Идеально неправильно

      Девятое марта давно не было для Юнги особенным днём.       Тридцать два года — ничего. Тридцать один — ничего. Двадцать пять, двадцать три, семнадцать — цифры приходили и уходили, как приходит и уходит что-то малозначительное: тихо, не оставляя следа. Только документы требовали обновлений.       Он не был из тех, кто придаёт значение датам. Он был из тех, кто придаёт значение тому, что происходит в карьере, на банковском счёте, а с этого года и тому, что происходит между ним с Тэхёном.       Но это девятое марта было другим. Он не мог объяснить почему. Не мог выстроить логику, а он умел разобрать любой свой страх на части и показать каждой части, почему она несостоятельна. Это помогало.       Раньше.       Сейчас нет.       Потому что страх, замучавший его, не был логичным. Он таился где-то под рёбрами, чуть левее. Именно там жило ощущение, что тридцатое декабря и девятое марта — это две точки одной дуги. Что нечто начавшееся в день рождения Тэхёна должно завершиться в его собственный. Что магия — если это была магия — имеет срок. Что старик в Инсадоне дал ему то, у чего есть конец.       Он знал, что это неправда. Но не мог перестать так думать.       Тэхён заметил, что с ним происходит что-то странное. Конечно, заметил. Тэхён всегда замечал все изменения в нём.       Но в этот раз не сразу.       Сначала была только ночь накануне. Они лежали в темноте, в их спальне с высоким потолком и балками, в которые Юнги всматривался уже несколько часов. Тэхён дышал ровно, глубоко. Рука его, как всегда, лежала на груди Юнги. Тяжёлая, тёплая.       Юнги накрыл её своей.       Лежал и слушал темноту. За окном — март, первый март в новом доме, снег почти сошёл, и днём в воздухе уже чувствовалось что-то другое — не зимнее, ещё не весеннее, что-то между. Что-то, у чего пока нет имени.       «Завтра тридцать три».       Он снова попробовал разобрать свой страх на части. Так, как учил его психолог в той жизни, где он потерял Тэхёна.       Что именно пугает? Цифра? Нет. Дата? Почти нет. Ощущение, что дуга замкнётся? Да. Но дуга чего? Любви? Но вот она, дышит рядом, держит его даже во сне. Жизни? Он здоров. Дома? Дом стоит, никуда не делся, за окном сад и в пруду скоро будут карпы, потому что Тэхён уже узнал про карпов всё, что возможно.       Тогда — чего?       «Может, того права, — пришла мысль, пока он невидяще смотрел на балки, — которое я дал себе тридцатого декабря. Права быть счастливым. Права держаться за это. Права на эти два месяца и девять дней рядом с Тэхёном».       Как будто услышав его мысли, Тэхён придвинулся ближе. Нашёл его вслепую и обнял крепче. Выдохнул в его шею что-то тёплое.       Юнги закрыл глаза.       «Иррационально, — сказал он себе. — Бессмысленно».       Утром Юнги проснулся и не почувствовал тепло Тэхёна под боком. В панике он открыл глаза, но снизу раздался шум — Тэхён проснулся раньше него.       Это само по себе было событием — Тэхён не просыпался раньше без причины, без будильника, без солнца в лицо. Но в это утро постель с его стороны была уже холодная, вмятина на подушке почти расправилась. Запах — да, запах остался, и это было одновременно хорошо и невыносимо, что запах есть, а человека нет.       Юнги продолжал лежать. Слушал дом. Успокаивал себя.       С первого этажа доносились тихие звуки. Кто-то двигался, что-то звякало. Запах кофе и чего-то ещё сладкого доходил до него сквозь открытую дверь.       Уняв сердцебиение, Юнги встал. Спустился вниз. Он чувствовал себя странно — в том состоянии, которое бывает только по утрам: между сном и явью, когда ещё не нужно быть никем конкретным.       Тэхён стоял спиной к нему у стола. В его свитере. Босиком. Отросшие светлые волосы были немного в беспорядке. И это ему очень шло. Тэхён не заметил его появления — что-то тихо и сосредоточенно делал. Юнги не сразу понял что, потому что смотрел на форму его плеч, на то, как он стоит — чуть на носках, как всегда, когда сосредоточен, хотя, наверное, сам этого не замечает.       Потом Тэхён сдвинулся и он увидел то, что захватило внимание Тэхёна — маленький кособокий торт.       Не красивый, не ровный — домашний, покрытый шоколадной глазурью, которая с одного бока съехала, образуя небольшую шоколадную лужицу на подносе. Рядом маленькая свеча в виде котика держащего две цифры три. И сложенная вчетверо маленькая бумажка.       