Идеально неправильно

      Вот уже два месяца и девять дней Юнги был счастлив.       Не тем лёгким, воздушным счастьем, которое дарит случайный удачный поворот жизни, а тёплым, ощутимым всеми чувствами. Тем, которое хочется держать в ладонях и не отпускать. Тем, от которого немного кружится голова — как от запаха, который слишком хорош, и ты вдыхаешь глубже, глубже, зная, что всё равно не надышишься…       Вот уже два месяца и девять дней Юнги жил в страхе.       Не в том ужасном, сковывающем сердце и тело, когда невозможно дышать. А в том тихом, почти незаметном — как тонкая трещина в стекле, которая не мешает смотреть, но ты знаешь, что она есть. Что стоит сфокусировать взгляд, и ты поймёшь, что всё не то, чем кажется. Что стоит нажать чуть сильнее, и трещина станет глубже, разойдется по всей поверхности, ломая линии, искажая перспективу, делая очевидным, что ты живёшь во лжи. Но ты гонишь мелкий страх ежедневными заботами, работой, прикосновениями к тёплой коже. Он притворяется, что сдался. Но потом — когда яркая улыбка напротив, когда сияющие глаза, когда рука сжимает твою с той щемящей нежностью, от которой хочется плакать, возвращается предательским ударом. Покалыванием в груди. Шёпотом: ты же помнишь, что он уходил?       Вот уже два месяца и девять дней Юнги старался удержать момент.       Каждое утро — один и тот же ритуал. Просыпался, не открывая глаз. Прислушивался. К миру снаружи, к себе внутри, к пространству между. Дыхание рядом — ровное, глубокое, живое. Тепло его тела под одеялом — реальное, осязаемое. Тяжесть руки Тэхёна на своей груди — якорь, доказательство. Только убедившись распахивал глаза. И каждый раз — каждое проклятое утро — было мгновение, когда он боялся, что будет снова пустота.       Но Тэхён был рядом. Юнги тянулся, нежно целовал. Даже когда тот ещё спал, даже когда не мог почувствовать. Целовал висок, веко, уголок губ. Будто печатал на коже: я здесь, ты здесь, всё по-настоящему.       Бледное зимнее солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложилось бликами — на белую простыню, на смуглую кожу, на спутавшиеся отросшие волосы. Юнги смотрел, и думал, что ничего красивее в жизни не видел. Думал это каждое утро. Каждый день в этой новой, хрупкой, невозможной реальности. И каждый раз боялся потерять.       Вот уже два месяца и девять дней время шло для них по-другому: сонно, тягуче, сладко, как мёд. Дни текли медленно и не оставляли места ни для чего другого.       Только для них.       Только для любви. Той, что расцвела в новом доме с небывалой силой. Особенно в первую неделю, когда после пережитого путешествия с адвент-календарём чувства Юнги обнажились до предела, обострились до боли, и он словно завис между двумя мирами. Не замечая окружающего хаоса, далёкого от всякого совершенства, к которому стремился всю жизнь, он тонул в Тэхёне — в трепетной любви, что не могла надышаться им, налюбоваться, насытиться.       Однажды, после особо интенсивной близости, Тэхён сказал, упёршись расфокусированным взглядом в потолок, что если бы знал, какой переворот произойдёт с Юнги после помолвки, давно бы сам сделал предложение.       Юнги ничего не ответил. Просто нашёл губами ямочку над ключицей — там, где под кожей бьётся пульс — и пошёл дальше. Медленно. Выцеловывая влажную дорожку вниз по груди, по впадине между рёбрами, по напрягшимся заново мышцам живота. Он изучал это тело. Заново открывал каждый изгиб, каждую впадинку, каждое место, от которого дыхание Тэхёна сбивалось. Запоминал, повторял — как запоминают и повторяют молитву или заклинание, что должно защитить от всего на свете. Записывал в память текстуру кожи, солоноватый привкус пота, то, как мышцы отзываются на каждое касание губ.       На случай…       На случай, о котором даже не хотел думать. О котором думать было невыносимо. На случай, которого не было и не могло быть — потому что если допустить эту мысль, всё рухнет. Весь их хрупкий новый мир с распакованными коробками и совместным будущим рассыплется в прах.       