Бульоны

Следующий день Семёна не было в школе. Официальная версия — сильная головная боль. Реальная — он не мог заставить себя войти в здание, где в любом коридоре мог повстречаться с Ильёй. Каждый звонок телефона заставлял его нервно вздрагивать, но Илья не звонил. Молчание означало, что Илья либо ничего не понял, либо понял и ему всё равно. Оба варианта казались до боли обидными. День новогодней дискотеки Семён встретил в состоянии глухого ступора. Лежать дома под одеялом и пялиться в потолок стало ещё невыносимее. В конце концов, он натянул первую попавшуюся кофту и, проклиная всё на свете, поплёлся в школу. Хотя бы ради вида. Школа преобразилась. Гирлянды, мишура, гул веселья доносился из актового зала. Семён пробирался по опустевшим коридорам, как призрак, надеясь раствориться в толпе. Но Гончарова, вечно появляющаяся невпопад, поймала его прямо у раздевалки. — О, Семён, думала ты уже с концами, — её голос звенел обыденной саркастичностью. — Помогай, раз пришёл. Забери на вахте пять коробок пиццы для нашего класса и отнеси в кабинет. А то все уже на концерте. Семён хотел было буркнуть отказ, но тут из-за спины классной материализовался Илья. Он стоял, засунув руки в карманы джинс, и смотрел куда-то мимо, будто случайно оказался рядом. — Яночкин, помоги другу, — Гончарова сунула ему брелок ключей. — Откроете кабинет, разложите всё по столам, всё как надо. Давайте, в темпе вальса! Она уже скрылась за углом, оставив их наедине в пустом коридоре. Семён, не глядя на Илью, брезгливо ткнул подбородком в сторону лестницы. Они шли молча. Несли коробки, ароматно пахнущие сыром, колбасой, грибами, какими-то приправами. Илья открыл кабинет. Семён принялся расставлять коробки пиццы на партах. Он чувствовал на себе взгляд. Постоянный, неотрывный, как и вчера. — Стаканчики там, на окне, — бросил он, кивнув в сторону подоконников. Илья молча последовал указанию. Семён выдохнул. В голове было одно — ему нужно было закончить это абсурдное дело и сбежать. Сбежать куда угодно, только не оставаться в этой ловушке из четырёх молчаливых стен. Закончив, он резко развернулся к двери. Рука потянулась к ручке — и встретила неподвижный металл. Он дёрнул сильнее. Замок не поддавался. Осознание ударило, как обухом по голове. Он медленно обернулся. Илья стоял у окна, прислонившись к подоконнику. Брелок с ключом беззаботно болтался у него на указательном пальце. — Нам нужно поговорить, — тихо сказал он. В его голосе не было ни злорадства, ни привычной дерзости. — Открой дверь, — голос Семёна прозвучал чужим, плоским. — Неа, — хмыкнув, Илья оставался стоять на месте, —Почему ты избегаешь меня? — Открой дверь, Илья. Я не буду это обсуждать. — Обсудим. Или простоим здесь до утра. Мне всё равно. Илья был серьёзен. Даже ультиматум поставил. От несвойственной ему уверенности Семёну хотелось выйти в окно. Он чувствовал, как внутри него что-то надрывается. Тот самый ком, копившийся три дня, подступил к горлу, горячий и колючий. — Что случилось? — Илья оттолкнулся от подоконника, сделал шаг навстречу. — Скажи мне. Я не понимаю. — Не понимаешь? — голос Семёна сорвался, эхом отразившийся от стен. — Серьёзно? Ты был с ней, а я за дверью! Я видел. И ты ещё спрашиваешь? Он выпалил это одним сплошным потоком. Про спортзал. Про смех. Про то, как ему показалось, что его заменили за пять минут. Про то, что Илья потом даже не попытался ничего объяснить, просто игнорировал. Про эти три месяца «ничего», которые оказались «ничем». Про то, что он ждал звонка, хотя бы слова... — Я не знаю, что между нами. Ты не знаешь, — Семёну уже тяжело было говорить, он чувствовал, как задыхается. — Мне просто плохо от всего. Физически плохо. И я ненавижу себя за это. Он умолк. Сказал. Выложил всё это жалкое и унизительное наружу. Дрожь в теле всё никак не хотела униматься. Илья стоял, и лицо его было странным. Он медленно провёл рукой по лицу. — Боже, Сём... — он произнёс это шёпотом, с каким-то горьким изумлением. — Я даже не думал, что ты так всё воспримешь... Он сделал шаг ближе, потом ещё один. Глаза его были наивными, провинившимся, потерянными. — Я думал, ты просто злишься, что я с кем-то разговариваю вместо нашей игры. Не знал, что ты будешь... ревновать. Илья подошёл вплотную. Руки его повисли в воздухе, будто он боялся прикоснуться. — Я люблю тебя. Правда, люблю. Честное слово. Слёзы, которых Семён так стыдился, выступили на глазах. От облегчения, от этой нелепой, искренней клятвы. — Доказать нечем, — хрипло выдохнул он, отводя взгляд. — Всю жизнь буду доказывать, — просто сказал Илья. — Начинаю сейчас. И он обнял его. Не для поцелуя, не для страсти. Просто обнял. Прижал к себе, уткнувшись лицом в его шею. Семён сначала замер, потом его тело обмякло, сдалось. Он впустил в себя это тепло и стук сердца у самого уха. Он обхватил его спину руками и просто держал, чувствуя, как ком в горле понемногу тает, оставляя после себя только глупую усталость. Они стояли так, кажется, целую вечность, в классе, пока за стенами бушевал праздник. Первый очнулся Илья. Он вздохнул, его дыхание тёплой волной прошло по шее Семёна. — Нас скоро начнут искать, — тихо сказал он, не отпуская. — Пицца остывает. — Пусть остывает, — пробормотал Семён в его плечо. Но время шло. Илья медленно, нехотя ослабил объятия. Достал ключ, щёлкнул замком. Дверь в шумный, яркий мир снова была открыта. — Пойдём? — спросил он, протягивая руку. Семён посмотрел на эту руку, потом на лиц о Ильи — открытое, искреннее, без тени хитрой ухмылки. Он кивнул. И принял её.