Юнги хмыкнул. Тэхён обернулся. Поймал его взгляд. И на его лице промелькнуло что-то похожее на облегчение. Как будто он боялся, что Юнги может не появиться, и ждал этого.       — С днём рождения, — сказал он просто. Без нарочито поздравительной интонации — с той интонацией, с которой говорят о важных вещах негромко.       Юнги смотрел на кособокий торт.       На съехавшую глазурь.       На трогательную свечу, которую Тэхён втыкал в торт.       И сердце его таяло от нежности. Подошёл ближе. Обнял. Вдохнул родной аромат. Поцеловал за ушком.       — Ты вставал ночью? — прошептал он.       — Нет. В пять.       — В пять утра?       — Ага. Хотелось порадовать тебя, — сказал Тэхён с видом человека, которому это было очевидно с самого начала. — Я делал глазурь три раза.       — Ты потрясающий. Знаешь?       Тэхён улыбнулся и взял его руки в свои — обе, просто взял и держал, и смотрел на него с той прямой, открытой внимательностью, которая у него была вместо торжественности.       — Тридцать три, — сказал он.       — Тридцать три, — согласился Юнги.       — И ты почти всю ночь не спал.       Юнги не стал отрицать.       — Почти.       — Переживаешь, что стареешь? — Тэхён не выпускал его руки.       Хмыкнув, Юнги покачал головой.       — Не хочешь говорить об этом, — сказал Тэхён. — Это не вопрос, я вижу. Но я здесь. Если вдруг.       — Тэ.       — М?       — Это иррационально.       — Ладно.       — Нет, ты не понимаешь. Это правда бессмысленно. Я сам не понимаю, что это.       — Юнги-а, — сказал Тэхён мягко. — Я не спрашиваю, рационально ли это. — Он слегка сжал его пальцы. — Я спрашиваю, что с тобой.       И, наконец, Юнги смог рассказать.       Сбиваясь, перескакивая, возвращаясь.       Стоял на своей кухне с нерасчёсанными волосами, в девять утра своего тридцать третьего дня рождения — и рассказывал про сорок три дня, адвент-календарь и старика с Инсадона, про семь исправленных ошибок и свои сомнения теперь. Про ощущение, что тридцатое декабря и девятое марта — это начало и конец чего-то. Что он боится — не смерти, не болезни — а того, что завтра проснётся и что-то будет не так. Что сегодня последний день, когда всё это — дом, кольца, сам Тэхён — принадлежит ему по праву.       Тэхён слушал.       Не перебивал. Не успокаивал. Не кивал с видом «я понимаю, но ты не прав». Просто слушал — стоя рядом, сжимая его ладони в особо сложные моменты.       Когда Юнги замолчал — молчал ещё минуту.       — Ты думаешь, что наша любовь, условная, — сказал он наконец.       — Что?       — Кажется, ты думаешь, что мы вместе на определённых условиях, на определённый срок. Что продолжение надо заслужить. — Он задумчиво смотрел на Юнги. — Кажется, ты всегда так думал. Задолго до всего этого.       Юнги не ответил. Он не знал, что сказать. Возможно, это было правдой. Хотя он никогда не думал об этом так. Даже за эти два месяца и девять дней. Сначала он пытался не помнить, потом погряз в вине.       — Мы здесь, в этом дне, — сказал Тэхён тихо. — А значит, я не ушёл тогда, не ушёл и первого января. Или пятнадцатого февраля. Или в любой другой день. Это не дуга, Юнги-а. Это просто жизнь. Наша любовь не имеет срока.       — Ты не можешь знать.       — Нет, — согласился Тэхён. — Не могу. Никто не может. — Он чуть приблизился. — Но я здесь сегодня. И я был здесь вчера. И я собираюсь быть здесь завтра. Разве этого недостаточно?       Юнги смотрел на него.       На это лицо — такое близкое, такое знакомое — на то, как утренний свет шёл сбоку и задевал его щеку, его ухо, кончики пальцев, которые держали его руки. На кольцо.       — Наверно, — сказал он.       Тэхён кивнул. Отпустил его руки. Взял коробку спичек.       — Тогда загадывай желание, — сказал он, поцеловав в щеку и успокаивающе погладив плечо.       Свеча горела неровно — тянулась к окну, куда шёл сквозняк от приоткрытой форточки. Юнги смотрел на неё и думал: что загадать? Если Тэхён прав, то у него есть всё. Буквально всё, что он хотел — стоит в двух шагах, в его свитере, с немного запачканным мукой запястьем, и смотрит с ожиданием.       Он загадал только одно.       Не «пусть это продолжается». Не «пусть ничего не изменится».       Просто «пусть я буду достаточно смелым, чтобы принимать то, что есть».       Задул.       Тэхён захлопал в ладоши, притянул и поцеловал нежно.       — Что загадал? — спросил он между поцелуями.       — Не скажу, — Юнги спустился к шее, прикусил местечко под ключицей.       