Из тысячи всегда узнает тебя

«Некоторые люди не лгут. Они просто выбирают, какое из имён сегодня безопаснее.»

— цитата, найденная в безымянном дневнике.

★★★

      — Я буду предельно коротка, — Далия смотрит прямо, не мигая, кажется, сосредоточенной лишь на нём, и Нилу от этого становится не по себе. — Скажи, Нил… от кого ты бежишь?             Простой вопрос, ни капли осуждения или удовлетворения. Сердце начинает быстро-быстро биться, точно в теле нерадивого хозяина тесно-тесно; он чувствует, как все восемь лет трещат по швам, а его оборона дрогнула из-за простого, но так неожиданного вопроса. Точно иголкой в цель.             — Я не понимаю, о чём ты, Линден, — срывается словно по инструкции, но на фамилии горло душит спазм.             Далии не шло быть Линден. Фамилия мягкая, нежная, тёплая — от неё чувствуешь сладость, стоит лишь сорваться с губ. У Нила сокомандница не вызывала эмоций, лишь дольку микроскопического интереса, что тут же тушился, стоило им пересечься взглядами.             У Далии они голубые, остекленевшие, как у куклы. Такие же, как были у матери…             — Правда? — брови тонкие ползут вверх, слишком карикатурно, чтобы не понять. Не поверила. — А мне кажется, ты прекрасно всё понимаешь, Джостен. Или предпочитаешь имя Кристофер Кеннеди?             Лампа над головой издевательски мигает, тени от этого в раздевалке ползут, нависают нечеткими силуэтами, а вышеупомянутый чувствует, как в горле пересыхает, а контроль уползает предательской слизнем из рук.             И лишь одно слово панически отбивается:      

Блять. Блять. Блять.

★★★

                   Пенсильвания каждого туриста встречала промёрзлым дождём — будь то лето или осень, не важно. Он стекал по крышам одинаковых домов, цеплялся между делом за провода, превращал улицы в длинные, отражающие небо коридоры. Туман здесь был не погодой — состоянием, меланхолией и прочей неслыханной дрянью.                     Ложился серой дорожкой низко, почти на уровне глаз, стирая границы между утренним и вечерним, между сегодня и вчера.              Серо было всё: асфальт, фасады, лица прохожих, привыкших не поднимать взгляд. Даже зелень выглядела уставшей, будто и не знала никогда о насыщенном пигменте.              И туристические брошюры, на удивление, не лгали — просто умалчивали, что эта серость не угнетает, а медленно приучает. К тишине. К одиночеству. К мысли, что здесь можно спрятаться от лишних слов.             Пенсильвания не старалась понравиться и уж тем более впечатлить. Она позволяла остаться — тем, кто не ждал солнца, тем, кто предпочитает всегда оставаться в тени.       Именно этого и ожидала Мэри: тут можно залечь и притаиться не меньше чем на месяц. Абрам же ничего не строил — всё как по сценарию: с места на место, с новыми именами, что ложатся с каждым разом всё правильнее и правильнее; поддельные документы, пули, свистящие опасно близко возле уха за любую оплошность.      

Беготня. Салки. Прятки.

      В конце концов, так он прожил последние пять лет уж точно. А дети быстрее адаптируются, чем взрослые. Вместе с этим росло и чувство неполноценности, что тут же в себе подавлял — ведь узнай, мать точно убьёт: вцепится больно-больно в шевелюру, точно стараясь вырвать клочок покрашенных на этот раз в блонд волос, и вставит любимому чаду мозги на место.                   Мотель тоже не сулил надежды и почти ничем не отличался от обычных домов — лишь вывеска над входом гудела и иногда гасла, но огромными буквами выводилось название «Тихий ручей».             Два этажа, вытянутое здание выцветшего песка, балконы с облупившейся краской и узкая парковка, где машины стояли слишком близко друг к другу, словно домино.                   Где-то за зданием и вправду журчала вода — в такт подпевая каплям погодной невзгоды, что встречались с асфальтом. Фоновая симфония, нагоняющая тоску с желанием зарыться под тёплое одеяло.                          Элеонора Кеннеди вышла, как всегда, первой, перед этим проверив липовые документы. Как и всегда — ровно, будто имя и документы действительно принадлежали ей. Кристофер Кеннеди невольно боковым зрением проследил и без лишних слов последовал за матерью послушным хвостом, после того как та огляделась и зашагала с идеально ровной спиной вперёд, натягивая сильнее капюшон куртки.       За столиком в администрации их встретила совсем уж молодая девушка. Крис был убеждён, что девчонка не старше его. На бейдже скромно было выгравировано: «Далия».       Тёмные волосы подстрижены неровно, собраны сзади в хвост, а спереди — прямая, тупая чёлка, доходящая до бровей. Щёки, что ещё полностью не заострились, обрамляли две пряди. Они то и дело лезли в глаза, но Далия их не поправляла. Лицо простое, без макияжа. Ничего броского — ни ярких черт, ни украшений. Глаза светлые, холодного голубого цвета, смотрят внимательно, почти не мигая, словно привыкли смотреть без какого-либо смущения прямо в глаза.       Одета она была просто: тёмная футболка, растянутая рубашка поверх, джинсы без всяких нашивок. Всё сидело удобно, не по размеру, будто куплено не для красоты.       Она показалась ему миловидной.                   Мысль возникла сама и тут же была отброшена — ненужная, неуместная и совсем уж дикая. Крис редко позволял себе такие оценки.       Далия взяла документы, пролистала их быстро и аккуратно. Взгляд на нём задержался на секунду дольше, чем требовалось, но без улыбки и без вопроса.             Он отвернулся первым, стал невольно считать окна, камеры и двери, оставаясь чуть позади своей матери, что позволила себе вежливую тонкую улыбку:              — На месяц, — после дополнила. — Может быть, на два.             Далия кивнула, отложив документы, и записала что-то в журнале, не отрывая руки, после потянулась к шкафу с ключами и так же безмолвно протянула ключ.             Элеонора первой взяла его, но по привычке тут же передала сыну, что чуть больше уделил внимание вещице, казавшейся тяжелее обычного.             — Комната шесть, — наконец подала свой голос, пока та возилась дальше, внося данные.             — Восемь, — поправил он машинально, сжимая ключ сильнее и засовывая руку в куртку.              — Шесть, — настояла на своём, сводя в недовольстве брови и вцепляясь глазами в него.             Тот тоже нахмурился, посмотрел на бирку, проверяя — может, он и вправду ошибся.             — Здесь шесть, — скорее для Элеоноры, чьи черты исказились в недоумении, прояснила более нейтрально. — Просто стёрлась нижняя часть.             — Спасибо, — бросила та и дёрнула сына за рукав.             Далия кивнула и, отведя взгляд, дала понять, что сухой разговор подошёл к концу.