Тэхён под ним вздохнул — глубоко, с надломом на вдохе, почти всхлипом — и Юнги почувствовал, как пальцы запутались в его волосах. Сжались. Не притягивая и не отталкивая. Просто держась за него, как за единственную точку в мире, который вдруг стал слишком зыбким.       Он прикусил острую тазовую косточку. Не больно, ровно настолько, чтобы остался след, которого никто кроме него не увидит. След на коже, написанный страстью. И двинулся ниже — к налившейся кровью горячей шелковистой плоти, к солоноватому запаху, от которого мутнело в голове и разжижались кости. Замирал от этого вкуса. От того, как Тэхён под ним — горячий, живой, его — рассыпается и воскресает заново. Как всё внутри него самого трепещет и желает высвобождения. Пепел и феникс. Смерть и рождение в одном вздохе.       Каждый день. Каждую ночь. Будто можно накопить, запасти впрок эти мгновения.       Будто это поможет, когда всё кончится.       Он знал, как это звучит. Иррационально. Параноидально. Как мысли человека, который живёт на краю — между настоящим и тем, чего никогда не было.       Кто-то мог бы сказать, что он был счастлив как вор. Юнги бы не стал спорить. Да, как вор — крадущий чужую жизнь, чужое тепло. Знающий, что рано или поздно придут и заберут награбленное. Но пока Тэхён был рядом, рассыпался под его руками, дышал в его шею, засыпал у него на плече с той доверчивой тяжестью, которая бывает только в глубоком сне, Юнги жил. Перестроил свою жизнь, перекроил маршруты, сдвинул всё, что можно сдвинуть. Только бы чаще быть здесь, в этом доме. Только бы не пропустить ни одного дня, ни одного утра, ни одного вздоха.       Это было безрассудно. Паническая жадность обречённого. Он знал об этом. Точно знал, но старался меньше думать. У него было два набора воспоминаний. И он выбирал те, где они с Тэхёном не расстались. Где он изначально был заботлив и поддерживал своего партнёра, не стремясь к совершенству. Был рядом, защищал, и получал в ответ столько же любви.       Но те другие воспоминания тоже никуда не исчезали. Как будто два фильма, снятые в одно время, но с разными сюжетами. И оба настоящие, и непонятно, какой из них твой.       В одном наборе — сорок три дня. Воспоминания, которые жгли. Те, от которых хотелось отвернуться, но они цеплялись за сознание, причиняя боль.       Холод, который он помнил. Тишина квартиры, в которой слишком много места. Одна кружка на сушилке. Телефон, который не отвечает. Пост в инстаграме о начале новой жизни. Ноябрь, декабрь. Сорок три дня с того утра, когда Тэхён ушёл, до той ночи после Инсадона.       Но существовал и другой набор воспоминаний — тёплый, живой, плотно уложенный в те же самые недели. В другом наборе — середина ноября.       Тэхён показывает ему телефон с фотографией дома — в середине какого-то разговора, между прочим, как будто это неважно. Они едут смотреть новый дом, не квартиру. Потому что могут себе позволить, потому что они успешная пара — популярный продюсер и успешный художник-дизайнер. И оба влюбляются с первого взгляда.       Снаружи дом выглядел как традиционный ханок — черепичная крыша с изогнутыми краями, каменный фундамент, деревянные колонны. Но внутри был тёплый пол, умный свет, огромные окна вместо бумажных перегородок. Полоска Хангана вдали. В отдельной пристройке — две студии: одна для музыки, другая для живописи, решили они. Был ещё маленький сад, где весной зацветут вишни и оживёт пруд с карпами кои. Кованные тигр и сорока на воротах. Латунный колокольчик в форме рыбки над ними.       Всё о чём они и не могли мечтать. Потом был месяц бумажной волокиты, нотариусы, подписи, ещё подписи, созвоны с банком, Тэхён потерял какой-то документ и нашёл только через три дня в кармане куртки.       