Испытание холодом. Вторая часть

****

За неделю до выпускного в воздухе витало волнение. Нина и Света часами листали журналы в поисках платьев, спорили о причёсках и макияже. Вика слушала их, улыбаясь, но внутри чувствовала пустоту. Мамы не будет на этом важном дне. Не будет никого, кто с гордостью поправил бы ей фату или сказал: «Ты самая красивая». Эту пустоту заполнила Агафья. Соседка, ставшая для них с братом почти бабушкой после смерти матери, пришла к Вике с большим картонной коробкой, заботливо перевязанной лентой. — Вика, деточка, — сказала она, голос её дрогнул. — Твоя мама... Мария Петровна... она кое-что для тебя припасла. Давно. Ещё когда ты маленькой была. Сердце Вики замерло. Она осторожно развязала ленту и открыла коробку. Там, аккуратно сложенное в папиросной бумаге, лежало платье. Не современное, а винтажное, из тяжёлого шёлкового атласа цвета слоновой кости, с тончайшими кружевными рукавами и поясом из тёмно-зелёного бархата — точно в цвет её глаз. — Она сама его себе сшила, — тихо рассказывала Агафья, пока Вика, затаив дыхание, касалась ткани. — На свой выпускной в институте. Говорила, чувствовала себя в нём принцессой. И мечтала, что однажды его наденет её дочка. «Только, Агафьюшка, — говорила она, — Вике должно быть по-настоящему важно. Чтобы она чувствовала себя не просто красивой, а... волшебной. Как я тогда». Слёзы покатились по щекам Вики. Она прижала платье к лицу, стараясь уловить хоть намек на запах матери, но там пахло только лавандой и временем. В день выпускного Нина и Света примчались к ней, чтобы собираться вместе. Когда Вика вышла к ним в том самом платье, в комнате воцарилась тишина. Платье сидело на ней идеально, будто было сшито именно для неё вчера. Оно не было кричащим, но в его скромном покрое, в благородной ткани была такая вневременная элегантность, что рядом померкли все блестящие магазинные наряды. — Вик... — выдохнула Света. — Ты выглядишь... как из другой эпохи. Как королева. — Мамино, — просто сказала Вика, и её глаза снова блеснули от слёз, но на этот раз в них была светлая грусть и гордость. В школе царила предпраздничная суета. Фотографировались все. Вика с подругами смеялась, позировала с дурацкими лицами, ловила конфетти. Она чувствовала лёгкость, как будто мамин наряд действительно подарил ей немного той «волшебности». И тут, как тень, появился он. Кирилл. Он был в дорогом костюме, но выглядел натянуто и неестественно. Увидев Вику, он замер. На его лице мелькнуло неподдельное изумление. Он привык видеть её в простой одежде, а тут... она была неотразима. И совершенно недосягаема. Его эго зашевелилось. Он не мог допустить, чтобы она закончила школу, даже не оглянувшись на него. Он подошёл, натянув на лицо знакомую самоуверенную улыбку. — Вика. Поздравляю с выпускным. Ты... невероятно выглядишь. — Он сделал паузу, ожидая, что она смутится или покраснеет. Вика медленно повернула к нему голову. Её взгляд был спокоен и чист, как вода. В нём не было ни злости, ни боли, ни волнения. — Спасибо, — сказала она ровно, как будто он был просто одноклассником, с которым у неё никогда не было общих тем. — Слушай... — он понизил голос, пытаясь создать иллюзию близости. — Может, после... отметим? Только мы? Вспомним старые времена. В его голосе звучала фальшивая ностальгия. Он играл последнюю карту, уверенный, что её тронут воспоминания. Вика посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Не холодным, а... скучающим. Будто она видела его впервые и уже успела заскучать. Лёгкая, безразличная улыбка тронула её губы. Она медленно, почти нарочито медленно, приблизила к нему лицо. Кирилл замер. Его сердце ёкнуло. «Всё, — пронеслось в голове ликующий вихрь. — Сломалась. Не выдержала. Видит, какая я звезда, и хочет всё вернуть. Сейчас будет рыдать и просить прощения…» Самоуверенная, победоносная ухмылка расползлась по его лицу. Он даже слегка приподнял подбородок, приготовившись к поцелую, к её капитуляции. Их губы были в сантиметре друг от друга. Он уже чувствовал тепло её дыхания. И тут Вика сделала то, чего он не ожидал абсолютно. Она не отстранилась. Она... рассмеялась. Тихий, чистый смешок вырвался у неё прямо ему в лицо. Не истеричный, не нервный. А тот самый, счастливый смех, который секунду назад звучал в кругу её подруг. Смех над какой-то своей, внутренней шуткой. И этот смех был в тысячу раз обиднее любого оскорбления. Потому что он означал одно: в этот самый напряжённый для него момент, глядя ему в глаза, она думала о чём-то смешном. Он был настолько незначителен, что не то что не вызывал эмоций — он даже не мог удержать её внимание. Смех оборвался, но на её лице осталась та же лёгкая, непринуждённая улыбка. Улыбка человека, которому только что стало смешно. — Знаешь, Кирилл, — сказала она, и её голос звучал почти тепло, будто она делилась с ним забавным открытием. — Я только что поняла. Мне даже не больно. Ты — анекдот. Тот самый несмешной, про который забываешь, едва его услышав. — Она сделала паузу, и её улыбка стала чуть шире, почти сочувственной. — А теперь извини — меня ждут люди, с которыми мне действительно весело. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Она не просто отвергла его. Она девальвировала его. Весь его год лжи, вся его победа, его большая игра — всё это она свела к несмешному анекдоту, который даже не стоит памяти. И сделала это с улыбкой, с тем самым смехом, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с собственным ничтожеством. Кирилл остался стоять. Ухмылка сползла с его лица, оставив его пустым. Её смех и эта спокойная, весёлая улыбка жгли его изнутри сильнее любой ненависти. Она смеялась. Над ним. В лицо. И это значило, что битвы не было. Не было великого завоевателя и побеждённой королевы. Был клоун, над которым посмеялись и пошли дальше.