Тэхён судорожно выдохнул:       — Боишься, что не сбудется?       — Нет, — сказал Юнги. — Просто не скажу.       Его живот предательски заурчал.       Тэхён улыбнулся. Взял нож — отрезал два куска от торта. Один кусок вышел больше другого. И больший положил Юнги. Налил кофе Юнги, а себе чай.       За окном был март — серый, тихий, с обещанием чего-то, что ещё не пришло. Сад смотрел в окно голыми ветвями вишен.       Юнги откусил торт — шоколад, и под ним что-то с апельсином, неожиданное и правильное одновременно. Пережевал, помолчал секунду, наслаждаясь вкусом.       — Как ты так научился, — сказал он.       — Старался, — ответил Тэхён с достоинством человека, который сделал три попытки и не сдался ни разу.       Юнги смотрел на него. На муку, оставшуюся на запястье — тонкую белую полосу, которую Тэхён так и не заметил. На старый свитер. На кольцо, которое по-прежнему казалось чем-то из волшебного сна.       Вечером, когда Тэхён задремал — сначала в кресле, потом каким-то образом переместившись на кровать, так и не проснувшись, Юнги лежал рядом в сумерках и смотрел в потолок.       Усталость дня осела в нём непривычной тяжестью: бесконечные поздравительные звонки, которые они с Тэхёном принимали вместе, сидя плечом к плечу — Юнги отвечал коротко, Тэхён заполнял паузы теплом.       Потом часовой видеозвонок с родителями, которые собрались в Тэгу и наперебой пели — фальшиво, радостно, до слёз. Тэхён плакал открыто. Юнги — нет, но что-то сжалось внутри и не разжималось.       Он целовал Тэхёна украдкой, ласкал между звонками, строил планы на год и дальше. Радовался тому, что его «навсегда» рядом и тает в его объятиях.       Хороший выдался день. Тридцать три года. Возможно, он запомнится надолго. Возможно, в этот раз будет больше смысла, чем у предыдущих дней рождений. По крайней мере, Юнги очень на это надеялся.       Юнги вслушивался в тишину дома. Тэхён дышал ровно, одна рука раскрыта на простыне, как будто что-то отпустил во сне.       Постепенно мысли перетекли к событиям последнего времени, к двойным воспоминаниям, которые всё ещё беспокоили его. Юнги подумал о красном бархатном календаре, который лежал в кладовке. Там же, где его оставили. О том старике. Шансе, который не умещался ни в одно объяснение, которое Юнги пробовал придумать.       Что-то забилось внутри. Острое желание... нет — жгучая потребность. Ему нужны были ответы. Не завтра. Не когда-нибудь.       Сегодня.       Пока темнота ещё держала его. Пока этот день не закончился. Пусть это была не дуга их отношений. Но он вдруг понял со всей ясностью, что этот его день рождения — тот день, когда он сможет получить ответы. Потом ему придётся смириться с неизвестностью. И от этой мысли Юнги передёрнуло. Он не хотел бы такого ни себе, ни Тэхёну.       Осторожно выбравшись из-под одеяла, он поцеловал Тэхёна в висок — тот даже не пошевелился. Оделся в темноте.       Прошёл мимо кладовки, остановился.       Постоял.       Потом открыл дверь. Нашёл на ощупь — за курткой, под чем-то мягким — адвент-календарь. Бархат был пыльным и странно тёплым.       Он уже стоял посреди коридора с календарём в руках, когда появился Тэхён.       Босые ноги. Сощуренные со сна глаза.       Взгляд, который не был удивлён — только тих и немного укоризнен, как у человека, который всё понял ещё до того, как проснулся.       — Хочешь сбежать?       Юнги опустил взгляд на календарь.       — Просто хочу найти ответы, — он помолчал, не зная что добавить, и всё же продолжил. — Что-то во мне не верит, что это просто жизнь. Что так бывает…       Тэхён молчал несколько секунд.       Потом подошёл, взял его лицо в ладони — нежно, как берут что-то хрупкое. Вытер щёки, которые Юнги не заметил, как намочил слезами.       — Тот старик, — сказал он.       — Да?       — Нам нужно его найти.       — Тэ... не знаю, получится ли…       — Найдём! — убеждённо сказал Тэхён и взял календарь из рук Юнги. — Мне тоже нужны ответы. Не потому, что боюсь, что те сорок три дня были правдой, просто хочу понять: что это было? существует ли та другая версия? что это значит? Для нас обоих.       Последние слова он произнёс тихо.       — Я хочу пойти с тобой. Мы ничего не потеряем. Если всё придумалось, просто погуляем по Инсадону в твой день рождения. Может даже найдём столик в каком-нибудь уютном кафе.       Юнги смотрел на него. На это лицо — сонное, но спокойное. На кольцо.       — Ладно, — кивнул он. — поедем вместе.