И тридцатое декабря — тихий день рождения Тэхёна, помолвка среди коробок, потом переезд, новый год, новоселье, всё сразу и всё их.       Оба набора были настоящими. Дом был настоящим.       Юнги знал это — умом знал, что он сам переводил деньги, сам стоял в том кабинете у риэлтора и ставил подпись там, где показывала нотариус, — но знать умом и чувствовать сердцем это разные вещи, и сердце помнило боль от пустоты рядом.       Ханнамдон.       Он произносил это слово иногда — про себя, просто так, без повода. Ханнамдон. Они жили в Ханнамдоне. В доме с черепичной крышей и деревянными балками на потолке и садом, где весной будут цвести вишни, и с той полоской Хангана в окне — тонкой, живой, меняющейся в разное время дня.       Невероятно! Так же невероятно, что Тэхён рядом.       Когда Юнги наконец смог выпустить Тэхёна из объятий, он спросил, как они смогли позволить себе такой дом. Ведь в одном наборе памяти они копили просто на квартиру, а в другом на этом месте была лакуна — как будто это было несущественно. Но Юнги хотел знать.       Вернее, хотел услышать то, что уже знал.       Тэхён тогда посмотрел на него удивлённо — так смотрят на человека, который спрашивает очевидное.       — Хён, ты серьёзно? Мы же продали твою квартиру. И мою студию. Плюс родители поддержали. Плюс мой гонорар за кураторство Сеульской арт-недели. Плюс…       Он перечислял дальше, а Юнги слушал и понимал: да, это всё было. Он помнил эти события — смутно, как будто через мутное стекло, но помнил. Но в том другом наборе воспоминаний ничего этого не было. Там был только страх потери и шанс исправиться.       — Хён, ты куда улетел? — Тэхён погладил его по плечу.       — Никуда, — соврал Юнги и поцеловал его, чтобы не продолжать разговор.       Коробки из старой квартиры они разбирали до конца января. Дом наполнялся: книги нашли полки, посуда нашла шкафы, глиняный кот с Чеджу занял место на книжной полке и смотрел на них оттуда с невозмутимым видом, как будто всегда там и стоял.       Тэхён откопал старинную тоненькую ленту гирлянды, которую давно еще купил на соллаль 2023 года, и повесил её в гостиной в тот же день — криво, один конец выше другого, провисает в середине. Юнги видел это каждый раз и каждый раз не говорил ничего.       Синее абстрактное полотно, нарисованное Тэхёном к 1000 дней что они встречались, повесили вдвоём. Долго выбирали место, Тэхён отступал на несколько шагов, наклонял голову, говорил: «Чуть левее», потом «Нет, обратно», потом «Стоп, вот здесь». Юнги держал полотно и сдвигался то вперёд, то назад вдоль стены. Не раздражался.       Это тоже было новым.       Во всем этом первом месяце — в этих медленных, сонных, зимних днях — было что-то, чего раньше не было. Не острое, не драматичное. Просто — пространство. Между ними стало больше воздуха — не пустого, а того, в котором можно дышать полной грудью.       Юнги не знал ещё, откуда это.       Не думал об этом.       Просто жил — в новом доме, с новым небом за очень большими окнами, рядом с человеком, которого знал почти пять лет и которого теперь открывал заново.       Самым милым и удивительным открытием было, что Тэхён напевал разные мелодии, когда мыл посуду. Без слов, негромко, рассеянно — просто звук, который он издавал, когда был доволен. Когда Юнги впервые услышал это, замер в дверях кухни.       Стоял и слушал.       Думал: «Я не знал этого про него. Почти пять лет вместе и не знал».       И думал ещё: «Сколько всего я не знаю. Сколько таких маленьких, тихих, своих вещей у него есть, которые я пропускал, потому что был занят следующим, потому что думал о работе, потому что считал, что у нас ещё будет время, чтобы делать всё правильно, идеально».       А время утекало, и всё казалось зыбким в зимнем свете. Юнги ценил эти крупицы, но каждый раз с замиранием сердца распаковывал коробки с надписью «разное». Кажется в одну из таких он и запихнул адвент-календарь. Но каждый раз его страхи оказывались напрасными.       