Из тысячи всегда узнает тебя

«Что может быть лучше, чем время между ложью и её разоблачением?»

— Симпсоны (The Simpsons).

*****

— Ты побледнел, — подметила девушка, сунув руки в карманы шорт и склонив по-птичьи голову набок.       В отличие от Нила, каждый её жест и взгляд говорил о том, что она ничуть не переживает: для неё эта беседа была равносильна обсуждению погоды, тогда как для самого парня — целый ураган эмоций и желание исчезнуть, забыть об этом диалоге, сбежать, сменив в очередной раз личность.             Клапнул чуть заторможенно глазами, сжал руки до побеления костяшек и, сделав настолько незаметный, насколько позволял пытливый чужой взгляд, вдох-выдох, старался унять панику, что вряд ли сейчас чем-то поможет.             — Я не понимаю, о чём ты, — настоял на своём уже куда твёрже и, сузив глаза до щёлочек, продолжил: — А сейчас уйди. Напоминаю, что это мужская раздевалка.             — Я не уйду, пока кое-что не проясню, Джостен, — легко отозвалась та и, сделав шаг вперёд, продолжила: — Как только ты мне расскажешь, я оставлю тебя в покое.             — Не имею ни желания, ни времени продолжать с тобой диалог, — и, не собираясь дослушивать, закинул на плечо сумку, подавляя желание выскочить из раздевалки пулей.             — Хорошо. Попробуем по-другому, — донеслось ему вдогонку, и, собираясь уже потянуть на себя массивную дверь, прямо кирпичом врезалось следующее: — Ты неправильно держишь голову, когда врёшь. Точнее, склоняешь её чуть влево. Потому что правая сторона челюсти развита больше. Ты сжимаешь челюсть даже тогда, когда молчишь.             Тишина ударилась волнами о стены, и мир вокруг сократился до маленькой точки, что, подобно чёрной дыре, вбирала в себя всё живое с каждой грёбаной миллисекундой. Он мог вырваться из вакуума — просто хлопнуть дверью и оставить эту чокнутую тут одну.             Не облегчало ситуацию и продолжение:             — У тебя асимметричные скулы. Не сильно — миллиметра два, буквально. Но при ярком свете правая даёт более жёсткую тень. Поэтому ты чаще стоишь так, чтобы свет падал слева.             — Замолчи.             — Ты моргаешь реже, чем нужно. Не потому что не ощущаешь надобности, а потому что следишь. Привычка, да? За выходами. За руками. За тем, кто ближе и с возможностью уклонения в случае нападения.             — Я сказал, прекрати, — скрипнул зубами, но Далия его не слушала, упрямо продолжала, попросту не замечая либо добивая окончательно.             — Форма черепа вытянутая, затылок плоский. Ты в детстве часто спал сидя или на жёстком. Учитывая, что ты посещал отель в Пенсильвании, которым заведует моя бабушка, мне кажется, и мотели не были люксовыми. Это говорит об отсутствии мягкого матраса. Это не исправится, как бы ты ни старался скрыть. — Пауза, словно давая передышку. — Нос тебе не ломали. Ни разу. Ты его бережёшь. Как лицо в целом. Даже когда дерёшься — отводишь голову назад, а не в сторону. А вот на теле у тебя наверняка шрамы.             Он резко разворачивается, делает шаг — и тут же одёргивает себя, как от ошибки.      

      Нельзя. Нельзя. Нельзя.      

      Не пали себя. Просто уйди.             А Далия продолжает. Вот-вот — и, кажется, в усмешке растянет тонкие губы, но нет — н-и-ч-е-г-о в ней не меняется. Всё так же: минимум эмоций и ноль реакций. Лишь задумчиво оглядывает его, словно прикидывая, что могло не соответствовать её словам. От этого ещё поганее на душе. Уж лучше бы она торжествовала. Уж лучше бы боялась.             — Хватит, — голос срывается, и это в тысячу раз хуже крика. — Ты ничего обо мне не знаешь. Так что будь добра, засунь свои описания знаешь куда. Я Нил Джостен. Никакой-то там мальчишка, которого ты мне всё приплетаешь. А ты помешанная.             — Правда? — ничуть не обидевшись на оскорбление, та почти по-детски удивляется. — Я вполне достаточно о тебе знаю, Джостен. — Пауза, как бы между делом: — Твоя мать всегда стояла справа, а ты — чуть левее и позади. Прикрывали слепые зоны друг друга?             Всё внутри скручивается в мясо. Хочется открутить ей язык, но он, подобно самому лучшему мазохисту, лишь стоит и шумно дышит.             — У неё были слишком тонкие запястья. Такие, что вены проступали сразу, стоило напрячься. Она носила одежду на размер больше — не из-за привычки, а чтобы не цепляться за углы. И всегда держала плечи приподнятыми, будто ждала удара сверху.             Обычная, пугающе подробная констатация факта. Словно сказка.             — Волосы она красила сама, — продолжает Далия всё тем же тоном. — Неровно. Корни всегда отличались на полтона. Ты красил или она впопыхах? Одно из двух. Сейчас, например, ты красишь волосы, — кивает на него, стараясь разглядеть что-то в волосах. — Подтон рыжий выбивается. Твой настоящий цвет?             А Нил стоит — ни живой, ни мёртвый. Ненавидит её за голос. Себя — за то, что стоит и слушает. За то, что вообще позволил себе поверить в нормальность и связать себя с экси, с Лисами, со всем этим.             Прежде чем он осознаёт, тело срывается с места. Сумка падает с глухим шорохом на пол, пока пространство между ними схлопывается до смехотворного нуля.             Пальцы грубо впиваются в девичье запястье правой руки, чтобы не дала удара. Он прижимает её к шкафчикам, так что та ударяется затылком — грубее и громче, чем планировал. Далия не успевает ни вдохнуть, ни пискнуть: ладонь накрывает её рот — не чтобы задушить, а чтобы прекратить это безобразие. Но поток до жути правдивых фактов всё так же прокручивается в голове, дразня пластинкой.      