      Они оставили машину на парковке в Инсадон и дальше пошли по неровной брусчатке. Тэхён держал Юнги за руку.       — Вот здесь я свернул, — сказал Юнги на развилке — туда, где переулок уходил в сторону, подальше от вывесок и толп людей.       Там было тише. Фонарь качался над воротами чьего-то дома. Ветер чувствовался снова — не зимний уже, но ещё помнящий холод.       Юнги совсем не помнил. Шёл медленно. Скорее интуитивно, чем по памяти. Тэхён не торопил. Шёл рядом, сжимая свободной рукой красный бархатный адвент-календарь.       К их удивлению магазинчик нашёлся достаточно быстро. Между двумя современными зданиями. Узкий фасад, выцветшая вывеска с иероглифами, окна запотевшие изнутри, как будто там что-то дышало. Дверь скрипнула точно так же, как тогда, в декабре. Юнги стало не по себе.       Внутри пахло старой бумагой и чем-то сладковатым, почти знакомым. Пожелтевшие плакаты, беспорядочные стеллажи, автомат с горячими напитками в углу — всё на своих местах, всё неподвижное, как сцена, которую не разбирали.       За прилавком никого не было.       — Есть кто? — позвал Тэхён.       Тишина. Потом тихие шаги из глубины, из-за стеллажей. Старик появился медленно — толстые очки, хриплое дыхание, взгляд человека, которого давно ничем не удивить и которому это нравится.       Он посмотрел на Юнги. Потом на Тэхёна. Потом снова на Юнги — и что-то в его взгляде прояснилось, как будто сложилось сложное уравнение.       Улыбнулся. Морщинки разбежались от уголков глаз.       — Ты вернулся, — сказал он. — И не один.       — Не один, — подтвердил Юнги. Старик перевёл взгляд на Тэхёна. Долго смотрел — так, как смотрят на что-то, что очень хотели увидеть и немного боялись не увидеть.       — Значит, справился.       — Он справился, — сказал Тэхён ровно. — Но у нас есть вопросы.       Старик кивнул. Потёр ладони — неспешно, как человек, у которого вдруг появилось время.       — Заварить чай?       Тэхён вопросительно взглянул на Юнги.       — Было бы хорошо, — ответил тот за них обоих.       Чай был дешёвым — из пакетиков, в бумажных стаканчиках, которые обжигали пальцы если держать неосторожно. Старик принёс их на пластиковом подносе вместе с тарелкой домашнего печенья. Пригласил за шаткий пластиковый стол в глубине магазина — там, где стеллажи расступались и образовывали небольшой закуток, почти уютный, с жёлтым светом настольной лампы и запахом старых книг со всех сторон.       Тэхён взял одно печенье.       Откусил.       Юнги смотрел на него и вдруг подумал, что это бесстрашие — основа характера Тэхёна. Он не боится рисковать, доверяя людям, и это рождает уважение и любовь к нему. А в той жизни, в реальности которой Юнги теперь не был уверен, он подавлял в Тэхёне именно это бестрашие, пытаясь обезопасить его и делать всё идеально. Но при этом до невозможности неправильно. До невозможности больно. И всё же Тэхён оставался рядом с ним. Оставался больше четырёх лет...       Было невыносимо жаль, что он был так слеп тогда, что принимал доверие Тэхёна как нечто само собой разумеющееся. Это нельзя было забирать или пытаться исправить, переписать. Тэхён был прекрасен таким, какой есть.       Старик не прерывал его наблюдения, как будто присоединившись к его размышлениям. Тэхён смущённо закашлялся под их взглядами.       — Кажется, у вас были вопросы, — сказал он.       Юнги посмотрел на пальцы Тэхёна, с доверием сжимавшие его ладонь. Длинные красивые пальцы, украшенные их фамильным кольцом. И если ему, в отличие от Тэхёна, нужно было набраться храбрости, то тепло родной ладони, было тем самым толчком.       — Мы... — в голове носилось множество вопросов, — я...       Тэхён взял его руку и прижал к своей щеке, ободряюще заглядывая в глаза.       — Что это было? — сказал Юнги наконец. — Я поменял прошлое — или мне только привиделось это?       Старик не спешил отвечать. Молчание затягивалось. Но это почему-то не давило. А как будто было правильным. Как будто в этом молчании было много смысла. Что оно рассеивало всё то пугающее, что успел напридумывать себе Юнги за последнее время.       — А это важно? — спросил он через пару минут.       Юнги кивнул, всё ещё всматриваясь в лицо Тэхёна.       — Почему?       Удивлёный Юнги перевёл взгляд.       — Потому что если я создал эту жизнь, — сказал он, медленно подбирая слова, — если я возвращался в прошлое и изменил те ситуации, и получил всё вот это — тогда Тэхён живёт в том, что я для него придумал. Не в своём выборе. В моём.       Помолчав недолго, чтобы собраться с духом и впервые озвучить те мучительные слова, что сжигали его нутро уже который день, он продолжил:       — Там, где у него был выбор, он ушёл... — Тэхён поцеловал его ладонь, сжал обоими руками, пытаясь забрать хоть частичку боли, что сквозила в голосе Юнги. — И, наверно, уйдёт сейчас. Ведь я и тогда не замечал, что делаю что-то неправильно.       Старик внимательно смотрел на него, как будто пытаясь уловить, что скрывается за этими словами.       