****

Осенью, в их деревню вошли мародёры. Пьяные солдаты ворвались в дом Агафьи, требуя денег и еды. Один из них, здоровенный детина, схватил Вику за руку. Та вскрикнула от страха и боли. И тут Михаил, до этого стоявший как статуя, бросился вперёд. — Отпусти её! — его голос прозвучал звеняще и не по-юношески. Солдат лишь хрипло рассмеялся и оттолкнул его. Михаил упал, ударился о стол, и что-то в нём щёлкнуло. Когда он поднял голову, в его глазах горел ледяной, нечеловеческий свет. Он вскочил и, даже не коснувшись солдата, просто посмотрел на него. Тот вдруг замер, его лицо исказилось гримасой ужаса, а потом он… начал рассыпаться. Его плоть и одежда превратились в серый пепел на глазах у всех. Воцарилась мёртвая тишина. Михаил с ужасом посмотрел на свои руки, потом на Вику, на перепуганную Агафью. В его взгляде была паника, отвращение к самому себе и решимость. — Прости, — прошептал он и выбежал из дома, растворившись в ночи. Его больше не видели.

****

Вика не вынесла двойной потери. Тоска подточила её изнутри, как червь. К зиме она слегла — доктор, покачав головой, диагностировал чахотку, ту самую, что забрала мать. Три дня она мучилась в лихорадке, кашляя кровью. Агафья не отходила от её постели. На четвёртый день, уже в больнице, Вика ненадолго пришла в себя. Она посмотрела в окно на хмурое небо, тихо улыбнулась, словно увидев вдали и маму, и брата, и навсегда закрыла глаза. Её тело уже готовили к похоронам в маленьком доме Агафьи, когда появился он — отец Герман. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось, хранило многовековое спокойствие. — Отдайте её мне, — сказал он, и его голос звучал так, что возражать было невозможно. — Я совершу обряд и приготовлю её к вечному покою. Так будет правильно. Агафья, разбитая горем, лишь кивнула. В подвале старой церкви, в кромешной тьме, куда не доносился ни один звук с поверхности, он совершил иной обряд. Острые клыки вошли в её шею, выпуская последние капли остывающей крови. Затем батюшка вскрыл свою собственную запястье и прижал его к её губам. Тёмная, старая как мир кровь вампира наполнила её. И тогда то, что было мертво, зашевелилось. Вика не дышала, но её сознание вспыхнуло с ослепительной, мучительной ясностью. Она чувствовала, как по её венам течёт не жизнь, а нечто иное — сила, холодная и безжалостная. Она слышала кровь отца Германа — в ней не было страха или боли, лишь тяжёлый, гулкий ритм бесконечности и безмолвные воспоминания о сотнях таких же ночей, таких же превращений. Она не была живой. Она не была мёртвой. Она была другой. Её глаза открылись. Зрачки расширились, впитывая мрак, делая его прозрачным. Она видела каждый выступ камня в стене, слышала, как вверху, в церкви, скрипит половица. А в горле пылала новая, всепоглощающая жажда — жажда тёплой, живой крови, единственного, что могло теперь поддержать это странное, ужасное существование. Отец Герман смотрел на неё, его глаза отсвечивали в темноте алым. — Боль ушла, дитя, — произнёс он. — Теперь ты свободна от неё. Как и я.