, щёлкает зажигалкой и усмехается: — Ну что, весёленько зашли. Никто не смеётся. Квартира снова наполняется тишиной — плотной, осевшей между людьми. Кофе остыл, дым висит в воздухе, а мысли у каждого уходят в свою сторону. Омега утыкается в телефон, вытягивая его из кармана. Лента открывается автоматически — он листает её без интереса, привычным движением пальца. Всё одно и то же. Знакомые лица, одни и те же улыбки. Очередная статья. Новая линия одежды Пак Чанеля. На обложке — Чимин. Широкая улыбка, изящная фигура, волосы уложены идеально, макияж почти незаметный — ровно столько, чтобы подчеркнуть, а не испортить. Камера его любит. Люди — тоже. Тэхён тихо выдыхает. Виновато. Будто друг сейчас не с экрана смотрит, а стоит рядом. «Забыл». Он выходит из приложения, заходит в другое, находит нужный чат. Печатает коротко, без лишних слов: Тх: привет, как показ? Ответа нет. Откладывает телефон, тут же берёт обратно. Заходит в сеть, выходит, снова заходит. Проверяет связь — привычка, почти оправдание. В этом районе она и правда часто лагает. Он не любит ждать. Особенно когда дело касается конкретных людей. А сейчас — именно такой случай. Он откидывается назад, упираясь лопатками в спинку дивана. В квартире по-прежнему тихо, но это уже другая тишина — рабочая, настороженная. Хосок уже курит у окна, лениво стряхивая пепел, и время от времени поглядывает в его сторону — не навязчиво, почти дружелюбно, а потом негромко переговаривается с Юнги о чём-то своём, Намджун что-то обсуждает с Джином вполголоса. Их слова не цепляют. Мысли Тэхёна — в другом месте. Он снова достаёт телефон. Упрямо. Почти зло. Сообщение всё ещё висит непрочитанным. Тэхён печатает второе, стирает, снова печатает — и в последний момент всё же отправляет, короче, суше, чем хотел: Тх: ты освободился? Телефон он больше не убирает. Держит в руке, будто так шанс ответа выше. Это глупо, он это знает. Как знает и то, что терпение — не его сильная сторона. Проходит ещё минута. Где-то на кухне звякает посуда. Хосок смеётся слишком громко. Чонгук молчит — и это ощущается сильнее любого шума. Экран наконец вспыхивает. Тэхён выпрямляется мгновенно. Чм: только закончил, всё прошло отлично! куда ты пропал, красавчик? Омега выдыхает медленнее, чем обычно. Плечи сами собой опускаются на пару миллиметров. Уголок губ дёргается — почти улыбка. Тх: я в Тэхване. бегаю за Чон Чонгуком. Три точки появляются почти сразу. Пропадают. Снова всплывают, будто Чимин передумал на ходу. Чм: чёрт, в клубе уже ходит слух, что ты либо умер, либо вышел замуж. Сан Чхоль тебе вообще выходной не планирует дать? Тэхён задерживает взгляд на экране. Большой палец замирает над клавиатурой. Он отвечает быстро — коротко, без украшений. Тх: вряд ли. Чм: я и Дайкири скучаем. Он чуть прищуривается, глядя в одну точку, и только потом печатает. Тх: передай ему, что я тоже не могу без него жить. Ответ приходит почти мгновенно. Чм: бессердечный. а как же я? Тх: Х) Телефон гаснет. Он убирает его обратно в карман и снова принимает тот самый спокойный, отстранённый вид — будто ничего не происходило. Снаружи он всё контролирует. Внутри — тоже. Темнота снова накрыла город мягко и без предупреждения. С наступлением ночи он оживал — не для всех, а для тех, кто знал, куда смотреть. Неон резал тьму полосами, вывески пульсировали, будто город дышал под кожей. Он появился почти незаметно — не из тех, кто врывается. Просто оказался за боковым столиком, в тени, где свет цеплял только