Последнюю коробку Юнги вскрыл сам, пока Тэхён был в душе. Ужасно боялся, но вытащил только несколько старых журналов, театральные программки, старые открытки, зарядник непонятно от чего, кашпо, которые он не помнил.       Дошёл до дна.       Больше ничего.       Он смотрел в пустую коробку секунду. Потом ещё.       Никакого красного бархатного календаря.       Никаких семи дверец.       Он сложил коробку. Убрал в угол. Сказал себе: «Вот. Всё. Просто ноябрь, дом, бумажная волокита, переезд. Просто ты придумал — от стресса, от страха, от того, что слишком много всего навалилось сразу».       Тэхён вышел из душа с полотенцем на голове.       — Разобрал?       — Разобрал.       — И что там было?       — Ничего особенного, — ответил Юнги.       Но в груди что-то сжалось. Потому что отсутствие календаря не облегчало — наоборот. Если его не было, значит, он действительно придумал всё. Сорок три дня боли. Старика. Путешествия в прошлое. Исправления.       Значит, он просто сошёл с ума.       Он записался к психологу. Пришёл, сел, сказал: у меня есть воспоминания, в реальности которых я не уверен. Она не удивилась — просто спросила, какие. Он рассказал. Не всё. Достаточно.       Она слушала, делала пометки. Потом сказала спокойно: острый стресс иногда создаёт очень убедительные ложные воспоминания. Особенно если человек долго подавлял тревогу. Особенно если в жизни происходило много всего сразу — большие решения, страх потери, переезд.       — Это звучит логично, — сказал Юнги.       — Соглашусь, — сказала она. — Вы перфекционист. Вы боитесь ошибок. И ваш мозг мог создать сценарий «что было бы, если бы я всё испортил» настолько детально, что вы поверили в него.       — Но это так реально, — Юнги сжал подлокотники кресла. — Я помню запахи. Температуру воздуха. Вкус того чая в магазине.       — Память не видеозапись, — мягко сказала она. — Она конструируется каждый раз заново. И если вы много думали о потере Тэхёна, мозг мог достроить детали.       Он ходил три раза. Потом перестал — не потому что не помогло, а потому что помогло достаточно. Достаточно, чтобы перестать ощупывать тот второй набор воспоминаний каждое утро. Достаточно, чтобы не вздрагивать от каждого случайного образа — холод без шарфа, одна кружка, тишина с формой.       Чувства иногда всё ещё говорили другое. Сердце не соглашалось — помнило слишком точно, слишком физически, теми деталями, которые не придумываются. Но он научился подавлять это.       «Переизбыток эмоций. Стресс. Мозг, который не справился и придумал страшное».       Постепенно — свыкся.       Как свыкаются с мыслью, что неправильно помнишь что-то.       Дни шли. Они обустраивались — медленно, без плана, без прежней аккуратной системы, в которой каждой вещи заранее было отведено место. Тэхён предлагал, Юнги соглашался — или не соглашался, но без того старого «нет, надо правильно», без той привычки знать лучше.       В отличие от той квартиры, что жила в памяти Юнги, это был не идеальный дом.       Здесь на книжной полке глиняный кот с Чеджу соседствовал с томом Борхеса и засохшим апельсином, который Тэхён забыл там неделю назад. Кривая гирлянда так и висела криво — никто не поправил. Пахло красками из гостиной, кофе из кухни и иногда — когда Тэхён готовил что-то сложное — чем-то подгоревшим.       Юнги любил эти запахи. Все три. Каждый по отдельности и все вместе.       До середины февраля ничто не напоминало, что всё могло быть иначе. Юнги привыкал. Они вместе ездили на работу, вместе возвращались. Встречались с друзьями, обещали пригласить всех на цветение вишни.       — А пока хотим побыть вдвоём, — говорил Юнги, и Тэхён, доверчиво прижимаясь, кивал.       Чонгук с Чимином ворчали, Намджун с Джином понимающе улыбались, и только Хосок строил грандиозные планы, обещая притащить всех коллег. Родители тоже не торопили — им самим хотелось увидеть цветение вишни в Ханнамдоне.       