Потом перевёл взгляд на Тэхёна — долго, внимательно.       — Ты тоже хочешь что-то сказать, — произнёс он.       Тэхён молчал несколько секунд, и в этом молчании было что-то, что Юнги не решался читать, — что-то плотное, тихое, уже решённое. Он не отнимал руки — боялся, что это может значить настоящий разрыв.       — Хочу, — сказал Тэхён, наконец. — Но сначала — спросить.       Старик кивнул.       — Вы знаете, что было бы, — сказал Тэхён ровно, — если бы не было никакого календаря. Если бы я ушёл — и всё. Что было бы дальше.       — Не знаю, — сказал старик. — Но могу предположить, видя вас сейчас вместе.       — Можете рассказать? Пожалуйста.       Последнее слово прозвучало как молитва, от чего старик как будто опешил.       — Зачем тебе? — спросил он. — Ты же и сам всё знаешь.       Тэхён молчал секунду.       — Знаю, — сказал он. — Но хочу, чтобы Юнги услышал. От кого-то другого. Ведь он верит, что мог лишить меня выбора, и что я здесь не совсем по своей воле.       Старик смотрел на него с тем выражением, которое не было ни удивлением, ни одобрением, а чем-то старше и тише.       — И всё же, скажи сам, — произнёс он наконец. — Ты скажешь точнее, чем я. А я засвидетельствую.       Тэхён поставил стакан. Повернулся к Юнги — не целиком, но достаточно, чтобы смотреть на него прямо, и в этом взгляде не было ни тени осторожности — только открытость, та самая, которая каждый раз была как удар в грудь, потому что Юнги думал, что не заслуживает этого.       — Не могу представить как, но если бы боль между нами стала такой огромной, что уже вредила бы нам обоим, думаю, я мог бы уехать к родителям, — сказал он. — Сначала. Мне нужно было бы куда-то, где меня знают не через тебя.       Юнги не говорил ничего.       — Я бы, наверно, злился, — продолжил Тэхён. — Долго. Не только на тебя — на себя тоже, потому что позволил разрастись этой боли. Я знаю, что часто умалчиваю о том, чего хочу, что умею быть удобным, умею делать вид, что всё нормально, пока меня не начинает раздирать изнутри. Юнги-а, к этому не ты меня приучил. Это было задолго до тебя.       Тэхён погладил его скулу, незаметно смахивая слёзы, которые сам Юнги не чувствовал. Он выглядел, как потеряный котёнок, тыкающийся в родную ладонь. Ему надо было. Страх, сжимавший внутренности в узел, отступил немного. Совсем чуть-чуть.       — Скорее всего, я бы пошёл к психологу, — сказал Тэхён. — Не сразу, но пошёл бы. Либо сам бы додумался, либо родители настояли бы. Разбирался бы, почему я мог превратить «Юнги доволен» в условие своего существования.       Он помолчал.       — Я и сейчас иногда так делаю. Но и ты тоже. А ещё мы не во всём соглашаемся друг с другом. И даже ругаемся. И злимся. Но, думаю, это нормально, ведь мы всё равно засыпаем вместе. А если бы всё было, как ты рассказывал, если бы твой перфекционизм и моя податливость, разрушили наши отношения, всё же, я думаю, это не убило бы мою любовь.       Юнги смотрел на него — на это любимое лицо в жёлтом свете, на ясный, невозмутимый взгляд.       — А потом, через какое-то время, — продолжил Тэхён, и голос его стал чуть тише, — я бы начал думать о тебе. Без злости. Без желания вернуться. Просто думать. Вспоминать. Не то, что было плохого — это я бы уже отработал с психологом. А другое. То, как ты слушаешь музыку, например. Ты же весь меняешься. Думаешь, что никто не замечает, но я замечаю. То, как ты не умеешь принимать помощь и при этом так хочешь помогать сам. То, как ты иногда, когда тебе хорошо, просто молчишь, и в этом молчании всё.       Глаза застилали слёзы. Юнги не мог поднять взгляд, не мог поднять руку, вытереть слёзы.       — Ты — любовь всей моей жизни, — сказал Тэхён просто. Без украшений, без подготовки, как говорят о вещах, которые давно известны и в которых нет нужды сомневаться. — Не потому что первая. Не потому что единственная. Потому что с тобой я — это я. Не чья-то версия, не удобная версия — я. И я ни за что не хотел бы проживать свою жизнь без тебя. И мы нашли бы способ помириться, договориться. Возможно через год или дольше. Но точно смогли бы. Я это знаю так же точно, как знаю своё имя.       Старик сидел неподвижно. Не вмешивался.       — Я не чувствую себя лишённым выбора, — сказал Тэхён. — Я выбирал тебя тогда, в тот весенний день под ливнем из весенних цветов, и выбираю тебя сейчас. Даже если будет не просто. И это — мой выбор. Не твой. Мой. Примешь его?       Не в силах произнести ни слова, от сжавшего горло спазма, Юнги смотрел на него часто-часто моргая.       — Хён, — сказал Тэхён тихо. — Ты плачешь.       — Да, — только и смог выговорить Юнги. — Ничего...       — Не хочу, чтобы ты плакал. Не из-за меня.       — Я просто счастлив, — забывшись, Юнги потянулся к нему за поцелуем       Старик негромко кашлянул.       Они оба смущённо посмотрели на него.       — Жизнь всегда настоящая, — сказал старик просто, как нечто невероятно очевидное. — В любой своей версии. Та, которая была, и та, которая могла бы быть. — Он взял свой стакан с чаем, погрел ладони. — Календарь не давал тебе другой жизни, он дал возможность увидеть то, чего ты не умел видеть. Ты боялся потерять, и держал Тэхёна так крепко, что это его разрушало. Ты заботился о нём умом. Но не чувствовал его сердцем. Для этого нужна была боль. Не жестокость — просто так устроено человеческое сердце. Иногда нужна большая боль, чтобы оно расширилось, размягчилось и смогло вместить большую радость.       Он вздохнул, как будто и сам переживал такое.       — Почему я? — спросил Юнги. — Таких людей ведь много. Почему именно мне дали шанс увидеть?       Старик помолчал.       — Потому что ты пришёл сюда в два часа ночи, — сказал он, — замёрзший, с разбитым сердцем, без всякой уверенности. И думал не о себе. Ты думал — как же ему было плохо рядом со мной. Я всё сделал не так. Не «за что мне это», а «что я сделал не так». Так не часто бывает. В основном люди предпочитают винить другого, считая, что они сами были правы. До этого доходят не все.       — Получается, нет никакой другой версии нашей жизни, нас самих? — спросил Тэхён, когда старик замолчал. — Другого меня, который остался там?       — Нет, — сказал старик. — Нет никаких других. Есть один Мин Юнги, который очень любил и очень боялся. И один Ким Тэхён, который много любил и много терпел. И была точка — одна точка — в которой это могло сломаться окончательно. Могло. Но не сломалось.       Тэхён взял Юнги за руку.       Старик посмотрел на их сцепленные пальцы. На кольцо. На то, как Юнги — не сразу, но — сжал руку Тэхёна в ответ.       — Живите хорошо, — сказал он. — Не идеально. А по-настоящему понимая и принимая друг друга.       — А что будет с календарём? — Тэхён с любовью погладил бархатную коробку.       Старик посмотрел на коробку, на местами выцветшие снежинки.       — Что ж, кажется мне пришло время с ним расстаться. Я чувствую изменения, которые произошли с ним.       Юнги открыл крышу, показывая отпечаток небольшой радуги:       — Это?       Старик кивнул.       — Будьте ему хорошими хранителями. Возможно, когда-то и вы услышите мысли отчаявшегося человека, который хочет спасти свою любовь.       Он встал, давая понять, что разговор завершен. Тэхён взял календарь в руки, прижал его к груди.       — Мне будет жаль расставаться с ним, — прошептал он.       — Как и мне, молодой человек, как и мне.       — Можно мы будем иногда заходить? — спросил вдруг Юнги, получив две пары удивленных глаз. — Ну, мне бы хотелось.       Старик рассмеялся, похлопав его по плечу, а Тэхён всё же не удержавшись чмокнул Юнги в щёку.       — Обязательно приходите. Буду рад.

***

      На улице было холодно — резкий, чистый, мартовский холод, предвестник скорой настоящей весны.       Они шли по пустому Инсадону плечом к плечу. Тэхён не выпускал его руку.      Некоторое время молчали — не потому что не было слов, а потому что слова были всё ещё слишком близко к поверхности, и им нужно было немного осесть.       — Не идеально, — сказал наконец Юнги. — По-настоящему.       — Слышал.       — Это сложнее.       — Намного, — сказал Тэхён. — Потому что идеально — это план. А так — это когда план летит к чёрту, ты злишься, я молчу о чём-то важном, мы спорим, куда вешать картину — и всё равно засыпаем вместе.       Юнги посмотрел на него.       — Ты уже говорил это. Там.       — Нам не помешает повторить.       Юнги фыркнул. Тэхён засмеялся — негромко. Сеул спал. Городу не было до них дела, и всё же он не хотел шуметь.       Машина Юнги стояла там же, где они её оставили. Тёмная, знакомая. Юнги открыл двери, они сели. Тэхён положил календарь на колени, погладил бархат — задумчиво, медленно.       — Странно думать, что мы теперь его храним, — сказал он тихо.       — Да, — Юнги завел двигатель. — Но будет здорово помочь кому-то найти своё счастье. Если услышим кого-то, передадим.       Тэхён кивнул.       Юнги выехал на основную дорогу к Ханнамдону. Улицы были почти пустые. Город проплывал мимо. Знакомый. И в то же время другой.       Страх, который сидел под рёбрами последнее время, отступил. Дал место чему-то другому. Надежде, может быть. Или просто пространству, в котором можно дышать.       — Тэхён-а, — сказал он.       — М?       — Спасибо.       Тэхён протянул руку, погладил по скуле, затем сжал его пальцы на подлокотнике. Юнги подумал — не в первый раз, но, может быть, впервые по-настоящему осознанно, — что вот это тоже любовь. Не когда тебя понимают с полуслова. А когда тебе не нужно объяснять, за что ты благодаришь, и тебе просто отвечают — сжимая руку.       Через полчаса Юнги остановился у ворот их дома. Заглушил двигатель.       Юнги смотрел на знакомый силуэт — выгнутая черепичная крыша, тёмные окна, голые ветви вишен.       Дом.       Их дом.       — Наконец-то мы дома, — сказал Тэхён тихо.       