края. Несколько взглядов всё равно нашли его: цепкие, оценивающие. Здесь сидели те, кто торговал не только наркотиками, но и телами, связями, жизнями. Люди, у которых за плечами были деньги, кровь и слишком длинная память. Он вписывался. Чёрная водолазка плотно сидела по фигуре, подчёркивая худощавое, омежье телосложение — не слабое, а выверенное, изящное. Рукава были подтянуты к локтям, открывая предплечья: там татуировки шли плотнее, темнее, уже не узорами, а почти сплошным полотном. Начинались они выше — на шее, тонкими линиями, похожими на орнамент, будто кто-то когда-то аккуратно выводил их по коже, не спеша. Волосы — тёмные, до плеч — падали неровно, живо, как будто он редко задумывался о причёске, но всё равно выглядел правильно. На руках — длинные перчатки без пальцев, чуть выше запястий, кожа мягко блестела в свете ламп. Кольца поблёскивали, когда он двигал пальцами. На шее — серебряные цепи, холодные, как сам металл. Такая же цепочка висела на джинсах, больше похожих на брюки — тонкий звон слышался каждый раз, когда он менял позу. Официант появился быстро — здесь умели чувствовать нужных людей. — Что-то принести? Он кивнул, назвал коктейль, не поднимая взгляда. Бармен за стойкой уловил заказ с полуслова, движения отточены, почти красивы. Через минуту стакан оказался перед ним — стекло холодное, конденсат собирался каплями. — Благодарю. Голос — спокойный, ровный. Без фальши. Он тут же ушёл в ноутбук, экран осветил лицо холодным светом. Официант улыбнулся — искренне или по работе, — и растворился в толпе тел, музыки и запахов. Воздух в клубе густой. Мускус, пот, алкоголь, секс — всё висело слоями, как дым. Музыка давила низами, вибрация проходила через стол, через грудную клетку. Он пил медленно, почти лениво, пока пальцы бегали по клавиатуре. Коды, таблицы, маршруты. Цифры складывались в схемы, схемы — в выводы. Это был его ритм. Его балет. Иногда взгляд поднимался — скользил по залу, цеплял силуэты, знакомые лица, чужие улыбки — и тут же возвращался обратно, в экран. Телефон был прижат плечом к уху. — На следующей неделе, — он пробежался глазами по строкам, запоминая всё сразу, — среда и пятница. Голос не повышался, не давил. Просто констатировал. — Время скажу ближе к дате. Он сделал паузу, нахмурился, возвращаясь к данным. Пальцы остановились, потом резко сдвинули окно. — Нет. Стоп. Здесь мутно. Он выдохнул медленно, сквозь зубы. — Забудь про среду. Это риск. Музыка продолжала биться, толпа — смеяться и тереться друг о друга, но вокруг него образовался тихий, невидимый круг. Он сидел в нём спокойно, уверенно, будто знал: ночь ещё длинная — и она работает на него. Тяжёлые шаги гулко отражаются от стен узкого коридора и тёмного мраморного пола. Эхо тянется следом, липнет к пяткам. Пистолет надёжно сидит в кобуре — привычный вес, почти родной. Альфа идёт к своему господину. Работа на него — не просто обязанность. Где-то глубже — важнее еды, важнее сна. Это якорь. Единственное, что держит день в форме. Он вернулся с задания. Клуб встречает знакомым давлением. Роскошный, душный, утопающий в полумраке. Мягкие кожаные кабинки, приглушённый свет, далёкие вибрации сабвуферов — музыка не звучит, а проникает под кожу. Здесь пахнет властью, деньгами и правом решать чужие судьбы. В воздухе — густая смесь насилия и привилегий. Опьяняющая. Опасная. Не для слабых. — Ты всегда появляешься не вовремя, — раздражённо бросает голос. Он убирает с лица тёмные локоны, поднимаясь с места