Умри или беги.

Беги или умри.

Убей или умри.

*****

      Дни текли неспешно, сливались в один снежный ком, который по утру растворялся, оставляя после себя лишь слякоть и глубокие лужи.             В отеле было тихо, но тишина не позволяла выдохнуть — лишь сильнее ожидать подвоха, прижимаясь спиной к спине с матерью, пока под подушкой заземляюще лежало дуло пистолета, что должно было, пусть и не спасти, но выиграть время.             Сигареты скуривались слишком быстро.             Крис понял, что они закончились, слишком поздно. Не успел сохранить несколько штук, выкурил сначала собственную заначку, чтобы Элеонора не заметила, куда пропадает больше трети пачки.             Узнает — обязательно по губам надаёт и заставит скурить всю. Пока сама балуется никотином ежедневно, будто тот затыкает все потребности в еде.             Больше всего раздражал сам факт, что он мог забыть.             Они редко выходили из номера — лишь на завтрак, обед и ужин. Но Крис стал чаще выходить, маяться, подмечать новое.             Он знал, что окон здесь пятнадцать, если считать балкончики. Дверей — десять. Полы деревянные везде, даже в ванной. Знал, что в холле сели часы и больше не тикают. Знал, что хозяйка отеля, Эстер, грозилась вычесть из зарплаты внучки, если та не отнесёт их к мастеру.             Далия отнекивалась из-за непогоды.             На второй неделе всё это приелось.             Крис вышел через служебный вход. В лицо ударил промёрзлый воздух и свет наконец-то ясного дня.             Сзади мотеля — узкий дворик. Мусорные баки. Потрескавшийся асфальт. Ручей за деревьями — не видно, но слышно.             И девушка. Сидела так, будто была здесь всегда.             Он подошёл. Девушку не сразу подняла взгляд и лишь вслух бросила:                   — Будешь сигарету?             Он кивнул.             И в этом простом жесте было слишком много согласия.             Пальцы соприкоснулись случайно — коротко, почти неуловимо. Крис машинально отметил мозоли на её коже, оставленные явно не офисной работой.             Далия чуть подвинулась, освобождая ему место, и, пошаркав в кармане джинсовой юбки, щёлкнула зажигалкой.             Пламя вспыхнуло резко, на секунду высветив её лицо снизу: тупая чёлка, тень под глазами, спокойный прикус нижней губы — привычка, не поза. Она поднесла огонь к его сигарете первой, даже не спрашивая, и только потом прикурила сама, коротко потянувшись и убрав зажигалку обратно в карман.             Крис затянулся слишком резко. Лёгкие отозвались неприятным восторгом, но он не поморщился.             Сел на край бордюра, оставив между ними расстояние.             Несколько секунд они просто курили. Далия всё так же задумчиво смотрела в никуда и, казалось, не собиралась продолжать разговор.             Крис зачем-то разрушил тишину первым:             — Давно куришь?             Вопрос был задан не из любопытства — лишь бы заполнить паузу.             — Иногда, — ответила она сразу, будто ожидала его. Окинула его взглядом и добавила: — Когда спокойно и нечем заняться.             Крис хмыкнул, вытянув ноги вперёд и разглядывая носки кроссовок.             — Обычно курят, когда тревога бьёт и дел по горло.             — Меня это не волнует, — пожала плечами и с чрезмерной аккуратностью стряхнула пепел.             Он проследил взглядом — и тут же мысли испарились, стоило пеплу коснуться влажного бетона.             — Ты здесь одна?             Бессмысленно. Он и так знал ответ. Стоило бы замолчать, докурить и вернуться в номер, пока мать не спохватилась. Но вопрос вылетел сам — с каким-то жалким желанием поговорить.             — С бабушкой.             — Родители?             — Погибли.             Крис стиснул зубами внутреннюю сторону щеки, пожалев о вопросе.1             Но Далия не изменилась ни в лице, ни в тоне. Словно сообщала о чём-то мимолётном, не стоящем удержания в памяти.             Она потушила сигарету о бордюр, поднялась и стряхнула пыль с юбки. Уже собиралась уйти, когда он бросил ей вслед:             — Я верну.             Она обернулась на секунду — коротко, внимательно посмотрела на него.             — Вернёшь, — кивнула скорее себе, чем ему.             И добавила тише, будто в пустоту:             — Все возвращают.             Массивная дверь захлопнулась за ней.