Юнги почти расслабился. Почти перестал считать дни вместе.              И тогда случился тот субботний вечер.       Гостиная, жёлтый свет гирлянды. Тэхён лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, голова — у Юнги на коленях.       — Странно, — сказал он вдруг.       — М?       — Смотрю фотографии с дня рождения Чимина. — Показал экран: групповое фото, яркий свет, все вместе. — Вот же ты. — Перелистнул. — И здесь тоже.       — Ну и?       — Не знаю. — Между бровей залегла лёгкая морщинка. — Такое ощущение, что я помню этот день… иначе. Как будто ты не смог приехать из-за какой-то презентации. Странно, да?       Сердце Юнги пропустило удар. Рука, что перебирала волосы Тэхёна, замерла.       — Но ты вот, — продолжал Тэхён спокойно, — на каждой фотографии. Значит, был. Просто я устал, наверное. Бывает же.       Повернул голову, посмотрел снизу вверх:       — Что замер?       — Ничего, — голос вышел чужим.       Тэхён прищурился:       — Хён, ты какой-то странный.       — Тоже устал.       — Уверен?       — Много работы.       Ещё секунду Тэхён всматривался в его лицо, потом закрыл глаза. Устроился поудобнее.       А Юнги сидел неподвижно и думал: «Он тоже помнит. По-другому, размыто — но помнит».       Значит, это не только у него.       Значит…       Он прогнал мысль. Убрал со лба Тэхёна светлую прядь.       За окном шёл снег. Ложился на черепичную крышу, на голые ветви вишен, на застывший пруд в саду.       Юнги смотрел на снег и повторял про себя: «Всё нормально. Всё нормально».       Бывает, что плохо помнишь. Бывает, что мозг путает, дорисовывает, заполняет пробелы.       Бывает.       Всякое бывает.       В конце февраля Тэхён нашёл три забытые коробки. Неведомо как оказавшиеся в кладовке. Они стояли в дальнем углу — за зимними куртками, за коробкой с инструментами, которую так и не разобрали. Тэхён полез за чем-то и обнаружил их, позвал Юнги:       — Смотри, оказывается мы не всё разобрали.       Юнги пришёл. Посмотрел.       Три коробки. Заклеенные. Маркер Тэхёна на каждой: «Разное», «Кухня. Старое», «Не срочно».       — Откроем? — спросил Тэхён.       — Давай, — сказал Юнги.       Первая — кухонная мелочь, формочки для льда, термокружки. Вторая — старые журналы, пара книг, зарядники.       Тэхён взялся за третью.       Юнги стоял рядом и смотрел, как он разрезает скотч. Смотрел на движение рук. На нож, проходящий по ленте. На то, как Тэхён откидывает клапаны.       И вдруг — ещё до того, как увидел — почувствовал.       Что-то холодное прошло от горла вниз.       Тэхён вынул что-то. Повертел в руках.       — О. Красивый.       Красный бархатный адвент-календарь. Потёртый на углах. С золотыми снежинками, некоторые из которых стёрлись. И семь маленьких дверец — все открытые, все пустые.       — Откуда он у нас? — спросил Тэхён.       Воздух в кладовке стал другим. Плотным. Юнги почувствовал это горлом — не болью, чем-то похожим на то, что бывает, когда слишком долго задерживаешь дыхание. Он смотрел на красный бархат в руках Тэхёна и думал: два месяца. Два месяца он убеждал себя, что придумал. Ходил к психологу. Слушал про ложные воспоминания. Свыкался…       А это лежало в кладовке.       — Юнги-а?       — Я сейчас, — сказал он.       Вышел.       В гостиной было светло — февральский полдень, низкое небо, сад за стеклом.       Юнги дошёл до окна и упёрся лбом в стекло.       Холодное. Он прижался сильнее — щекой, потом лбом — и смотрел на сад. На голые ветви вишен. На пруд, который ещё не видел карпов. Тэхён говорил: весной. Говорил про то, какие виды лучше, говорил про температуру воды, про то, что карпы живут десятилетиями и переживают хозяев. Это его радовало, почему-то именно это его радовало больше всего.       Весной будут карпы.       Весной вишни зацветут.       