Юнги повернулся к нему. Что-то сжалось в груди — не от страха, от благодарности, может быть.       Он отстегнул свой ремень безопасности. Потом Тэхёна. Прижался лбом ко лбу Тэхёна. Поцеловал.       Тэхён замер на мгновение. Потом притянул ближе, положив ладонь на затылок. Целовал так, как будто ждал этого весь вечер. Как будто знал, что Юнги нужно именно это — не слова, просто близость.       Они целовались нежно. Успокаивая друг друга, доверяя друг другу. Консоль между сиденьями мешала, но Юнги не отстранялся.       Когда они, наконец, оторвались друг от друга, у обоих блестели глаза. Тэхён провёл большим пальцем по его скуле.       — Пойдём, — прошептал он. — Холодно же.       Дома пахло деревом, остатками шоколада от утреннего торта, чем-то ещё, неуловимым, но таким уже родным.       Тэхён поставил календарь на полку — аккуратно, рядом с цветком и декоративным керамическим блюдцем.       Постоял, глядя на красный бархат.       Обернулся. Улыбнулся устало.       — Завтра найдём ему место, да?       Юнги не ответил. Под ярким светом в прихожей, он заметил тёмные круги под глазами Тэхёна. Вспомнил, что тот встал пять утра, готовил ему торт. А потом был сложный разговор, поздравления, на которые приходилось отвечать в основном Тэхёну. Недолгая попытка поспать, завершившаяся поездкой в Инсадон. Ещё один сложный разговор. Дорога обратно. И Тэхён ни разу не пожаловался, просто был рядом.       — Дай помогу снять пальто и обувь, — сказал Юнги, который уже сам переобулся в домашнюю обувь и повесил свою куртку.       Тэхён с благодарностью принял помощь. Но вот, чего он не ожидал, что Юнги подхватит его — одна рука под колени, вторая обнимает спину. Тэхён был тёплым и неожиданно лёгким.       — Позволь мне, — прошептал Юнги ему в висок. — Просто позволь.       Тэхён обнял его за шею. Уткнулся носом в плечо. Не сопротивлялся.       Юнги понёс его наверх. Ступени скрипели под ногами — третья, седьмая, девятая. Знакомые звуки их дома. Тэхён дышал ему в шею — ровно, тепло.       В спальне было темно. Лунный свет падал полосами на пол, на кровать, на стены.       Юнги осторожно опустил Тэхёна на постель. Заботливо стянул с него свитер. Потом футболку. Пальцы скользили по коже — по плечам, по груди, по животу. Бережно. Будто прикасались к чему-то драгоценному.       Снял с него брюки, бельё и носки. Поцеловал в лоб. Тэхён лежал с закрытыми глазами, дышал ровно. Почти засыпая.       Юнги укрыл его одеялом. Разделся сам — быстро, не включая свет. Лёг рядом.       Тэхён пошевелился. Нашёл его в темноте — инстинктивно, как всегда. Придвинулся ближе. Положил руку на грудь Юнги, прижался всем телом — бок к боку, нога к ноге.       — Люблю тебя, — выдохнул он сонно.       Юнги накрыл его руку своей. Сжал.       — Больше жизни.       Они лежали в тишине. Отдыхали. Юнги слушал дом вокруг — скрип балок, шорох ветра за окном, тихое дыхание Тэхёна рядом. Чувствовал тепло его кожи под ладонью. Вес его тела рядом.       Тэхён пошевелился. Устроился удобнее — нос уткнулся в изгиб шеи Юнги. Выдох — тёплый, медленный.       Юнги гладил его плечо большим пальцем. Медленно. Бессмысленно. Просто потому что хотел касаться.       Тэхён снова ткнулся в его шею — лениво, рассеянно. Губы задержались на коже чуть дольше. Потом ещё один поцелуй — ниже, в ямочку у ключицы.       Рука на груди Юнги скользнула вниз — по рёбрам, по животу. Не требовательно. Просто — касаясь. Изучая. Как будто Тэхён тоже хотел убедиться, что всё это реально.       От этой ласки Юнги напрягся. Усталость никуда не делась, но под ней проснулось желание. Эти пальцы, трогающие его, разжигали огонь, заставляли кровь бежать быстрее, будили жажду, несмотря ни на что. Острые иголочки пробуждающегося желания отзывались покалыванием в пальцах.       Он повернулся к Тэхёну. Нашёл его губы в темноте. Поцеловал — жадно, страстно.       Тэхён ответил. Приподнялся на локте. Рука скользнула по груди Юнги, по плечу, по шее. Вернулась вниз. Обхватила его возбуждение в кольцо пальцев. Вверх-вниз. Потом своё. Всё сонно, неспешно.       Руки блуждали — по спинам, по бокам, по бёдрам. Изучали знакомое, находили новое. Тэхён оторвался, тяжело дыша.       В темноте Юнги видел только силуэт, только блеск глаз. Тэхён медленно приподнялся. Сел на него — бёдрами на бёдра. Тёплый, реальный. Тело отозвалось. Кровь забурлила. Юнги положил руки ему на талию. Смотрел снизу вверх — на силуэт в лунном свете. На изгиб плеч. На волосы, падающие вперёд, закрывающие лицо.       Тэхён склонился. Поцеловал его снова — долго, глубоко, пока у обоих опять не перехватило дыхание. Не отрываясь, потянулся к тумбочке. Щелчок флакона раздался в ночной тишине.       Он выпрямился. Юнги видел, как он выдавливает смазку на ладонь. Как разогревает её между пальцами. Как наклоняется ниже.       Пальцы скользнули по всей его длине— влажные, тёплые. Юнги выдохнул сквозь зубы, бёдра дрогнули. Тэхён сжал крепче, провёл снова — неторопливо размазывая гель. Завёл втору руку себе за спину.       