и не отрываясь от бокала. Делает глоток, будто разговор — мелочь. — Ты выполнил моё поручение? Альфа молча подходит ближе и кидает на столик папку. Бумаги скользят по поверхности, фотографии выглядывают краями. — Задание выполнено, — говорит ровно. — Теперь я могу быть свободен? Он скрещивает руки на груди. Вся поза — ожидание. Ему не отвечают сразу. Он читает. Медленно. Внимательно. Холодные глаза скользят по строкам, по снимкам, задерживаются там, где другим стало бы не по себе. Музыка в клубе остаётся где-то далеко — между ними повисает тяжёлая, вязкая тишина, от которой кажется, что время притормозило. Альфа затаивает дыхание. Наконец бумаги складываются и аккуратно ложатся на стол. — Хорошая работа, — звучит спокойно, холодно, без тени эмоций. Он указывает на место рядом. — Садись. Альфа колеблется всего мгновение — достаточно, чтобы понять: это не просьба. Он обходит столик и садится, кладя ладони на идеально отполированное дерево. — Ким Сан Чхоль считает себя самым умным, — продолжает господин, медленно покачивая бокал и наблюдая, как алкоголь лениво плещется о стекло. — Но я ведь умнее. Не так ли? — О чём ты? — Альфа поднимает взгляд и почти тонет в чужих глазах, пытаясь нащупать хоть какой-то выход. — О том, что он решил выбраться из грязи, используя собственного сына. Слова ложатся тяжело. — Вмешаемся? Мужчина возвращается на диванчик, садится ближе, проводит пальцами по вискам. Думает. Он понимает — идея простая. Логичная. Слишком лёгкая. — Не сейчас, — отвечает он тем же ровным, хладнокровным тоном. — Продолжаем идти по плану. Он остаётся сидеть. Не торопится. Не тянется сразу к бумагам. Бокал в его руке почти пуст. Он делает ещё один глоток — без удовольствия, скорее по привычке — и ставит его на стол. Стекло тихо звякает о поверхность. Экран ноутбука загорается вновь. Не новые файлы. Не свежие отчёты. Он открывает папку, в которой слишком много дат. Старых. Упрямо переживших годы. Пролистывает их бегло, будто давно знает содержимое. Задерживается лишь на одном имени — на секунду дольше, чем на остальных. Пальцы замирают над тачпадом. — Всё повторяется, — произносит он почти беззвучно, не обращаясь ни к кому конкретно. Курсор сдвигается дальше. Другие имена. Другие лица. Связи, маршруты, цепочки. Он отмечает несколько строк, закрывает файл, не вникая в детали — лишнее. Важное он и так помнит. На столе остаётся папка с отчётом. Он кладёт на неё ладонь, прижимая, будто фиксируя решение. — Ничему тебя жизнь не учит, — тихо бросает он в пустоту. Имя не звучит. Он откидывается назад, смотрит в полумрак клуба. Где-то смеются, где-то танцуют, кто-то продаёт иллюзии за наличные. Жизнь идёт, не подозревая, что уже стала частью чужого плана. Его взгляд возвращается к экрану. К короткой строке. — Ну давай, — говорит он тихо, почти устало. — Посмотрим, как ты выкрутишься в этот раз. Музыка глотает слова. А план — продолжает двигаться. Он закрывает ноутбук и отодвигает его в сторону. Без паузы. Без колебаний. Будто вопрос уже решён. Рядом тихо шевелятся. Второй всё это время молчал, позволяя тишине растянуться. Теперь он меняет позу, упираясь локтем в спинку дивана, и наклоняется чуть ближе. — Значит, ждём, — говорит он негромко. Господин кивает, глядя не на него, а мимо — в зал, где свет режет лица на фрагменты. — Ждём. Альфа усмехается уголком рта. — Он начнёт суетиться. — Уже, — отвечает он. — Просто пока думает, что это выглядит как контроль. Он берёт бокал, делает глоток — пусто. Морщится. Ставит обратно, отодвигая от себя, словно тот мешает. Другой следит за этим жестом. — Ты редко так сидишь, — замечает он. — Обычно ты спокойнее. Он чуть сдвигает плечи, распрямляется. Слишком демонстративно. — Значит, ситуация другая. Пауза. Альфа склоняет голову, изучая его лицо. — Ты нервничаешь? Он не отвечает сразу. Медленно проводит языком по внутренней стороне щеки — жест быстрый, почти незаметный. — Нервничают слабаки, — говорит он наконец, — а я не слабак. Он говорит это спокойно, почти лениво. Слова — ровные, выверенные. Но после них он всё-таки опускает глаза, будто даёт себе лишнюю секунду. Второй усмехается. Не насмешливо — скорее понимающе. — Конечно, — тянет он. — Ты у нас из железа. Он не реагирует. Лишь чуть сильнее упирается спиной в спинку дивана, будто та может удержать равновесие лучше, чем он сам. Пальцы на колене сжимаются, потом разжимаются — один раз, второй. На третьем он останавливает себя. — Тогда в чём дело? — продолжает альфа, не повышая голоса. — Ты уже видел вещи и похуже. Он поворачивает голову медленно. Слишком медленно, чтобы это выглядело естественно. — В том, — отвечает он, — что я не люблю лишний шум, который мешает моим планам. — Шум — это поправимо, — пожимает плечами второй. — Его можно приглушить. — Не всегда, — отрезает он. Альфа смотрит внимательнее. Его взгляд задерживается на лице напротив, на напряжении у глаз, которое тот не успел спрятать. — Значит, дело не только в нём, — говорит он тихо. Ответа снова нет. Он тянется за папкой, останавливается на полпути, убирает руку обратно. — Делай свою часть, — произносит он вместо этого. — И не лезь туда, где тебе нечего делать. — Я и не лезу, — спокойно отвечают ему. — Я просто слежу, чтобы ты сам туда не полез. Между ними зависает короткая, острая пауза. Музыка давит сильнее. Свет вспыхивает и гаснет, будто подчёркивая каждую лишнюю секунду молчания. — Всё под контролем, — говорит он наконец. Уже тише. Не для альфы — скорее для себя. — Как скажешь, — кивает, принимая ответ, но не веря ему до конца. В дымке раннего утра телефон грубо вырывает Тэхёна из сна. Занавес грёз нехотя расползается, оставляя после себя тяжёлое, тревожное послевкусие — такое, какое бывает перед чем-то неизбежным. Он бы с радостью остался там, где было спокойно. Пальцы на ощупь находят телефон. Экран режет глаза холодным светом, мир вокруг не спешит становиться чётким. Комната тонет в полутьме, и тишина кажется слишком хрупкой. На экране — незнакомый номер. Омега приподнимается на локтях и принимает вызов. — Кто? Голос хриплый, усталый, раздражённый — но в нём уже скользит тень ожидания, будто он подсознательно знает: просто так такие звонки не приходят. — Не разбудил? — спрашивают в ответ. Насмешка тянется сквозь динамик медленно, вязко, как дым. Тэхён узнаёт этот голос сразу. Сердце на долю секунды сбивается с ритма. — В шахматы, блядь, играю, — бросает омега и откидывается обратно на подушку, уставившись в потолок. На том конце линии — тихий смешок. Короткий. Почти довольный. — У тебя сегодня будет плохой день. Тэхён усмехается, но внутри что-то неприятно ёкает. — Ты для этого звонишь мне с утра пораньше? — Нет, — отвечают сразу. — Я звоню, чтобы ты не удивлялся. Связь обрывается. Экран гаснет, комната снова погружается в тишину, но она уже не прежняя — слишком плотная, слишком внимательная. Тэхён ещё несколько секунд смотрит на чёрный дисплей, прежде чем медленно выдохнуть.

Сон не возвращается.