Весной.       «Дыши, — сказал он себе. — Смотри на сад. Ты знаешь этот сад. Ты исходил его вдоль и поперёк. Это было. Это настоящее».       Сердце не слушало.       Оно делало что-то своё — быстрое, неровное, с теми пропущенными ударами, которые физически не опасны и от которых всё равно холодеет. Юнги знал эти симптомы. Знал их слишком хорошо — то, как начинается паническая атака, то, как нарастает, то, как в какой-то момент тело перестаёт быть твоим и начинает жить только своим страхом.       Он посмотрел на руки — тоже слегка дрожали. Раскинул их и прижал к стеклу.       Холодно.       «Холодно, — повторил он про себя, — твёрдо. Ты чувствуешь? Вот оно. Вот стекло. Вот февраль за ним. Вот сад».       За стеклом — пруд. Пустой пока. Весной карпы.       Весной.       Дышать стало сложнее.       Не потому что не хватало воздуха — воздух был, он заходил в лёгкие, просто не оставался там, просто выходил раньше, чем нужно, и Юнги дышал быстрее, и от этого ещё быстрее, и он знал, что надо медленнее, он знал как это делается, он три раза сидел в мягком кресле у психолога и слушал — медленнее, через нос, задержать, выдох длиннее — и сейчас не мог.       Потому что это лежало в кладовке.       Потому что оно существовало.       Потому что значит — всё то тоже существовало. Сорок три дня. Одна кружка. Холод без шарфа в декабрьском Инсадоне. Старик с толстыми очками и домашним печеньем. Всё — не сон, не ложные воспоминания, не мозг, который устал.       Всё — правда.       А значит — тот Тэхён, который уходил, тоже был правдой. Тот Тэхён, который нашёл в себе силы сказать «Я задыхаюсь» — был правдой. И Юнги отнял это у него. Не спросив. Снова не спросив. Изменил прошлое, стёр его выбор, его уход.       Стекло под ладонями — холодное.       Сад — пустой.       Юнги закрыл глаза и почувствовал, как мир сужается.       Тэхён нашёл его там, прилепившимся к стеклу как рыбка в аквариуме. Как рыбка, которой давно не обновляли воду, и которая задыхается.       Тэхён встал за ним — вплотную, без зазора — и обнял. Не спрашивая ничего. Просто обнял — руки вокруг его груди, подбородок на плече, всем телом прижался к его спине — и Юнги почувствовал это тепло и почти застонал от него, потому что оно было настоящим, потому что это был живой человек, а не воспоминание.       — Дыши со мной, — сказал Тэхён тихо. Прямо в его ухо.       Юнги не мог.       — Дыши, — повторил Тэхён. — Вот так. — И вдохнул — медленно, намеренно громко, чтобы Юнги слышал — и выдохнул так же. — Со мной.       Юнги попробовал.       Не получилось с первого раза. Получилось со второго — неровно, с рывком на вдохе — и Тэхён не прокомментировал, просто дышал снова. Ровно. Медленно.       Раз.       Два.       Три.       Четыре.       Юнги взялся за его руки — стиснул пальцы и держался — и дышал. Постепенно. Медленнее. Сердце всё ещё делало своё, но уже тише, уже обычнее.       За окном сад.       Пустой пруд. Голые вишни.       — Это был не сон, — выдавил Юнги наконец. Голос вышел чужим.       — Расскажешь? — спросил Тэхён. Тихо. Без давления.       Но Юнги не мог. Он опять начал задыхаться. И снова они дышали вместе. Потом — когда воздух вернулся, когда паника отступила достаточно, чтобы можно было думать — Юнги почувствовал другое.       Не страх.       Не панику.       Острую необходимость доказать себе: это реально.       Медленно развернувшись в руках Тэхёна, Юнги смотрел не мигая, чувствуя, как схлынувшая волна паники высвобождает острое желание, скручивающееся внизу живота острой необходимостью разрядки. Прямо здесь. Прямо сейчас.       — Расскажу, — сказал он, притягивая Тэхёна к себе.       Тэхён не удивился. Просто обнял в ответ — крепко, молча.       — Расскажу, — прошептал Юнги, целуя его шею.       Не так, как раньше, не медленно и точно, а как будто не было ни времени, ни воздуха, ничего кроме этих изгибов, рук и тепла.       