Юнги видел только силуэт. Только то, как напряглись плечи в свете из окна. Как качнулись бёдра над ним. Слышал дыхание — короткое, прерывистое. Тихий вздох, когда Тэхён проник в себя.       — Тэ...       — Тише.       Голос хриплый, сбитый.       Юнги сходил с ума от влажного ощущения пальцев на себе, от выгибающегося силуэта Тэхёна. От хлюпающих звуков. От того, как Тэхён тянул его за запястье. Себе за спину. Туда, где всё уже было горячо, влажно от смазки. Тэхён вздрогнул всем телом, когда пальцы Юнги проникли в него. Податливо качнулся. Ещё раз. Юнги нащупал комок нервов, ритмично погладил его в такт движениям Тэхёна.       — Пожалуйста, — выдохнул тот.       Юнги убрал руку. Одним толчком вошёл в него, выбив громкий стон.       Замер.       Влажный жар, обхватывающий со всех сторон, сводил с ума.       Юнги выдохнул — резко, сквозь зубы. Тэхён сжался вокруг него — горячий, тугой. Мышцы его бёдер дрожали под ладонями Юнги.       Мозг застилала жажда перевернуть их, вбиваться в него, быстрее, сильнее, глубже. Заставить его задыхаться. Кончить быстро. Вместе.       Но остатками разума, он тормозил себя, давая Тэхёну вести. Получать удовольствие так, как ему хочется.       Тэхён качнулся, чуть приподнявшись. И это крохотное движение рассыпало электрические импульсы по мышцам.       Потом ещё раз. Чуть выше, но всё так же медленно. И ещё. И ещё. Поднимаясь и опускаясь. Находя собственный тягучий ритм. Юнги держал его за талию — не направляя, просто наслаждаясь этим.       Лунный свет скользил по его коже, отбрасывал тени. Блики перед глазами.       Тэхён ускорился. Чуть сместился. Нашёл правильный угол. Застонал — тихо, в темноту комнаты.       Юнги не мог оторваться. Силуэт над ним двигался — голова откинута назад, спина выгнута дугой, руки упираются в его бёдра.       Красиво. До невозможности красиво.       Он сжал талию под ладонями. Толкнулся вверх — навстречу движению. Тэхён ахнул. Сжался вокруг него.       — Да... вот так...       Голос сорванный, едва слышный. Они нашли общий ритм. Не быстрый. Глубокий. Тэхён опускался, Юнги толкался вверх. Снова. Снова. Жар разливался по телу — от солнечного сплетения до кончиков пальцев. Пульс в висках. В ушах. Весь мир сужался до этого — до движения, до тепла, до Тэхёна над ним.       Тэхён застонал громче. Движения стали резче, отчаяннее. Юнги чувствовал, что он близко — по тому, как сжимается вокруг него, как дрожат бёдра, как сбивается дыхание.       Юнги толкнулся особенно глубоко. Тэхён вскрикнул коротко, сжался, выгнулся, застонал — долго, протяжно. Имя Юнги сорвалось с губ — как молитва, как призыв.       От ритмических сокращений Тэхёна, выдержка Юнги сорвалась. С хриплым рыком, он стал насаживать его на себя. Вены на предплечьях вздулись, поднимая Тэхёна.       Юнги кончил с рыком — долгим, оборванным на полпути. Глубоко внутри. Держа Тэхёна за талию так крепко, что наверняка останутся следы.       Едва он замер, Тэхён обмяк. Опустился на него всем весом. Тяжёлый, горячий, мокрый от пота.       Они лежали так. Отходя от долгого глубокого удовольствия. Дышали — рваными, неровными вдохами. Юнги гладил его по спине — с наслаждением. Чувствовал, как бьётся сердце Тэхёна.       Тот поцеловал его в шею и медленно откатился, устраиваясь спиной к его груди. Юнги обнял его, притянул ближе. Укрыл их пледом.       Лежал и слушал, как дышит Тэхён чувствовал, как мышцы под его ладонями иногда сокращаются от всё ещё гуляющих по телу волн наслаждения. Как тяжелеет его тело. Как тишина наполняет комнату — живая, тёплая.       — Тэхён-а, — прошептал он.       — М? — уже сонно.       — Завтра я проснусь, и ты будешь рядом.       — Угу.       — И мне уже тридцать три, — сказал Юнги в темноту.       — Тридцать три, — откликнулся Тэхён. — И через пятьдесят лет будет восемьдесят три. И ты так же не будешь давать мне спать.       Юнги фыркнул:       — Амбициозно.       — Такое... Давай спать, Юнги-а, — прошептал Тэхён.       Юнги прижался лицом к его затылку. Вдохнул запах — знакомый, родной, настоящий.       Закрыл глаза.       Засыпая, он думал о том, что сказал старик. Жить хорошо. Не идеально — по-настоящему.       Всё же, он был прав в том, что нечто зародившееся в день рождения Тэхёна продолжалось до его дня рождения. Но это было не концом. Это было началом.       Новым началом, в котором они будут не идеальны, но счастливы. В котором они будут ошибаться, злиться, мириться, любить друг друга — не из страха потери, а из выбора.       Каждый день.       Где-то внизу, на полке в прихожей, лежал адвент-календарь. Ждал. Возможно, когда-нибудь они передадут его дальше.       Но не сегодня.       Юнги уснул, держа Тэхёна в объятиях, зная — впервые по-настоящему зная, — что завтра он проснётся, и всё будет по-прежнему.       Не потому что он изменил прошлое, а потому что так они выбрали.       Оба.       И этого было достаточно.