Тэхён отвечал и это было неожиданно, что он так отвечает, что он так же, что он тоже не держится. Что этот страх Юнги возбудил его тоже, что эти объятия, эта живое тепло нужно ему тоже.       — Юнги, — сказал он хрипло. По-другому, чем обычно.       Юнги зарылся носом в его шею и почувствовал пульс прямо под губами — быстрый, живой, настоящий — и сжал зубы на коже, и Тэхён под ним вздрогнул и запустил пальцы глубже в его волосы. Юнги тянул его одежду, и когда его ладонь наконец коснулась его кожи, горячей, живой, что-то острое перехватило горло. Ком, которому не дать имени. Боль, которую не залечить временем.       Неуверенность.       Неуверенность в себе. Будущем и настоящем.       Тэхён почувствовал. Взял его лицо в ладони. Поднял — заставил посмотреть на себя.       — Мы здесь, — сказал он. Тихо. Заглядывая прямо в душу. — Мы вместе.       И хватка острого кома боли, пережавшей горло, ослабла. Сердце снова забилось в неописуемом восторге от того, каким был Тэхён в это мгновение. Всё внутри Юнги содрогнулось от жгучего желания забыться, потерять контроль, раствориться в этом взгляде, расплавиться в этих руках, удостовериться в том, что всё это по-настоящему — не сон, не выдумка воображения, а реальность — выбивающая из привычного образа, заставляющая задыхаться, рассыпаться осколками и собираться заново.       — Позаботься обо мне, — прошептал он, глядя в расширяющиеся зрачки Тэхёна. И как будто этого было недостаточно, добавил: — Пожалуйста.       Тэхён замер на секунду — только на секунду — и что-то изменилось в его лице. Мягкость никуда не делась, но к ней добавилось что-то ещё. Решимость. Понимание.       Он поцеловал Юнги.       Медленно, глубоко.       Не разрывая поцелуя, потянул к дивану.       — Дыши, — сказал он снова, устраиваясь сверху, между его ног. — Просто дыши и смотри на меня.       Юнги смотрел.       На то, как Тэхён расстёгивает пуговицы на его рубашке — одну за другой, неспешно. На то, как его пальцы скользят по обнажённой коже — по груди, по рёбрам, по животу. Лёгкие прикосновения, почти невесомые. Как будто он собирает его по частям. Как будто проверяет, что всё на месте.       — Ты здесь, — шептал Тэхён, целуя ключицу. — Твоё сердце бьётся. — Поцелуй в грудь, прямо над сердцем. — Я чувствую его.       Юнги закрыл глаза, но Тэхён остановился:       — Нет. Смотри на меня.       Он открыл глаза.       Тэхён смотрел на него с той невыносимой нежностью, от которой хотелось плакать. Провёл большим пальцем по его нижней губе.       — Я здесь, — сказал он. — Никуда не денусь.       Он нежно целовал шею, плечи, грудь. Спускался ниже, оставляя влажную дорожку. Расстегнул джинсы, стянул их вместе с бельём. Юнги не сопротивлялся. Просто лежал, смотрел на него, таял от избытка чувств. От крепкой хватки рук на своих бёдрах. От горячего дыхание на коже. От нежных поцелуев и широких мазков языком. От того, как Тэхён берёт его в рот — медленно, до самого основания — и Юнги выдохнул, запрокинув голову.       — Тэ…       Тэхён не отвечал. Просто продолжал — размеренно, глубоко, с той самоотдачей, которая говорила громче слов: я здесь, я с тобой, ты в безопасности.       Юнги чувствовал, как напряжение уходит. Как тело перестаёт быть врагом и снова становится его. Как удовольствие накатывает волнами — не острое, а тёплое, разливающееся по венам медленным огнём.       — Не могу… слишком…       Тэхён оторвался, поднялся. Губы распухшие, влажные. Он провёл языком по ним, не отводя взгляда.       — Хочешь, чтобы я остановился?       — Нет, — выдохнул Юнги. — Господи, нет.       Тэхён улыбнулся — мягко, с обещанием — и потянулся за смазкой, оставшейся на журнальном столике с прошлого раза.       Юнги не помнил, когда в последний раз отдавал себя вот так — полностью, без остатка. Когда позволял кому-то другому вести. Быть тем, кто принимает, а не даёт. Или наоборот слишком остро помнил, ту просьбу Тэхёна, которую смог услышать благодаря календарю. Но сейчас не мог об этом думать. Сейчас он рассыпался от умелых рук и губ любимого человека, и когда пальцы Тэхёна скользили внутрь — сначала один, потом два — осторожно, терпеливо, разрабатывая, он понимал: это именно то, что ему нужно. Не думать. Не контролировать. Просто быть.       — Ещё, — попросил он хрипло.       Тэхён добавил третий палец, и Юнги выгнулся, хватаясь за спинку дивана. Слишком много, слишком хорошо, слишком…       — Дыши, — напомнил Тэхён, свободной рукой поглаживая его бедро. — Расслабься. Я не тороплюсь.       Он действительно не торопился. Двигал пальцами медленно, точно, находя ту точку внутри, от которой мир взрывался белыми искрами. Юнги скулил — негромко, сквозь стиснутые зубы — и Тэхён целовал его живот, пах, внутреннюю сторону бедра.       — Готов? — спросил он наконец.       Юнги кивнул, не доверяя голосу.       Тэхён убрал пальцы — Юнги застонал от пустоты — и устроился между его ног. Приподнял его бёдра, подложил подушку. Нашёл взглядом его глаза.       — Смотри на меня.       Юнги смотрел.       Тэхён входил медленно, давая привыкнуть, давая почувствовать каждый сантиметр. Юнги дышал — неровно, рывками, в такт толчкам — и чувствовал, как его заполняют. Как они становятся единым целым.       — Господи, Юнги, — выдохнул Тэхён, замирая полностью внутри. — Ты такой… так хорошо…       Юнги не мог ответить. Просто обхватил его ногами за талию, притягивая ближе, глубже.       Тэхён двигался медленно — не торопясь, как обещал. Выходил почти полностью и входил снова, каждый раз задевая ту точку, от которой перехватывало дыхание. Юнги цеплялся за его плечи, за спину, оставляя следы ногтей на коже.       — Быстрее, — просил он.       — Нет, — Тэхён поцеловал его. — Сегодня медленно. Хочу, чтобы ты почувствовал каждую крошечную мышцу, как она сокращается от наслаждения.       И Юнги чувствовал.       Чувствовал вес тела Тэхёна над собой. Чувствовал тепло его кожи. Чувствовал, как он двигается внутри — размеренно, глубоко, с той точностью, которая приходит не от знания, а от любви.       Чувствовал, как удовольствие нарастает — не резко, а постепенно, волна за волной, пока не становится невыносимым.       — Тэ… я не могу… сейчас…       — Можешь, — прошептал Тэхён ему в губы. — Расслабься. Я поймаю.       Юнги отпустил страхи, доверился.       Оргазм накрыл девятым валом — долгим, тягучим, накатывающим снова и снова. Он кончил между их животами, не прикасаясь к себе, только от движений Тэхёна внутри. Тэхён последовал за ним через несколько толчков — замер, вжимаясь глубже, выдыхая его имя как молитву.       Они замерли — Тэхён всё ещё внутри, тяжёлый и горячий сверху. Юнги гладил его по спине, по влажным от пота волосам.       — Спасибо, — прошептал он.       Тэхён улыбнулся — устало, нежно. Поцеловал в уголок губ.       — Всегда.       Они так и остались лежать на диване, с раскиданными повсюду вещами.       — Тебе лучше? — спросил Тэхён сонно, укрывая их пледом.       — Да, — Юнги накрыл его руку своей. — Гораздо лучше.       — Хорошо.       Тэхён закрыл глаза. Дыхание начало выравниваться.       Юнги лежал и смотрел на него. На приоткрытые губы. На ресницы, отбрасывающие тени на щёки. На родинку под глазом. И другую — на кончике носа.       «Я расскажу, — обещал он то ли себе, то ли Тэхёну. — Просто дай мне ещё один день. Один спокойный день, где мы просто вместе. Без паники, без страха, без календаря. Один день».       Тэхён вздохнул во сне, прижался ближе.       Юнги поцеловал его в лоб. Закрыл глаза.       «Расскажу. Найду слова. Завтра».       Но завтра было уже сегодня.       Потому что где-то в промежутке между концом февраля и тишиной незаметно наступило девятое марта.       Его день рождения.       Тридцать три года.       И он всё ещё ничего не рассказал.